Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)
Грета нежно провела рукой по щеке малыша, а затем, не останавливаясь, по лицу Гудо:
– Милые мои. Как я счастлива, что вы со мной рядом в этот печальное для меня время. Его сиятельство герцог чрезвычайно добр ко мне. Но вы… Но ты, Гудо… Я не могу этого выразить. Ты вернулся ко мне. Вернулся с братом. Какое счастье! Какая радость! Как жаль, что всем этим я не могу поделиться с моим мужем Рамоном!.. Он…
– Я знаю, – тихо вздохнул Гудо, чувствуя опять нарастающий комок и судорожно проглатывая его движением гортани. – Вижу, ты очень дорожила и любила его. На все воля Господа, как и на то, что ты носишь в своем чреве плод этой искренней любви.
– От тебя, как и прежде, ничего не скроешь, Гудо. Мой дорогой Гудо! Не скроешь даже за этими пышными платьями.
– Не скроешь, – чуть улыбнулся Гудо, и Грета не отвела глаз от этого всех пугающего движения губ. – Я счастлив, что у меня будет (и опять комок)… Будете все вы вместе и счастливы…
– Вот только мама…
– Герцог обещал приложить все усилия, чтобы Адела вернулась к тебе и внуку…
– Внуку? Ты думаешь, Гудо, у меня будет сын?
– Я знаю это, – кивнул огромной головой Гудо. – Все будет по воле Господа. А у меня с ним особые отношения… Так говорил один мой… знакомый. Теперь так говорю я. Вот. На этом листе все, что нужно сделать для Андреаса.
– Неужели ты покинешь нас? – глаза Греты стали наполняться слезами.
– Покину. Но ненадолго. Меня ждет Адела. Моя…
И уже в который раз за короткое время в горле Гудо возник душащий комок.
Глава пятнадцатая
– Венеция! – тяжело вздохнул великий герцог наксосский.
О чем был этот вздох? Память о юных беззаботных годах, когда он был учеником и гостем этого удивительного города? О памятных годах напряженной молодости, когда пришлось бороться за власть в собственном герцогстве во многих судах и коллегиях метрополии? О грустной зрелости, заставившей Джованни Санудо изворачиваться, хитрить, предавать и лгать сверх всякого человеческого умения? А может быть, ему вспомнился тот жуткий вечер, когда он наблюдал за кострищем горящей его собственной галеры «Афродиты», сожженной венецианцами вместе с трупом покойного друга Мунтанери? Да. Да! Тот самый вечер и ночь, когда лодка, утыканная стрелами, привезла к нему умирающее «синее чудовище». То самое чудовище, что теперь, спустя многие месяцы, так тихо и чрезвычайно внимательно выслушивала герцога наксосского весь долгий путь от Константинополя до венецианской лагуны.
Да зачем эти предположения? Все это вместе в тяжком вздохе Джованни Санудо. Этот вздох – итог его сложнейшей и запутанейшей жизни. И что в итоге?
Многие вечера герцог рассказывал бывшему палачу, ставшему самым разыскиваемым человеком на земле и сумевшему вселить животный страх в огромное количество людей о своей печальной жизни. Зачем рассказывал? Ведь не от пьяной болтливости языка. Вот уже три месяца, как ни единая капля вина не оросила его губ. И не в желании покаяться. Какой из палача исповедник? И не в поиске дружбы с тем, кто своими удивительными возможностями и знаниями сумел привлечь к себе внимание и черни и повелителей мира. И не… И не… И тысячи раз «не»…
Просто так случилось.
Умер великий герцог наксосский. Остановилось сердце мятежного Джованни Санудо. Не стало его мысли и души здесь на земле. А где они были, и что с ними произошло, не знает, не помнит, и не желает знать.
Уже потом ему рассказали, что на пиру у бывшего василевса Иоанна Кантакузина, теперь уже принявшего в монастыре постриг и имя Иосаф Христодул, разругался он с проклятым Никифором и от ссоры той, как стоял, так и упал – плашмя.
