Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)
– О, Господи! – в отчаянии воскликнул Гудо. – Что на этот раз? Затмилось солнце? Море смыло города? Опять дьявол трясет землю? Моя в этом какая вина? Или заслуга? Я человек! Я просто человек!
– Теперь уже не просто, – нарочито спокойно ответил Даут.
– Кто же? – сжал губы Гудо.
– Для многих ты стал Махди, – Даут сложил руки на груди и почтительно склонил голову.
– Кто я? – трогая лицо и оглядывая руки, спросил тот, кого величали Шайтан-беем, и вскочил на ноги. – Что-то еще ужаснее императора всей нечисти?
– Нет! Нет! – поспешно замахал руками его собеседник. – Махди это….. Махди в исламе – последний приемник пророка Мухаммеда. Этот мессия… Масих[258]258
В Коране и сунне пророка Мухаммеда словом масих обозначается пророк Иса (Иисус).
[Закрыть]. Подобие Иисуса.
Гудо обреченно склонил голову и, не в силах устоять на ногах, едва дошел и свалился на топчан. Тут же у едва слышного голоса, что медленно повторял «Проклятие палача. Проклятие палача. Проклятие палача», присел на корточки Даут:
– Нет! Нет! Все не так уж и ужасно. Все наоборот. А ведь могло, и должно было случиться ужасное. И для тебя и, конечно же, для меня. Но Аллах спас нас. Аллах любит нас. Его милость безгранична, его воля не рушима. Так было ему угодно…
Неожиданно Гудо поднялся, сел на топчан, поставив ноги на песок, и уже спокойно спросил:
– Я тебе не друг и не враг. Я не хочу быть с тобою рядом, но и убивать не желаю. Хотя, наверное, если будет угодно Господу стану или тем или другим. Кем ты хочешь быть для меня – выбирай сам. А сейчас… Будь другом – поясни, что произошло и что будет.
– Охотно, – кивнул головой Даут. – С недавнего времени нам или вместе подняться до вершин Олимпа, или спуститься до дна ада. Мне уже пора идти, чтобы чуть прояснить, куда нас направит Всевышний. Но чтобы успокоить тебя и попросить кое о чем, я расскажу коротко о последних двух днях.
– Двух днях! – воскликнул в отчаянии Гудо. – Два дня… Таким беспамятством Господь еще никогда меня не наказывал.
Бывший тайный пес Орхан-бея с нескрываемым любопытством посмотрел на почерневшее от печали лицо «господина в синих одеждах» и после долгой паузы продолжил:
– Виной всему этот перстень. Сейчас я это точно знаю и понимаю, отчего и почему так случилось. Перстень на твоем пальце – это воля Аллаха. Всевышнего, если тебе это более по сердцу…
Гудо посмотрел на мизинец, на котором уже не было подарка Кэтрин, и, набирая голос, велел:
– Ты говорил прежде, что это перстень одной из жен вашего пророка. Продолжай.
– Да. Да. Это перстень Фатимы, но не жены, а дочери пророка Мухаммеда. Священная реликвия для мусульман. И эта святость на пальце у христианина. Этого не могло случиться. Но случилось…. История этого перстня забавна во многом. Когда-нибудь расскажу подробнее. Сейчас должен быть краток. Этот перстень затерялся во многих битвах и часто переходил от одного хозяина к другому, пока не обрел свой покой в сокровищнице потомков Чингисхана, управляющих Персией. Как в насмешку над исламом, персидский ильхан[259]259
Тюрское – правитель народов.
[Закрыть] подарил этот перстень своей наложнице, которая вскоре стала женой Орхан-бея. Как и при каких обстоятельствах? Об этом не говорят. Но мне в силу своей должности начальника тайной службы нужно было знать многое. Знать, слушать, слышать, подслушивать… Такова была моя служба. Спроси каждого и тот ответит, что мать нашего славного Марад-паши, Нилюфер Хатун, дочь византийского правителя Текфура из Белокомы[260]260
Город Биледжик на северо-западе Турции.
