Текст книги "Месть палача"

Автор книги: Виктор Вальд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)

Глава седьмая

Константинополь существовал долго. Почти всегда. Потому, что удобнее места и придумать было невозможно. Город-копье, входящее в море-добычу.

Море кормило, море предоставляло самый надежный и удобный путь для торговли и путешествий, море радовало глаз и укрепляло здоровье. Острый мыс, где древние заложили селение под названием Византий, с одной стороны омывался водами Мраморного моря, а с другой – причудливо извитым заливом, названным за свою странную форму Золотым Рогом. Этот залив был великолепной естественной гаванью для огромного количества лодок, суденышек и огромных кораблей. Для защиты их и их владельцев, поблизости от воды властители древнего Византия подняли стены и башни.

Но пришли новые хозяева – властелины всего известного мира – гордые и могущественные римляне. Все былое было разобрано на камешки. Согласно их воли, город вырос втрое. Втрое выше стали стены и втрое надежнее башни. Втрое шире стали главные улицы и площади. В три этажа и более, даже до девяти, выросли дома. Втрое больше стало морских гаваней: Феодосия, Кантаскалион, Юлиана, Просфирианская, Неорион и Галата.

Теперь это уже был город святого Константина, императора строителя и мудреца – Константинополь.

Улицы и площади вымостили камнем, провели щедрые воды к удивительным по красоте фонтанам. Удивились сами и удивили весь мир величественнейшими храмами, великолепными дворцами, непревзойденным ипподромом, прекрасными садами и невероятными по красоте и гармонии статуями и колоннами, привезенными со всех уголков империи. В таком городе, в роскошной и зрелой античности люди жили на улицах, проводя огромное количество времени на свежем воздухе у моря, в тенистых аллеях, на ипподроме, в банях. Возвращались в свои многоэтажные жилища по необходимости предаться сну, чтобы утро встретить в кругу друзей и в полезной работе, также под открытым небом, ибо многие из мастерских и купеческих лавок всегда были открыты взору покупателей и ласковому солнцу.

Но менялись времена, менялись нравы. Зажатая со всех сторон врагами империя теряла территории, покой и богатство. Люди в меру необходимости стали экономнее на собственную жизнь, общение и дружбу. Город оживал, и улицы наполнялись народом теперь только в государственные и церковные праздники, по окончанию которых люди спешили в свои тесные жилища, в которых теперь стали держать свиней и коз, а из окон выливать помои. Горожане уже не останавливались возле обнаженных статуй, чтобы обсудить изящество форм и изгибов. Пребывания в банях стали коротки, а беседы еще короче. Люди уже не приглашали друзей и соседей на пиршества в свой дом, а с наступлением темноты бегом стремились за двери своих домов, опасаясь, и справедливо, неприятностей на темнеющих улицах. На улицах и площадях год от года ставало все печальнее и страшнее.

Особенно страшно было в самых старых кварталах Константинополя, прилегающих к Мраморному морю, от гавани Феодосия до гавани Юлиана. Они весьма отличались от северных у Золотого рога, где были венецианский, пизанский, амальфийский и генуэзский кварталы, строго устроенные по правилам их иноземных обитателей.

От полного заката солнца и до его восхода на высоту десяти копий[140]140
  С восьми вечера и до восьми утра.


[Закрыть] все таверны и гостиные дома Константинополя были закрыты, и за этим строго следила городская стража. Только в портах Мраморного моря и на узких улицах этих припортовых кварталов, где и днем ходили с факелами из-за сросшихся крыш домов, слышалось пьяное веселье, крики о помощи, ругань и шум кровавых драк. Всю ночь здесь жарили мясо, подливали вино и утопали в объятиях дешевых гулящих девок множество моряков, грузчиков, разнорабочих, а то и самих горожан, что рисковали и своей жизнью и репутацией, ставя на игральные кости последние медяки, а то и саму свою беспутную жизнь.