Джованни Санудо отволокли в сторону от веселого пира и покинули, даже не пригласив тут же дворцового лекаря. А когда тот явился навеселе в винных парах, то только руки развел. Сердце великого герцога перестало биться. И ушли бы дальше пировать немногие собравшиеся у тела Джованни Санудо к сладкому вину и деликатесам. Но остались, пораженные тем, что на грудь мертвеца пала девушка, к которой так благоволил сам василевс.
Пала, разорвала дорогой камзол, приникла ухом к сердцу, а затем… Затем она стала двумя руками давить на грудную клетку и бить по ней маленьким кулачком.
И… О, ужас! Свои прекрасные юные нежные уста она приложила к посиневшим старческим губам и стала вталкивать в мертвеца свой воздух!
И… О, чудо! Мертвец чуть изогнулся, дернулся и вздохнул сам! Потом посмотрел полными слез глазами на спасительницу и чуть слышно прошептал:
– Грета. Доченька моя милая…
В этом месте рассказа герцога Гудо зашмыгал носом и мизинцем снял слезу с краешка своего правого глаза:
– Не забыла моего урока. С нее бы получился великий лекарь. Будь бы она юношей.
Тогда возмутился Джованни Санудо:
– Будь она юношей, то не имела бы столько терпения и христианского сострадания. Просидеть у ложа больного больше месяца – ангельское терпение, которым Господь одаривает лишь женщин. А лекарь… Мне подумалось, если она столь знающа и лекарства ее столь полезны и жизнь творящие… А она всего лишь твой ученик… То, кто ты тогда? Там, давно… Еще на галере я и не задавался вопросом, как ты сумел выжить со столь ужасными ранами. Тогда по давней привычке не видеть в людях ничего важного я все упустил. Мельком лишь решил, что неуч и бездарь Юлиан Корнелиус кое-что знает и кое-что умеет, раз уж у него столь знатная Artium magister[297]297
Учёная степень в некоторых западноевропейских университетах, равная докторской.
[Закрыть]. Позже я убедился в том, что он никто и ничто. Так кто же вытащил из могилы лодочника утыканного стрелами? Теперь я знаю точно. Это сделал сам смертельно раненный…
– Это сделал учитель и наставник этого смертельно раненного. Тебе отлично известный мэтр Гальчини. Но об этом я не стану рассказывать, как и то, каким образом под его наукой я оживлял тех, кого запросто можно было принять за мертвецов, – неучтиво прервал герцога Гудо. – Но прошу, говори о моей Грете. О, как мало мне пришлось побыть с ней!..
И Джованни Санудо долго и подробно многие вечера рассказывал о Грете, которую слишком часто называл дочерью. Рассказывал и о молодом рыцаре Рамоне Мунтанери, сыне его лучшего друга. Рассказывал с охотой и особой нежностью. А в конце и вовсе со слезами на глазах:
– Ах, как было бы прекрасно и славно! Я уже говорил тебе о том, что мне никогда не быть отцом. Знаешь и тому причину. А теперь… Теперь у меня была дочь. Пусть и по стечению подлых обстоятельств. Я признал ее дочерью перед миром и тогдашним василевсом. Эта была необходимая хитрость, на которую меня толкнул проклятый Никифор. Но после того как родился заново, я полюбил ее. Впервые почувствовал нежность к человеку. Почувствовал счастье от того, что она рядом со мной. И это были чувства отца к дочери. И как же все прекрасно складывалось! Моя дочь замужем за тем, кого я собирался усыновить и сделать наследником. Рамон Мунтанери, сын моего лучшего друга должен был стать герцогом наксосским. Он был бы замечательным отцом моему несчастному во многом народу. Но… О, Господи!..
И герцог, в который раз за плавание, тер кулаками глаза и кивал со стороны в сторону головой. Совсем седой головой.
* * *
Портовый служащий с плохо скрытым недоумением и с ярко выраженным любопытством посмотрел на Джованни Сануда, когда тот сообщил, что он купец и направляется с грузом пряностей и сушеных фруктов в Фондако деи Тедески[298]298
Германское купеческое подворье.