[Закрыть] и носила имя Холофиры. И при этом каждый добавит, что отважный отец нашего правителя Орхан-бея, непобедимый и сиятельный Осман-бей похитил ее прямо со свадебного пира, куда был приглашен, как гость. Позже он подарил ее сыну. Как подарил и почему? Почему Орхан-бей так любил и ненавидел Нилюфер Хатун? Почему он так холоден со своим сыном Мурадом? И почему он доверяет именно ему бо́льшую часть войска? Эти вопросы тебя не очень беспокоят, и это правильно. Но этот перстень, что был на твоем мизинце, принадлежал матери Мурада. От нее перешел к сыну. А уж от того к… Тебе это известно, к кому. Теперь имя Кэтрин Гюльчичек Хатун, и для всех она вифинская гречанка, которая подарила Мураду сына Якуба и подарит еще сыновей. В знак любви и уважения Мурад подарил жене многое из того, что досталось ему от матери, как преемнице главной женщины в его семье. Гюльчичек Хутун добрая, послушная и очень заботливая жена. Золото и дорогие подарки не испортили ее. Почти все она раздает нуждающимся. В исламе это приветствуется и почитается. По-видимому, не зная, или забыв об особенности этого перстня, она передала его тебе. А может, и наоборот – она была уверенна, что священный перстень убережет тебя от бед и несчастий. Это оправдывает ее. Перстень действительно обладает святостью. Он несколько раз выручал тебя, а два дня назад…
– Из-за него я был близок к смерти, так как великий Орхан-бей был в гневе. Я это сразу же почувствовал. Перстень спас меня? – тяжело вздохнул Гудо.
– Не совсем. Прости, в горле пересохло.
Даут в спешке отыскал чашу и вылил в нее содержимое весящего на шесте бурдюка. Выпив, вторую чашу он протянул Гудо.
– Пей. Это вода. Не очень хорошая, но для меня важнее всех напитков. Особенно вина. Аллах покарал меня за слабость к нему. И покарал справедливо. Теперь мне особо нужна трезвая голова. Много дел. Очень много важных дел.
– Так что случилось со мной? – выпив воды, настоятельно напомнил Гудо.
– С тобой? Ах, да. С тобой… Этот имам… Этот неприятный человек, присвоивший себе право называться шейх-уль исламом… Этот Али-Ходжа долго кричал и требовал, чтобы с неверного был сорван священный для мусульман предмет. Но твой палец внезапно опух. Тогда Али-Ходжа потребовал, чтобы этот палец был отрублен. А великий визирь Алаеддин, большой учености человек, воспротивился тому, чтобы перстень пророка покрылся кровью. Пока многие между собой спорили, над тобой склонился уважаемый Салер ибн Сатиб, лекарь тебе известный.
Гудо кивнул головой:
– Замечательный и много знающий лекарь.
– Он мешал тебе лечить раненых гази в порту Никомедии[261]261
После захвата Орхан-беем этого города он стал именоваться Измит.
[Закрыть]. Но ты не в сердцах к нему. Как достойный лекарь ты уважаешь достойного лекаря. Ты справедлив. Но что скажешь, когда именно этот великий лекарь склонился над твоим безвольным телом и громко сказал: «Шайтан-бей сейчас умрет». Когда после долгого оцепенения его спросили: от чего он так решил, Салер ибн Сатиб обиделся и ушел. Уходя, он сказал: «На этом человеке маска Гиппократа»[262]262
Впервые описана Гиппократом в его труде «Книга предзнания».