Именно здесь, в грязных и вонючих притонах, в шумных тавернах, в винных подвалах медные оболы моряков, портового люда и всякого охотника до развлечений превращались в серебряные капли. А те в золотые ручейки, что сливались в озера больших складов, стоящих, под надежной охраной с богатыми товарами, прямо посреди никогда не спящих портовых кварталов. В тех складах заключались сделки на огромные суммы. Здесь ставали сказочно богатыми за один морской сезон. Здесь вешались и вспарывали животы неудачники-купцы. В этих же кварталах за высокими и надежными стенами располагались конторы самых богатых и влиятельных византийских навклиров[141]141
  Виз. владельцы торговых кораблей.


[Закрыть] и очень удачливых капитанов их галер. Здесь признавали только власть золота и быстрого меча.

В этих же кварталах надежно укрывались воры, преступники и всякий кто желал. Сюда без невероятной надобности не ступала нога даже самого эпарха Константинополя, даже в окружении сотни эскувитов[142]142
  Воины особого отряда императорской гвардии.


[Закрыть].

Впрочем, в этот жаркий первый день священного месяца августа эпарх Константинополя Никифор сладко спал на черных шелковых простынях в своем дворце. И еще… Эпарх Никифор, засыпая, все же немного подумал о сердце города – о портах Мраморного моря и о тех кварталах, что тесно сжимали их.

* * *

Эта таверна была самой легко узнаваемой из несколько десятков портовых домов увеселения. Когда-то это была самая настоящая оборонительная пирга[143]143
  Визан. башня. Византийцы строили пирги различного назначения от сторожевых и оборонительных до водонапорных и водохранилищ. Материалом для них служил чаще всего камень, реже – кирпич и дерево.


[Закрыть], от которой вправо и влево отходили первые стены прибрежных укреплений. Теперь городские стены поднимались прямо из вод Мраморного моря – мощные, высокие, сооруженные по правилам многих наук и ремесел. За такими стенами спалось очень легко и крепко. А старые стены с разрешения властей жители портовых кварталов разобрали за несколько дней. За те несколько дней соорудили и свои жилища, от которых городские власти пришли в ужас. Узкие кривые улочки, тупики и длинные высокие заборы с малыми калитками вместо гостеприимных дверей. Да еще над этими заборами, а точнее и вовсе новыми приватными оборонительными стенами, нависли двускатные крыши, скрыв месиво из пыли и отбросов, что заменило мощенные камнем узкие и неровные дорожки между домами, от щедрого южного солнца.

Попытка эпарха Константинополя исправить это недоразумение, выдавить гнойный прыщ на великолепном теле имперской столицы тут же потерпела неудачу. Тронутые рассудком моряки (а разве бывают другие, и разве не становятся они такими после двух-трех летних отсутствий дома, когда волны ежедневно колеблют их мозги), грузчики и разнорабочие порта, да и всякий прибившийся к ним сброд, устроили настоящее сражение, отстаивая право жить в тех домах, что возведены их руками. Оно и понятно – если бы властям удалось разрушить эти кварталы, то новое жилище морякам и прочим портовым, пришлось бы покупать или арендовать за свои убогие жалования. На первое не хватит и всей жизни, прошедшей в морях. А второе – верная яма вечной нищеты, из которой не высунуть головы, так как она ежегодно ставала глубже, то есть дороже.

Но все же кое-чего эпарх Константинополя добился. В продолжение главной улицы города святого Константина Месы были прорублены в этом запутанном лабиринте, а точнее в хаосе, несколько прямых, как стрела, улиц. Именно по ним в порты везли длиннющие мачты, весла и доски для многочисленных кораблей на рейде порта. По ним шествовал василевс встречать победоносный (в далеком прошлом) военный флот. По этим же улицам гнали пленных и рабов, а так же с большой опаской перевозили товары и продовольствие для города, доставленные из Египта, Африки, Испании и Прованса…

Во всех этих сложностях неизвестно как, но большой армянской семье, имеющей корни в пиратской земле Киликии, удалось захватить, уберечь и с пользой применить едва ли не единственную пиргу, уцелевшей от старых укреплений. И вот уже множество веков боевая башня, превращенная в умно придуманную таверну, служила своеобразным маяком для множества жаждущих веселья, вина, доступных портовых девок и, главное, игры в тавли[144]144
  Игра в кости.