[Закрыть]. Это было огромное и весьма известное строение со множеством складов и торговых контор – сердце сутки на пролет торгующего и бурлящего Риальто[299]299
Риальто был кварталом оживлённой торговли, где шла торговля золотом, пряностями, шелками, красками и тканями. Здесь размещались розничные и оптовые рынки, склады, магазины, торгующие предметами роскоши, конторы банков и страховых агентств, а также налоговая служба Венеции. Скотобойня города также располагалась в Риальто.
[Закрыть]. Для большей убедительности переодевшийся в купеческие одежды герцог наксосский щедро сыпал северогерманскими выражениями и черезчур старательно открывал перед должностным лицом венецианской республики льняные мешки с сушеными абрикосами из Армении, с фисташковыми орехами из Сирии, со спаржей из Персии, с перцем, корицей и гвоздикой из Индии.
Джованни Санудо, в подражании богатым купцам при этом старательно жевал гвоздику[300]300
В те времена гвоздика использовалась как жевательная резинка, придающая к тому же приятный запах.
[Закрыть] и пытался угостить досматривающего чиновника сахаром из сицилийского тростника. Окончив осмотр служащий республики святого Марку, пересчитал полученную ввозную пошлину, и, пожав плечами, покинул торговое судно. Теперь Джованни Санудо выпятил грудь и громко велел двум нанятым буксирным лодкам вести корабль по Гранд-Каналу.
– Смотри, Гудо, и восхищайся! – похлопал по плечу спутника герцог наксосский и указал руками по обе стороны широченного канала[301]301
Ширина Гранд-Канала доходит до 60 метров.
[Закрыть].
И смотреть было на что, и удивляться чему, было немало. Вдоль всей главной артерии Венеции, вплоть до моста Понте ди Риальте[302]302
Один из самых старых мостов Европы.
[Закрыть], на деревянных сваях, превращенных временем и морской водой в камень, на мраморных и гранитных основаниях, на этих удивительных ногах, возвышались дворцы.
– Смотри на эти великолепные дворцы, Гудо! Здесь их называют «палаццо». Здесь вся архитектурная история Венеции, – все более оживал и ставал веселее Джованни Санудо. – Посмотри на этот! Угадываешь византийский стиль? Полуоткрытая галерея, украшенная полукруглыми подковами-арками с подслеповатыми окнами и гладкостью стен. А этот?.. А этот?.. Посмотри, Гудо! Этот «палаццо» уже из новых. Смотри, какой кружевной, с острыми арочками и резьбой в виде четырехлистника. А башенки, какие! Острые, высокие. Шпили-копья в небеса. А этот?! Посмотри на этот!
Настроение герцога наксосского значительно улучшалось. Он беспрестанно восклицал и указывал рукой. Особенно бурно, когда замечал на плоских крышах или открытых балконах благородных венецианок, которые сидели в мягких креслах в окружении стариков, детей и служанок и с притворной зевотой поглядывали на проплывающие галеры, парусники, пиатте[303]303
Маленькие плоскодонные лодки, бытовавшие до изобретения гондолы.
[Закрыть] и рыбацкие большие лодки. Такие места были щедро украшены не только женской и девичьей красотой, но и множеством цветов в мраморных вазах и расписных горшках, а также гирляндами из ветвей лавра и разноцветными флагами. Цветы в эти холодные дни, по-видимому, хранились внутри дома и появлялись с хозяйками, согласно древним правилам.
Даже лицо Гудо посветлело, но он продолжал хранить молчание. Только после того, как герцог воскликнул: «Вот он знаменитый мост Понте ди Риальте!», глубоко вздохнул и тихо промолвил:
– Адела, моя милая Адела.
Едва корабль Джованни Санудо миновал разведенную в самом верху арку знаменитого моста и причалил к деревянной пристани, Гудо тут же подхватил свой огромный мешок и сбежал по узкому трапу.
– Куда ты?! – изумленно воскликнул герцог.
– Адела, – коротко ответил Гудо.
– Постой, ты! – махнул на него рукой Джованни Санудо. – Давай же отдохнем после столь долгого пути.
Но Гудо категорически закивал головой:
– Веди. Ты поклялся. Веди.
Герцог наксосский обреченно развел руками и, что-то пробормотав, осторожно ступил на шаткий трап.