[Закрыть]…
– Это удивляло и мэтра Гальчини. Запавшие глаза, впавшие щеки, заострившийся нос, синевато-бледная кожа, покрытая каплями холодного пота. Все признаки тяжелого заболевания брюшной полости. Маска Гиппократа предшествует смерти. Но я не умирал от известных заболеваний. Я набрасывался на еду. Потом, когда возвращался в себя, наделав множество того, о чем не мог вспомнить… А еще Гальчини смеялся, потому что был доволен собой. Однажды ему удалось по своему желанию вызвать у меня беспамятство. Тогда он не давал мне уснуть и довел меня до бешенства. Для чего он так меня терзал? Что творил я по его приказу в это время? Не помню… Не помню…
– И сейчас не помнишь? – с некоторым все же сомнением спросил Даут. Но, увидев как нахмурил свое страшное и без того обличие Гудо, отвернулся и продолжил: – А вскоре ты, и правда, перестал дышать. Тебя обливали водой, били по щекам, бросали и били об песок. Но ты был мертв. Только что радовавшееся твоему возвращению, войско опечалилось. Оно не знало, что сказать и что думать. Потом одни стали кричать, что Аллах покарал Шайтан-бея, другие, что грозный Орхан-бей заставил «синего шайтана» покинуть твое тело, и оно сразу же стало неживым, третьи – что ты умер от того, что был нарушен закон гостеприимства, четвертые… пятые… Много голосов и разных. А для меня было понятно, что я лишился головы. Более всех кричал этот шейх-уль ислам Али-Ходжа. Он требовал снять с тела гяура[263]263
Гяу́р (тур. gävur – неверный) – понятие в исламе для обозначения человека, не верующего в существование Единого Бога (Аллаха) и посланническую миссию пророка Мухаммеда, а также отказывающегося признавать воскресение после смерти, страшный суд, существование ада и рая.
[Закрыть] перстень пророка. Он даже бросился к тебе с кинжалом. Но ему путь преградил Халил…
– Добрый малыш Халил, – мимо воли улыбнулся Гудо.
– У тебя оказался единственный друг, и он – младший сын Орхан-бея! Он никого не подпустил к твоему мертвому… э-э-э-э… телу. Тогда отец, великий повелитель османов попросил сына самому снять перстень. Это посоветовал отцу старший сын Сулейман-паша и даже потом всунул в руки брата свой нож. Но младший брат отбросил клинок. Под суровыми взглядами старших, Халил склонился над тобой и притронулся к перстню. И тут случилось чудо!
– Чудо! – ахнул Гудо и прикрыл лицо руками.
– Мертвец ожил. Ты ожил! И пока все находились в оцепенении, медленно встал на ноги и протянул перстень Халилу. «Возьми. Всевышний желает вернуть твоей семье этот перстень», – так ты сказал. А еще сказал, что устал и хочешь отдохнуть. Тогда Халил взял тебя за руку и отвел в свой шатер. В этот шатер, где мы сейчас и находимся. Я пошел за вами. А за нашими спинами раздались многие голоса: «Он ожил. Его душа вернулась в тело. Он воскрес. Он Махди. Махди. Махди…»
– Чудо… Чудо… Господь не покинул меня. Не покинул. Он знает… Он знает, для кого и для чего я живу!
Слезы счастья покатились по ужасному лицу «господина в синих одеждах».
– Ты отдыхай. Отдыхай. А просьба моя к тебе… Ну, потом… Потом… – в растерянности промолвил Даут, и спиной вышел из шатра.
* * *
«Два дня. Целых два дня ушло в никуда», – печально подумал Гудо.
И в его голове тут же возникла мрачная комнатушка подземелья Правды. Узкое окошко, с ярким пучком солнечного света, грубо сколоченный стол, запах крысиного помета и тихий голос мэтра Гальчини:
– Отныне и до последних моих дней каждое твое мгновение жизни будет заполнено нужным и полезным. Если это будет продолжаться и после моего ухода, ты станешь тем человеком, которого изначально желал сотворить Всевышний. Что тебе нужным и полезным покажется после моей смерти, решать тебе. Как и то, кем ты выйдешь из Подземелья Правды. Постарайся выйти нужным и полезным себе. Только тогда ты сможешь правильно выбрать дальнейший путь и правильно распорядиться тем богатством знаний и умений, которое я тебе передам. Приумножить или рассеять это сокровище – решать тебе. Как и то, как устроить твою жизнь. Но мне и в аду будет очень больно, если твоя жизнь превратиться в трату времени в безделье и глупости.
«У меня еще есть время. Знания и умения. Я знаю, как их приумножить и кому передать. А безделье… Что поделать? Вода застывает в сильный мороз. Уставшая птица садится на ветку. Мысль уступает сну. Остановиться, чтобы идти дальше. Жизнь прекрасна во всех проявлениях. И даже во временном безделье», – легко успокоив себя, Гудо встал на ноги.