[Закрыть] на серьезные деньги.

В подвалах самой башни, а также в дополнительно вырубленных погребах, хранились вино, продукты, дрова и многое нужное. На первом этаже и в многочисленных пристройках пили, ели, пели, слушали музыку, дрались и играли по малому всякая мелочь. Туда же спускались с чердачного этажа вечно не успевающие выспаться девки подешевле. Этих называли мостовыми, так как ложем плотских утех для них были камни прилегающих улиц и столы самой таверны. На втором этаже пирги играли очень по-крупному. Сюда поднимались и отсюда спускались персоны в сопровождении телохранителей – в основном варягов и русичей. Отсюда же шла винтовая лестница вверх, в большую комнату, разделенную деревянными перегородками. Здесь, за натянутыми на кольца прозрачными занавесями, потягивали свои упругие, юные тела те, кого в древние века уважительно называли «гоплитами»[145]145
  Тяжело вооруженная пехота древней Греции. Основа армии городов-полисов.


[Закрыть]. Цена этих красавиц выражалась в серебре, как и нескольких юношей тут же, имя которым было – «скамейки».

А еще выше, где-то под небесами жили сами хозяева таверны «Пирга». Там же были несколько узких комнат, в которых царствовало истинное блаженство: прекрасные, утонченные и искушенные во всем истинные жрицы любви – флейтистки и арфистки, со времен Древней Греции носящие гордое имя гетеры. Здесь начинали торг с пятидесяти золотых. Уводили и приводили плотскую ценность под охраной рослых евнухов. Их берегли особо. Ведь неизвестно каким будет утро, не часто встречающейся в природе, как и алмаз, умной и красивой женщины.

Всем известна, а особенно часто проговариваемая среди проституцирующей публики, счастливая история прекрасной танцовщицы, искусной во всех ухищрениях, прибывшей в Константинополь со счастливого во многом Кипра. В пятнадцать лет она уже стала знаменитой. Ее обширной клиентуре, до сорока мужчин в день, могли позавидовать самые знаменитые гетеры города святого Константина. Ублажив богатого посетителя, она, чтобы не остыть, не отказывала и слугам. Расторопная красавица поднималась все выше и выше, пока не стала наложницей василевса Юстиниана. А это оказался самый краткий путь к трону. Имя этой легендарной василисы – Феодора.

Это имя известно во всех домах Византии. Женщины помнят о ней, как о ярком примере того, чего стоит ум и красота, в нужном месте и в нужное время. А мужчины часто вспоминают о Феодоре, как о женщине, подавившей бунт, в то время как ее муж василевс струсил и готов был бежать из собственной столицы. И помнят они ее великими словами, произнесенными бывшей танцовщицей и жрицей любви: «Тот, кто появился на свет, не может не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Императорская власть – лучший саван!» Хотя многим нравилось, и многие повторяли: «Пурпур – лучший саван!»

Василевс Юстиниан удержался на престоле, ввел много правильных законов, в том числе и весьма выгодный для многих закон о налогах на проституцию. И сейчас, спустя множество веков, выгодней правильно платить немногое за свой живой товар, чем рисковать, пытаясь переиграть государство.

Впрочем, хозяин таверны по имени Вардек платил налоги время от времени, и, конечно же, не в полном объеме. Так поступал его дед, отец, этому он учил и старшего сына Мурака.

– Вот смотри! Сюда смотри! Что заказали вон те оборванцы?

– Чего-нибудь и побыстрее, – привычно ответил Мурак.

– И что мы им подадим?

– Как всегда – мясо морской свиньи[146]146
  Дельфин.


[Закрыть] и разбавим вино третью фруктовой воды.

– И почему? – грозно нависая над шестнадцатилетним наследником империи под названием «Таверна Пирга», спросил отец и хозяин «империи».

– Потому что эти скоты не стоят ничего большего, чем кусок дельфина[147]147
  Мясо дельфина в средние века считалось пищей бедняков.


[Закрыть]. А вино они все равно не распробуют, так как уже пьяны и валятся с ног. А еще они будут просить в долг. И мы дадим, записав на три четверти больше, чем они выпьют и съедят.