Здесь, в глубине купеческих кварталов Риальто, был уже другой мир и другие строения. По большей части трехэтажные дома были открыты своими первыми этажами колоннадами и глубокими комнатами, в которых лежали многочисленные и разнообразные товары, а так же трудилось множество ремесленников и мастеров.
Оставив без внимания объяснения Джованни Санудо, как удачно устроены эти дома, в которых вторые этажи отводились под «пьяно нобиле»[304]304
Аристократический этаж.
[Закрыть], богато украшенные для приема гостей и клиентов, третьи этажи – для проживания хозяина и его семьи, а чердаки – для слуг, Гудо с неудовольствием осмотрел узкие пешеходные проходы вдоль этих домов, обильно заваленные отходами жизнедеятельности, в которых копошились свиньи.
На это герцог наксосский ответил:
– Что свиньи не сожрут, смоет наводнение. Оно тут частый гость. Здесь улицы – каналы. По ним в основном и перемещаются жители Венеции. А еще лошади. Для них указано иметь колокольчики, чтобы предупреждать прохожих о приближении всадника. А еще мосты через каналы устроены без ступенек. Об этом удобстве для лошади подумали мудрые отцы города.
– Как и об обуви горожан, – с легкой усмешкой добавил Гудо.
На это Джованни Санудо ответил широкой улыбкой:
– Это уж они сами.
В то время как он и его спутник увязали в грязи, встречные прохожие были обуты в странные башмаки на очень высокой подошве.
Чем дальше уходили в глубь Риальто Гудо и герцог наксосский, тем беднее, ниже и обвислее становились строения, большинство из которых сводились в четырехугольник с внутренним двором. В один из этих внутренних дворов Джованни Санудо и пригласил рукой своего спутника.
– Здесь ожидай, – указал рукой герцог на каменное строение посреди большого двора. – Этот двор – «кампо». Для тебя переведу, как поле, – место общественной и торговой жизни жителей этих домов. А то сооружение – колодец… Вернее, каменная емкость, куда собирается дождевая вода, и вокруг которого собираются люди и новости. Там есть, где присесть и отдохнуть. Не говори ни с кем.
– Даже смотреть ни на кого не буду, – кивнул головой Гудо. – Только… Поскорее!
– Скоро буду, – кивнул головой и Джованни Санудо. – В том доме мой капитан Пьетро Ипато. При нем и твоя женщина. Нет, не подумай чего… Пьетро строго выполняет мой приказ. Он заботится о ней. Только и всего. Я так велел. Жди.
– Жду, – ответил Гудо и так посмотрел на герцога, что тот поспешил к указанному им самим дому.
Гудо медленно прошел к каменному «колодцу» и присел на каменную скамью, вокруг которой было множество уже завядших в наступившей зимней прохладе цветов и кустиков, еще совсем недавно прекрасно себя чувствовавших в больших горшках. Несколько низких деревьев все еще сохраняли листву, к тому же были обильно опутаны голыми ветками дикого винограда. Его гниющие листья перемешались с грязью и остатками травы, на которых возлежал старый пес, потерявший интерес к жизни и чужакам этого «кампо». Года́ собаки даже не позволяли ей тявкнуть на четырех кошек, что не спеша пили воду из специально сделанного для них отверстия внизу «колодца».
Вскоре несколько мужчин собрались в десяти шагах от сидящего незнакомца, но так и не подошли, оценив его спокойный нрав и богатые одежды купца. С маленьких балконов на Гудо молча смотрели женщины в солидном возрасте, а так же древние старухи. Несколько мальчишек и подростков собрались в стаю и о чем-то шептались, посматривая то на гостя их «кампо», то на не расходящихся мужчин. В их руках были длинные палки, горе для собак, а на поясных ремешках мешочки с камешками и пращи для забавы и защиты.
Количество детворы удвоилось после того, как в их «кампо» вошли четверо вооруженных стражников. Стражники о чем-то поговорили с мужчинами и в их сопровождении направились к сидящему Гудо.
– Ты тот, кто сопровождает герцога наксосского Джованни Санудо? – обратился к гостю «кампо» один из стражников.