Тут же его глаза наткнулись на плетеную корзину, доверху наполненную краснощекими яблоками. Они и на вкус были так же хороши, как и на первый взгляд. С удовольствием впиваясь в сочность плода, Гудо вышел из шатра. Жизнь продолжалась и желанием справить малую нужду. В этой необходимости гость младшего сына владыки османов осмотрелся и от неудовольствия сжал губы в нитки. Вокруг шатра в нескольких десятках шагов стояли, сидели, шептались и просто чего-то ожидали сотни и сотни людей. Воины, пастухи, слуги, торговцы и даже несколько групп женщин в огромных черных плащах при появлении Гудо на время оживились, и, не зная, что правильно и как быть, замерли в безмолвии.
«В шатре, пожалуй, найдется пустой кувшин», – вздохнул гость шатра и вернулся в его гостеприимство.
Нашелся и подходящий сосуд, и даже большее – свежие лепешки, фрукты, овощи и вяленое мясо. Запив многое из съеденного большой чашей солоноватой воды, Гудо вернулся к своей лежанке. Теперь можно было сытно полежать и спокойно подумать о том, что делать дальше. Для большего удобства можно было прикрыть веки.
В непростых размышлениях «господин в синих одеждах» и не заметил, как вновь погрузился в сон. Теперь уже в нормальный, приятный телу сон.
* * *
Гудо разбудили тихие голоса. Не то, чтобы они помешали сну, но стало неприятно, как и всякий раз, когда надоедливая муха садится на лицо и начинает по нему бродить. Невольно просыпаешься, чтобы смахнуть щекочущую липкость лап летающей твари.
– Как же к нему обращаться?
Гудо прислушался и удивился тому, что сидящие в центре шатра люди общались на венецианском языке.
– Его имя Гудо. Но он с удовольствием откликается, когда его называют «господином в синих одеждах». Это я придумал ему такое имя и велел слугам так к нему обращаться. Правда, это было давно. Еще в Бурсе.
«Господин в синих одеждах» поморщился от неудовольствия. Ведь Даут врал. Никто из слуг так его не называл. Да и он сам на это «имя» никогда не откликался. И впервые так его прозвал совсем другой человек – Франческо Гаттилузио. Но… Все же это лучше чем «Эй», «палач», «синий шайтан» и, конечно, Шайтан-бей.
– А он знает, что воины и пастухи называют его Махди? – спросил один из тех, кто говорил с бывшим начальником тайной службы османов.
– Знает, мой дорогой Сильверо. Знает. Но поверь мне, «господин в синих одеждах» обыкновенный человек и полностью осознает это. Он нормальнее всех нормальных и лишен глупости, чванства и множества того, что делает человека грешником.
– Что ж… Дай Бог, чтобы он помог нам в нашем деле. Со своей стороны скажу – все те, кто носят славную фамилию Пальмери, приложат все усилия, чтобы…
– Пальмери! – громко воскликнул Гудо и вскочил со своей лежанки.
От неожиданности все сидящие в шатре так же вскочили на ноги и отпрянули к полотняным стенам шатра.
– Пальмери!.. Пальмери!..
Восклицая эту фамилию, Гудо медленно подошел к собравшимся в жилище младшего сына повелителя османов.
– Кто Сильверо Пальмери?
– Я! – откликнулся крепкого сложения мужчина в дорогих венецианских одеждах. Он смело сделал шаг навстречу «господину в синих одеждах» и с нескрываемым любопытством уставился на страшный облик знаменитого Шайтан-бея.
– Я Сильверо Пальмери, – гордо еще раз подтвердил венецианец, при этом положив руку на рукоять меча.
– Я хочу с тобой говорить, – успокаиваясь, тихо сказал Гудо и чуть громче добавил: – Наедине!
– Но… – запротестовал было Даут, но под страшным взглядом Шайтан-бея, склонил голову и, молча, вышел из шатра.
За ним последовали остальные гости шатра Халила.
– Что ты желаешь мне сказать, «господин в синих одеждах»?
Сильверо Пальмери гордо держа голову, сделал шаг навстречу тому, кто его и пугал и интриговал более всех, кого он встречал в своей жизни.