Получив в награду за верный ответ затрещину, юный наследник, почесываясь, отправился на кухню, где круглосуточно горели костры в искусно выложенных печах. Здесь мальчику было хорошо в холодные и промозглые зимние вечера и ночи. Но в адскую, августовскую ночь не хотелось даже заходить в это пекло огня, пара и многих запахов, преобладающим из которых был запах подгоревшего мяса.

Прокричав через узкую дверь о заказе, Мурак присел, упершись спиной о стену. Но отдых был короток. Противная старая Цимия (ни на что уже более не нужная, как только работать в аду кухни), выложила на порог деревянное блюдо, более похожее на воинский щит. На черной древесине небрежно были брошены куски мяса, едва подогретые на жаровне и щедро политые соусом из рыбьей требухи. Тут же из соседней двери вывалился противный старик виночерпий, имя которому «винный дьявол», и поставил рядом с блюдом глиняный кувшин с вином.

Вздохнув юноша быстро подхватил заказ и отправился под полотняный навес, где за столом на свежем воздухе разместилось с десяток портовых попрошаек. Старые, калечные, спившиеся грузчики и гребцы, выброшенные обстоятельствами, судьбой и возрастом из бурной жизни порта, эти людишки помнили былые добрые времена. От этого они и встретили юношу с неприглядными красными кусками мяса и с дешевым вином угрюмыми взглядами и сквернословием.

На это юноша привычно презрительно сплюнул и зло выкрикнул:

– Не хотите? Тогда убирайтесь! Много здесь всяких важных с ветром в кошелях вместо денег. Убирайтесь!

На крик «наследника империи» из одной из многочисленных дверей пристроек вышел хозяин таверны и сдвинул густые седые брови. Они без того срослись на переносице, и теперь более напоминали крылья чайки, раскинутые над крючковатым носом-клювом.

Пока Вардек решал, на чью сторону полезней стать, ведь клиент всегда прав, а наука от отца к сыну – дело святое, из тьмы прилегающей улицы выступила внушительная фигура. Таких рослых, широкоплечих, настораживающее укутанных в широкий гиматий, всегда следовало опасаться. Большинство сброда, пристроившегося под навесами таверны Пирга, с любопытством уставившегося на Вардека в ожидании его реакции, также перевела свой взгляд в направлении взора седовласого и жирного армянина. У этих отбросов общества, как ни у кого другого, был обострен инстинкт самосохранения. Они жили, подвешенные на волоске. Любая неверная оценка ситуации могла стоить им жизни. Поэтому ко всему, а особенно к крепышам, закутанным в гиматий, они относились с особым подозрением.

Пока, под вялые звуки уставших флейтиста и цимбалиста, новый гость таверны приближался к столам под полотняными навесами, многие нащупали костяные рукояти своих ножей, а некоторые в спешке покинули свои места. Но гость не проявил никаких враждебных намерений. Более того, он попытался выстроить на своих губах нечто напоминающее улыбку и даже подбросил на вытянутой руке малый кошель, скромно откликнувшийся немногими монетами.

– Где здесь можно проглотить кусок жареной свинины и протолкнуть его глотком вина? А где те, кто счастливой рукой мечут несчастливые кости? Я бы не прочь сыграть.

Хотя и грубый, но приятельский голос незнакомца вмиг расслабил всех. Тут же у руки крепыша оказался юноша Мурак.

– Пойдемте со мной, мой господин. В самой таверне есть места для игры, да и публика поинтересней. А этот сброд, если и играет, то на медные оболы, да еще пытается посадить соперника спиной к луне. Они думают, что глупые приметы помогают загребать деньги в тавли.

– Хорошо. Веди, – сказал гость и небрежно распахнул верхний край своего большого гиматия, обнажив густо поросшую волосами грудь, признак силы, и указатель того, что отсутствие туники, никак не предполагает в нем богатого клиента.

* * *

Крысобой проигрался скоро.