Гудо поднял глаза к серому в этом городе зимнему небу. Прошептав «Проклятие палача», он медленно поднялся во весь свой огромный рост.
– Стой, где стоишь! – подались на шаг назад стражники и выставили перед собой алебарды.
– Гудо, не делай шага! – послышался голос приближающегося герцога наксосского. – Это просто какое-то недоразумение. Я быстро выясню. Здесь какая-то ошибка.
Гудо повернул голову вправо и увидел спешащего к нему Джованни Санудо в сопровождении трех крепких мужчин. Его губы превратились в нити, глаза налились кровью. Он тут же с силойрванул завязку на мешке и выхватил короткий меч.
– Нет! Нет, Гудо! – взмолился герцог наксосский. – Это совсем не то, о чем ты подумал. Здесь что-то с капитаном Пьетро Ипато. Только с ним.
– И не только, – тут же со злобным оскалом подал голос один из тех, кто сопровождал герцога. – Здесь и то, что твой капитан тайно наблюдал за постройками наших галер в Арсенале* (в Венеции XIV века Арсенал – верфи, на которых строились суда для торгового и военного флотов, которыми так славилась республика святого Марка. И хотя в русском языке слово «арсенал» означает «склад оружия», слово это происходит от арабского «дарсинаа», то есть «промышленное помещение), и то, что он пытался купить секреты острова Мурано* (точнее, группа маленьких островов, соединенных мостиками, на которых производилось знаменитое венецианское стекло). Совет Десяти республики святого Марка обвиняет Джованни Санудо, герцога наксосского, в преступной попытке через своего пособника Пьетро Ипато выведать наши государственные тайны.
Гудо с гневом посмотрел на герцога. Тот быстро замахал руками:
– Нет. Нет. Это было тогда, в моей прошлой жизни. Сейчас мне ничего этого не нужно. Это все было тогда. Ах, как это сейчас не нужно. Проклятый досмотрщик товара. Он узнал меня. Он узнал меня. Как можно было не узнать великого герцога наксосского даже в одежде купца. Ах, как я глуп. Я погубил и тебя и себя.
– И Аделу, – тихо прошептал Гудо.
Тот же мужчина, который обвинил герцога в тайных преступных замыслах, смело шагнул к спутнику Джованни Санудо. Он долго всматривался в страшное лицо Гудо, а потом, что-то вспомнив, просиял:
– Кажется и этот человек с ужасным лицом разыскивается Советом Десяти. И думается мне, что этот человек…
Гудо поднял руку, останавливая речь тайного стража Совета Десяти.
Он тут же бросил в грязь свой меч и стал быстро снимать и бросать в те же нечистоты свои богатые одежды купца. Затем Гудо вытащил из мешка и облачился в свои привычные синие одежды.
Не успел он еще завершить свои переодевания, как те из тайной службы, что окружали герцога наксосского, со страхом отступили на несколько шагов. Старший из них учтиво сказал:
– Мы знаем кто ты, «человек в синих одеждах». От имени Совета Десяти и самого дожа Венеции приглашаем тебя во дворец «Palazzo Ducale».
– Это дворец венецианского дожа, – тут же прояснил Джованни Санудо.
– Я догадался, – едва сдерживаясь, ответил Гудо и тут же обратился к тайной страже: – Я готов к встречи с дожем Венеции.
* * *
Дворец Дожей на площади святого Марка впечатлял всякого, кто приближался и причаливал к нему со стороны Пьяцетты[305]305
Итал. букв. – маленькая площадь.
[Закрыть]. Огромное здание, благодаря бесчисленным колоннам, поддерживающим первый этаж с аркадной открытой галереей, парило в воздухе, создавая ложное впечатление хрупкости и легкости. Двойной ряд колонн второго яруса, тонкие и высокие, казалось, и вовсе вознесет дворец к небесам, но гладкая стена с ассиметричными окнами разной величины третьего яруса массивной плитой придавливало здание к грешной земле, напоминая о том, что в воздухе вольны парить лишь птицы и ангелы.