– Энрико Пальмери… – со вздохом произнес Гудо.
– Это мой отец, – дрогнул в голосе сын узника проклятого острова Лазаретто.
Уже через час по гордому лицу благородного венецианца текли слезы:
– Значит, он так и говорил…
– Да! – кивнул головой Гудо. – Он сказал: «Моя хижина не самое достойное жилье на нашем проклятом острове Лазаретто, зато его хозяин самый высокородный из обитателей этого клочка суши. Мое имя Энрико Пальмери. Здесь я по милости самого дожа Андреа Дандоло… И если вас не пугает личный враг дожа, то его жилище к вашим услугам!
– Отец… Мой благородный отец…
Сильверо смазал ладонью слезы со своего лица и попытался улыбнуться:
– Он остался благородным и во всем верным себе. Расскажи мне еще раз о том, как вы готовили бобы.
Гудо вздохнул. Он уже трижды повторил тот отрывок из своего долгого рассказа, что так взволновал сына Энрико Пальмери.
Бобы… Это была первая передача сына для страдающего отца. Она и то письмо, что прилагалось, оживили старика. Он бы мог прожить еще очень долго. Но… Судьба, а скорее, воля коварного дожа остановили эту благородную жизнь.
Гудо опять начал рассказ о том дне, когда он принес с берега воду, письмо и припасы, присланные Сильверо Пальмери. Рассказывал и вновь мысленно вернулся к счастливым лицам милых и дорогих Аделы и Греты. Как они были рады простой пище! А скорее и точнее тому, что рядом с ними тот, кто способен защитить и накормить, уберечь и успокоить. Как они были счастливы рядом с их Гудо!
И то, что Адела возлегла с этим мужчиной совсем не оплата пищи, крова и защиты. Это то состояние женской души, когда она готова сблизиться и соединиться с мужской, желающей всю себя отдать для счастья и благополучия единственной и любимой.
Но об этом не мог рассказать Гудо. Не мог рассказать и всего того тяжкого, что пришлось пережить ему и его дорогим девочкам на проклятом острове. Особенно тогда, когда на прибрежный песок Лазаретто стражники бросили троих больных чумой.
О! Как много сил и умения пришлось приложить, чтобы вылечить их и обезопасить всех тех, кто пребывал на опасном острове. Как сопротивлялись люди Тьеполо и Фарго тем нововведениям, что были необходимы для истинного карантина острова. И как было страшно не пропустить в собственное тело черную смерть. Ведь тогда… Тогда бы умер не только Гудо и обитатели Лазаретто, но и его дорогие и милые девочки.
И все же! Они умерли – несчастные обитатели проклятого острова Лазаретто. Об этом сознался сумасшедший юнец и секретарь дожа Анжело. Сознался, когда уже лодка с беглецами прибыла в Венецию. Сознался для того, чтобы обвинить своего покровителя Андреа Дандоло в бесчеловечности и в невероятном коварстве. Тем он желал унизить врага своих друзей тамплиеров, а этих гонимых церковью и светской властью рыцарей Храма поднять в глазах Гудо. Анжело даже показал стеклянную колбу, выданную ему дожем, для умерщвления всех тех, кто пребывал на проклятом острове. Объяснил и причины, главная из которых та, что должны были исчезнуть все свидетели знавшие «человека в синих одеждах».
Отныне этот необходимый папе и церкви человек должен был стать его «личным сокровищем», с головы которого нужно было вырвать все полезное из знаний тамплиеров. А потом уж выгодно продать папе, или же шантажировать наместника Господа на земле.
Еще дож Андреа Дандоло желал стереть память о своей личной тюрьме Лазаретто, куда он завозил своих личных врагов. Тюрьме, куда никто из городской власти и родственников несчастных не желал наведаться под страхом черной смерти. Тюрьме, в которой всех можно было разом умертвить при необходимости. Особенно тогда, когда в сенате начались вопросы о законности и правилах карантина на острове Лазаретто[264]264
Статус официального карантина Лазаретто приобрел более чем через столетие после повествуемых событий.
[Закрыть].