На что он надеялся? На свою счастливую руку, или на несчастливые для соперников кости? Но можно ли надеяться на собственное счастье, которое напрочь отвернулось в тот проклятый день, когда проклятый герцог наксосский Джованни Санудо выбросил его со своей галеры. Выбросил лучшего из когда-либо ходивших по морям комита. И за что?! Всего лишь за то, что его верный комит, спасая жизнь самого герцога, выбросил за борт проклятого мальчишку. И ведь на то был правильный расчет. Ведь бросился за младенцем этот «синий дьявол». Ведь утонул же ненавистный безумец, которого так неосмотрительно подобрал Джованни Санудо в лагуне Венеции.

И как отплатил Крысобою за верную службу герцог наксосский? Он велел убираться своему комиту с галеры, а иначе, грозился повесить его на рее мачты. И пришлось высадиться в объятом паникой порту Галаты и провести в нем мучительных полгода.

Вначале все казалось не так уж и плохо. Вместе с комитом проклятый герцог бросил в порту два десятка гребцов своей галеры. И, конечно же, не заплатив им обещанного. Объединенные справедливым негодованием, бывшие моряки Джованни Санудо пребывали в сплочении. То есть ели, пили, пользовали портовых девок в одной компании, которой и добывали деньги дневными работами в порту и ночными похождениями на его темных улицах. Но вскоре некоторые были убиты в стычках с местными бандами, другие умерли от болезней, а третьим посчастливилось наняться на другие галеры и уплыть подалее от места, где жизнь так коротка и непредсказуема. Это лучшая доля, чем испытывать судьбу в компании с жестоким комитом, которого и сейчас боялись и ждали его смерти его же «друзья».

Вчера, уже на рассвете, пытаясь пробить стену в один из купеческих складов, погиб от копья складских сторожей последний из временных друзей Крысобоя. Хорошо, что бывшему комиту удалось быстро сорвать с его пояса кошель с малыми деньгами. На эти деньги и на свои последние, он и отправился в знаменитую пиргу испытать судьбу в тавли. Не идти же вдоль стоянки галер и просится в гребцы? Ведь в комиты его никто не наймет. Должность главного надсмотрщиками над гребцами завоевывалась многими годами. Да еще всякий навклир долго бы допытывался, кто ты и на кого работал. Тогда бы и выяснилось, что проклятый герцог наксосский выбросил его со своей галеры. С комитами такое не случается. А если случилось, то лучше забудь, что ты когда-то был комитом.

Надеялся ли Крысобой на несчастливые для соперников кости? Да, надеялся. А еще надеялся уличить кого-нибудь в обмане. Тогда бы он точно вытряс бы с обидчика всю душу. И никто бы не посмел вступиться за нарушителя игры. Таковы условия везде и всюду. Но кости были исправны. Деревянная ступка для их перемешивания безукоризненна. Никто не постукивал по столу и не дул на катящиеся кости. Все согласно неписаным правилам. Просто такое счастье у несчастного Крысобоя.

Последний серебряный бывший комит отдал мальчишке таверны, который с поклоном выложил перед ним на стол большой кусок парующей свинины и высокий глиняный кувшин со славным вином. Да еще большой поднос с овощами и фруктами.

И тут не к чему придраться.

Вздохнув, Крысобой оторвал большой кусок свинины и затолкал его в рот. Выпитое перед тем вино настраивало на отличный, и скорее всего последний шикарный ужин. Последний, если ничего не случится.

А обширный нижний этаж таверны, многократно перестроенный и хитроумно устроенный, продолжал свою веселую ночь. Сменившиеся музыканты заиграли бодрее. На те звуки по лестнице спустились танцовщицы в коротких туниках с широкими верхними и нижними разрезами. Они тут же пустились в пляс, обнажив груди и бесстыдно блестя умащенными маслом ягодицами. Танцевали они не долго. Нашлись многие охочие из гостей, и вот уже в нишах, вырубленных в толстых стенах пирги, послышались смех и естественные звуки совокупления. Некоторых из танцовщиц уложили на соседние с Крысобоем столы под восторженные крики тех, кто не имея возможности заплатить, имел наслаждение глазами.

Крысобой от общего веселия только глубже впился зубами в кусок мяса и ниже опустил голову.

– О, Господи! Этим что еще здесь нужно? – услышал бывший комит встревоженный голос соседа по столу и огляделся.

Музыка все еще продолжала свое звучание. Но теперь она была и тише и менее призывная. Сутолока в помещение прекратилась. Многие, за исключением тех, кто еще продолжал свой телесный труд над танцовщицами, отошли к стенам, или, молча, уселись за столы. Две оставшиеся без внимания клиентов танцовщицы тут же бросились к лестнице и скрылись наверху.

– Проклятые макеларии. Уже и до портовых кварталов добрались, – гневно, но тихо проговорил сосед Крысобоя по столу и поспешно из горлышка допил свой кувшин вина.

– Кто это? – склонился к нему Крысобой.

Сосед удивленно взглянул на него и горячо зашептал:

– Мясники. Проклятые мясники. Уже весь город под себя положили. Теперь уже и сюда добрались. Будут и портовые кварталы платить им дань. Еще одна беда на наши головы. Говорят, за ними стоит сам эпарх. С его руки они такие смелые и непобедимые. Хотя… Они и без Никифора сила могучая. Посмотри хотя бы на Тавлесия. Первый из мясников. Он же и главный танцор корпорации макелариев на Русалиях[148]148
  Праздник весны, широко празднуемый и весьма почитаемый в Византии во весь период ее существования.


[Закрыть].

– Танцор, – усмехнулся Крысобой.

– Да ты не здешний, – понимающе кивнул головой сосед. – Ты не видел Тавлесия в мясном танце, когда он упражнялся с ножами на ипподроме… Сам василевс обнимал его за удивительное искусство.

– С ножами, – опять усмехнулся бывший комит.

– Посмотри на те ножи, что у него висят по бокам. Танцевальные ножи у него вдвое больше этих.

Теперь Крысобой внимательней посмотрел на тех вошедших, что все еще стояли у самого большого из входов в таверну. Впереди них находился достойный внимания мужчина, никак не меньшей комплекции, как и сам Крысобой, с широким кожаным поясом, к которому были прикреплены два ножа, что по размеру более напоминали короткие мечи. На этом человеке была вызывающая красная шелковая туника и в цвет ей короткие сапожки с золотыми бляхами. Длинные черные волосы колечками спускались до плеч, обрамляя смуглое лицо, выдающее его дикарское происхождение откуда-то из глубин Аравии.

– Ах, вот он! – громко воскликнул человек в красной шелковой тунике, и, отшвырнув по пути несколько человек, уселся за соседним столиком. Вокруг этого столика стеной тут же стали его друзья – крепкие мясники.

Еще совсем недавно Крысобой поглядывал на этот стол и завидовал его богатому убранству и тем счастливчикам, что могли позволить себе мясо пятимесячного ягненка, трехгодовалую особо откормленную курицу, молочного поросенка и вымя молодой свиньи. А для того, чтобы жирная пища не вызывала ожирения, на изящных подносах возлежали кресс-салаты из мальвы и асфодели в окружении красиво нарезанных дорогих яблок и груш. Весьма притягивающее на середине этого стола находился большой горшок, где в жиру парилась фригийская капуста, прикрывая сочные куски особо приготовленного дикого кабана.

Да и те, кто находился за этим столом, были достойны внимания. Особенно худощавый мужчина с аскетическим лицом в хитоне из тончайшего льна и в наножниках из дорогой шерстяной ткани. Пояс этого мужчины был шит золотом, украшен инкрустациями и уложен в щегольские складки. Сапоги его были с загнутыми носками, а рядом с ним на столе, и это не смотря на жару, возлежала парчовая шапка опушенная дорогим мехом.

Именно к этому человеку и подсел знатный танцовщик с ножами:

– Бог в помощь тебе, достойный Ираклий! – с усмешкой приветствовал Тавлесий. – Бог в помощь справиться с таким столом, я говорю.

Но Ираклий не ответил и на этот раз. Он только посмотрел туда, где мясники, после короткой стычки, уложили на пол гостей его стола и двоих его личных телохранителей.