Да, не довелось Гудо похоронить доброго старика Энрико Пальмери по-христиански, но пока тот был жив, он заботился о нем, как родной сын. Поэтому сейчас он имеет право просить Сильверо Пальмери о помощи. И он о ней попросит:
– А теперь, высокородный Сильверо Пальмери, сын благородного Энрико Пальмери, я хотел бы обратиться к тебе с просьбой. Ты слышишь меня?
Гудо с силой сжал плечо венецианца. Тот вскрикнул от боли, и эта боль вернула его к пониманию.
– Да. Проси, что ты угодно. Я исполню просьбу того, кто заботился о моем отце в то время, когда его сын как последний трус и мерзавец не смел высунуть носа из своего убежища. Хотя и мне не приходилось сладко из-за преследований дожа. Но теперь… Теперь я в почете и в уважении. Я, моя семья и мои друзья совсем недавно сумели не поддаться панике и остановили флот генуэзцев, уже готовившийся захватить Венецию. Мы первые оснастили боевые галеры за свой счет. А главное, мы из плотов и цепей построили огромные заграждения от церкви Сан Николо ди Лидо до форта Сан-Андреа ди Лидо. Венеция прославляет меня и мою фамилию[265]265
(Лат. familia – семейство) – наследственное родовое имя, указывающее на принадлежность человека к одному роду, ведущему начало от общего предка, или в более узком понимании – к одной семье.
[Закрыть]. А этот негодяй Андреа Дандоло… Его смерть уже близка… Я… Но не об этом. О чем просишь, «господин в синих одеждах»? Говори, и клянусь памятью моего отца, я исполню твою просьбу. Говори!
– Смерть дожа? Это твое право мести. У каждого человека есть право справедливой мести, как бы это греховно не звучало. Но… Умоляю именем Господа – повремени. В Венеции, в руках этого дьявола Андреа Дандоло моя Адела… Моя Адела. Несчастная женщина, которая желает быть рядом со своими детьми и жить в мире, достатке и спокойствии. Помоги мне освободить ее. Она ни в чем не виновата. Вся ее, якобы вина в том, что она моя женщина. Моя! И от этого злые люди могут ей причинить боль и страдания. Скажи этому дожу и кому нужно – я готов предстать пред ними, отдать то, что они желают только бы Адела была свободна и счастлива. Помоги мне, и я всегда приду на помощь тебе, чего бы это мне не стояло.
– Чем ты можешь мне помочь? – слабо улыбнулся Сильверо Пальмери. – Хотя и говорят что ты – то дьявол, то едва ли не новый миссия, но за тобой ничего нет. Ни войска, ни золота, ни влияния, ни друзей. Ты даже сейчас, или не захотел, или не смог воспользоваться счастливым случаем, возвеличившим тебя в Махди, а значит, в предводители этого грозного мусульманского воинства. Прав Даут – ты просто человек с простой человеческой слабостью к своей женщине. И просьба твоя не выше простого человека. Ты готов сдаться на милость сильных и влиятельных. Где же твой ум, хитрость, изворотливость, сила Шайтан-бея? Они тебя раздавят. Выжмут все соки и бросят оболочку на съедение псам.
– Возможно, мне придется умереть. Но своей смертью я спасу и обеспечу счастливую жизнь, тем, кто чище и достойнее меня – моим милым девочкам. Я так решил.
– Умереть ради женщины? Неслыхано!.. А впрочем, говорят, что даже еще сотню лет назад находились такие сумасшедшие рыцари. Может, ты последний из них. Что ж… Клянусь именем отца, я выполню твою просьбу. Клянусь! Мне и самому будет любопытно взглянуть на ту, ради которой Шайтан – бей и Махди, могущий возглавить армию фанатиков, стать властелином половины мира и хозяином бесконечного по количеству и красоте гарема, готов умереть. Не слыхано и удивительно…
* * *
– Знаешь, мой друг Гудо, ты поступил невежливо, выгнав меня и моих гостей из шатра.
Гудо посмотрел на по-детски надутые губы Даута и ничего не ответил.
– Мне пришлось долго уговаривать моих гостей не покидать нашего дела. Это наше совместное дело – как нам, мне и тебе, не просто выжить, а выйти с пользой из непростой ситуации. Ты не желаешь слушать? А напрасно. Все очень сложно и запутанно.