– Мы пришли сюда… – после долгой паузы, в плену наступившей полной тишины, начал хозяин богатого стола и не окончил.

– Знаю, знаю! Вы пришли отметить изысканными блюдами, которыми не кормит тебя твоя худозадая женушка, счастливое окончание долгого плавания. Счастливого от того, что вся команда твоего торгового судна, навклир, вернулась живой и с отменным товаром. Не нужно вдовам платить страховки за их мертвых мужей, а отменный товар даст тройную выгоду. Хотелось бы и мне поздравить тебя навклир и выпить за всех удачных владельцев кораблей. Нальешь мне твоего доброго вина, Ираклий?

Владелец удачно вернувшегося латинского парусника[149]149
  Византийское торговое судно появившееся в восьмом веке с очень удачными конструкциями двух мачт, заимствованных у арабов, что позволяло быстро возвращаться к ветру при маневрах. На таком судне труд гребцов не использовался.


[Закрыть] нехотя налил вино в чашу.

– Славное вино! – выпив, похвалил Тавлесий и опустил свою широкую ладонь глубоко в горшок со свининой и капустой.

Повозившись там, он вытащил самый большой кусок дичи и отправил его рот. Глотнув его и не убрав полоски капусты с краешек рта, искусный танцор с ножами спросил:

– А ты знаешь, почему мне не спится в эту ночь с теми двумя шлюхами, что сейчас сладко спят на моем ложе?

Навклир сдвинул брови и отрицательно кивнул головой.

– Так я тебе скажу, уважаемый Ираклий. Спать не дает мне обида. Хорошо, если бы моя личная. Так нет! Обида за моего лучшего друга Савра, что перевозил на твоем паруснике и свой малый груз.

– Этого человека зовут Саврасий, – почти не разжимая губ, поправил Ираклий.

– Да? Ну… и пусть Саврасий. Это сути проблемы не меняет. Так вот, обидел ты его.

– Я не мог его обидеть. Все наши договоренности я выполнил в отношении его груза. Он цел и невредим.

– А Савр… Вернее, как его… Саврасий утверждает иное. Его товар испорчен крысами и ты должен возместить ущерб. Ну, скажем пятьдесят перперов.

– Пятьдесят золотых? – усмехнулся навклир. – За крыс, которых на моем паруснике нет. Заключая договор с Саврасием, мы предусмотрели случайности всякого рода. Вплоть до такой, как порча товара крысами. И я обязан был бы ему возместить ущерб, если бы на моем судне не было кошки. Но кошка на судне была. И даже две. Это сможет на суде подтвердить и вся команда, и трое находившихся в плавании купцов.

– Две кошки? – притворно изумился Тавлесий. – Это же какие расходы ты понес на их содержание. А еще мой друг Сав… Саврасий утверждает, что сдал на хранение твоему капитану судна сто золотых монет, а получил назад девяносто две, и то некоторые с надпилом…

– Саврасий не сдавал капитану золото. Причина тому полное отсутствие золота в описи его имущества, составленной согласно договора, перед погрузкой на судно. Записано у него триста двадцать франкских грошей. А это серебряные монеты.

– Ну, тогда…

Знатный танцовщик с ножами надолго задумался. Выпив вино, налитое собственной рукой, он просиял:

– Ты извещен, что во время бури у берегов Сицилии, твой капитан сидел, покрыв голову куском от паруса? А это не что иное, как унылый вид капитана во время бури. А за унылый вид, способствующий возникновению паники на судне, капитан подлежит суду… И, соответственно, с тебя все равно причитается пятьдесят перперов.

Счастливый от пришедшей вовремя мысли, Телесий расплылся в улыбке.

– Мое судно не было у берегов Сицилии. Оно было отправлено к берегам Крыма за деликатесными анчоусами *(она же хамса)… А соленые анчоусы в крепких дубовых бочках не под силу даже мифическим крысам, из-за которых мне все же пришлось кормить две кошки.

– Так значит все, что я говорю вранье? – побагровел Телесий.

– Я просто хочу сказать, что твой лучший друг…

– Ах, так! – взревел могучий мясник. – Ты называешь моего лучшего друга Савра лгуном?! Ты за это ответишь не только золотом.

Вышедший из себя Телесий тут же схватил несговорчивого навклира за шею и легко, как тряпичную куклу, вышвырнул его из-за стола. Беспомощно раскинув руки и ноги, Ираклий пролетел несколько шагов и опустился на соседний стол.

Крысобой вовремя вскочил, чтобы не угодить под падающее тело. Глядя на то, как на полу разливается его вино с опрокинутого кувшина и создает островки из упавшего мяса и другой его пищи, бывший комит и сам побогровел. Кровь ударила в голову, оставив лишь одну мысль: этот навклит заплатит позже за вино и еду. А далее он действовал вообще без всякой мысли.

В два прыжка Крысобой оказался рядом с мастером упражнений с ножами и точным ударом в челюсть бросил его на каменный пол. А дальше произошло невообразимое. Только что трясущиеся клиенты таверны, большинство из которых были жителями портовых кварталов, вдруг выплеснули имеющееся в их душах негодование к обнаглевшим мясникам, обрушив на незваных гостей посуду, скамейки и все, что могло сойти в данный момент за метательное оружие. Через мгновение в таверне завязалась ожесточенное сражение и полилась первая кровь.

Крысобой и сам не заметил, как отбиваясь от нескольких могучих мясников, оказался за каменными стенами таверны. На открытом пространстве ему уже было крайне сложно уклоняться и наносить удары сразу нескольким опытным нападавшим. Он уже лишился своего гиматия, и с правой рассеченной брови обильно текла кровь, заливая глаз и половину лица. Но бежать не хотелось. Хотелось выплеснуть всю лють, что накопилась в его душе ко всем двуногим существам вместе взятым, и к этим мясникам в отдельности.

Удар. Еще удар. Толчок ногой. Пяткой по голове упавшего соперника. Сколько их? Ах, уже осталось двое. Всего двое…

– Оставьте, он – мой! – казалось весь город услышал гневный голос Тавлесия.

Мясники отступили перед обнажившим оба ножа их искусным владельцем. Как будто ангел пролетел, все вдруг умолкли и оставили рвать друг друга. Даже огромные битвы останавливали свой кровавый счет, когда на их полях сходились вожди или величайшие из воинов. Так и сейчас и клиенты таверны, и пришлые мясники сошлись в круг в предвкушении интересного зрелища.

Крысобой огляделся. Теперь невозможно было бежать из моментально возникшей стены людей. Да и собственная неизрасходованная лють не позволяла удариться в бега. Но и смотреть, как к нему приближается, поигрывая и подбрасывая в каком-то жутком танце свои ножи, противник, было страшновато.

Крысобой дико взревел и выдернул из своего широкого полотняного пояса рукоять кнута. Еще несколько круговых движений рукой вокруг собственного туловища, и полностью освобожденный из полотняного плена кнут тихой змеей улегся на каменные плиты небольшой площадки у таверны.

То ли не заметив, то ли проигнорировав гибкую защиту своего противника, Тавлесий не оставил исполнение своего жуткого танца. Он уже был достаточно близко, чтобы удовлетворить свою ненависть к обидчику. Еще одно, два движения и широкий и длинный нож полоснет по телу этого глупца, на котором нет даже ветхой туники.

Но Телесий не смог сделать дальше ни шагу. Кнут раскаленным железом стегнул его по лицу, и, оставив после себя широкую кровоточащую рану, уже обвился вокруг шеи. Рывок и мощный телом мясник, деревянной статуей повалился на камни площади. И тут кнут заработал с удвоенной частотой и силой над извивающимся телом знаменитого танцора с ножами.

* * *

Пять долгих дней и ночей привели Гудо в состояние, давно им забытое. Он ложился на широкое ложе, утопал в толстом матрасе, набитом конским волосом, и тут же вскакивал. Сделав несколько шагов в маленькой комнате, Гудо присаживался за стол, брал в руки чашу, тарелку, кувшин, вычищенные старательными монахами после каждой трапезы, и тут же ставил их чуть на другое место стола, после чего опять принимался их переставлять, пока не вскакивал на ноги и опять падал на ложе.