– Гордиев узел? – усмехнулся «господин в синих одеждах».
– Зря ты так, – еще более обиделся бывший начальник тайной службы. – Легко, подобно великому Александру, разрубить замысловатый узел, который столетиями не поддавался никому. Все пытались развязать и не могли. А великий Александр, недолго думая, выхватил меч… Да ты меня не слушаешь. Напрасно. То, что позволительно Александру, не позволительно было другим. Вот и перестал жить знаменитейший узел. Здесь, у стен Галлиполя, узел еще похитрее и крепче, чем получился у фригийского царя Гордия[266]266
По легенде, жрецы Фригийского храма Зевса предсказали, что первый, кто вступит в их город, будет самым выдающимся царём за всю историю страны. Первым в город въехал на своей телеге никому неизвестный крестьянин Гордий. Его выбрали Фригийским царём. В память о данном событии он принёс в дар храму Зевса телегу, на которой въехал в город. Гордий привязал её к алтарю таким сложным узлом из кизилового лыка, что никакой искусник не мог его распутать. Оракул предсказал, что человеку, который распутает гордиев узел, покорится весь мир. Он создаст империю, которая включит в себя всю Азию.
[Закрыть]. Ты думаешь, мне легко? Что ты делаешь?
– Я устал от твоего ворчания. Мне нужно полежать и подумать.
– Полежать. Подумать. Лень и мышление. Ты просто философ, а не демон.
В навалившейся полудреме, расслабившей не только мышцы, но и мысли, Гудо не заметил, как пришла ночь. Он, пожалуй, и уснул бы крепко. Но его настойчиво потряс за плечо неугомонный сосед Даут:
– Вот, выпей сладкой амброзии. Пища богов Олимпа! Этот напиток придумала сама Деметра – богиня плодородия и земледелия.
– Нектар богов, дарующий бессмертие! – жутко улыбнулся Гудо.
– Да. Сладкая фруктовая вода полезна на ночь, – скривился от улыбки сосед Даут.
Гудо принял в руки чашу и пригубил. Его рука тут же задрожала.
«Господин в синих одеждах» едва сумел справиться с собой и не выронить чашу. Огненная стрела воспоминаний больно вонзилась в его мозг, растворяясь в нем жуткой темнотой и неприятным запахом адских пещер Марпеса, голодом, жаждой и ненавистным голосом проклятого Философа, истинного хозяина этих пещер. Сладкая, вкусная вода несущая в себе отраву, способную человека превратить в животное. Тот ужас, что пережил Гудо в мраморных пещерах, сжал его внутренности, а более всего горло. Хуже того – в голове сразу же возник образ носатого и худотелого Философа, использовавшего похожий «нектар» для своих подлых поступков.
Гудо даже услышал голос Философа:
– Жаль, из тебя мог бы получиться Философ!
Он даже увидел Философа. Увидел его стоящим на углу улицы в Венецианском квартале Константинополя. На той улице, где неизвестные и по непонятной причине жестоко зарезали двух венецианцев – Пьянцо Рацетти, мастера военных укреплений, и Аттона Анафеса, знатока военных механизмов. В тот день Гудо проходил мимо дома, в котором свершилось ужасное убийство. Он слышал имена убитых. Он догадался, что это люди Философа исполнил его кровавое обещание. Но Гудо не видел самого Философа ни разу после того, как они расстались на острове Парос. А теперь, после пригубления дивного напитка Даута, и увидел, и услышал виновника самого великого ужаса, который когда-либо пережил «господин в синих одеждах».
Огромным усилием воли Гудо удержал чашу. Более того, на его лице не выразилось никаких чувств, которые могли насторожить соседа по шатру.
– Пойду, посмотрю на ночное небо, – как можно мягче сказал Гудо. – Под звездами фруктовая вода пьется слаще.
Через некоторое время он вернулся с опустевшей чашей и попросил Даута:
– Жажда мучает меня. Налей еще этой дивной воды и поставь у моей лежанки.
На эту просьбу Даут дружелюбно широко улыбнулся и мигом исполнил ее.