Уже три столетия продолжалось строительство и благоустройство дворца, но это вовсе не мешало расположиться в нем и кипеть в бурной работе Большому совету и Сенату, Совету Десяти, Верховному суду, тайной службе в верхних этажах, а еще бесчисленному количеству юридических контор, канцелярий, служб цензоров и даже целому морскому ведомству, уместившимся на первом. Подвальные помещения также не пустовали, приспособленные под важные государственные склады и тюрьму.
Сотни строителей, чиновников, сенаторов, моряков, стражников, купцов, мелких торговцев и всякого рода просителей заполняли пространство перед дворцом в своих ежедневных делах и заботах. Многих из них строгая стража пропускала по необходимости и службе внутрь государственных залов, создавая и там человеческий рой, каждая особь которого находила свою потребную ячейку.
Уже при входе во дворец тайная стража Совета Десяти, имеющая собственное имя – «сбирро», разделила Гудо и великого герцога наксосского. Джованни Санудо направили в подвалы дворца, а «господин в синих одеждах» последовал в их окружении по широкой лестнице наверх. Причем, взятый под руки Гудо едва ли не бегом взбежал, так и не рассмотрев всех прелестей внутренней отделки дворца. При этом служители «сбирро» что-то громко восклицали, заставляя этим поворачиваться к ним спиной всякого, кто поднимался или опускался по лестнице.
Потом были комнаты и длинные коридоры. Потом переходы стали намного короче, а комнаты и вовсе маленькими. В одной из таких комнат Гудо усадили на деревянное кресло с богатой резьбой и велели ждать.
Ждать пришлось недолго. «Господин в синих одеждах» даже с облегчением вздохнул, когда в комнату стремительно вошел худощавый высокий мужчина с необычайно бледным лицом и на ходу представился:
– Я – Абеле Дженардо. Я многое знаю о тебе, «господин в синих одеждах». Хочу, чтобы и ты немного знал обо мне. Это нам поможет лучше понять друг друга. Понять и помочь друг другу. Ты не знаешь венецианского, но прекрасно владеешь тем франкским языком, на котором говорят в восточном средиземноморье. Так вот – на том языке мое имя переводится, как «пастух». Я и есть пастух того стада, что зовется народом Венеции. Я один из трех глав Совета Десяти – того самого совета, что имеет славу неумолимого судьи над всеми жителями Венеции. Мы влияем не только на жизнь каждого венецианца, но и на деятельность всех государственных служб. А еще армию, флот и… этих – тайных стражей порядка «сбирро»…
Абеле Дженаро обвел рукой тех трех мужчин, что сопровождали Гудо во дворец дожей. Те почтительно склонили головы в знак повиновения.
– Продолжу. Совет Десяти – совесть, честь и закон республики святого Марка. Большой совет Венеции на один год выбирает десять советников, которые собираются ежедневно, чтобы уберечь нашу венецианскую Коммуну и каждого венецианца от врагов и от самих себя в своем желании пасть во все грехи тяжкие. Мы умны и честны, знающи и деятельны. Взявшие подношения, или подкупленные члены Совета Десяти незамедлительно караются смертью. Теперь ты знаешь, с кем будешь говорить. Назови свое имя.
– Гудо, – тут же ответил «господин в синих одеждах».
Абеле Дженаро удовлетворенно кивнул головой.
– Тебя трудно не узнать… Да еще эти синие одежды.
– Я хочу говорить с дожем Венеции.
– Эта беседа состоится, – чуть скривился лицом один из глав Совета Десяти. – Наш дож Марино Фальеро уже извещен о необычном госте своего дворца.
– Гость? – чуть поднял брови Гудо.
– Гость – это почти друг. При желании ты можешь стать другом Венеции. Если ли такое желание?
Гудо медленно склонил голову.
– Вот и замечательно! – потер руки Абеле Дженаро и тут же поднял указательный палец вверх. – Но! Дружба не рождается на пустом месте. Годы, переживания, трудности, совместные дела, деньги и многое прочее, в том числе и выгода… Должно быть основание для дружбы и взаимозаинтересованность. Ты догадываешься, о чем я?
– Тайны тамплиеров. Многие из них в моей голове.
– Верно. Что мы должны предложить в знак уважения и дружбы?
– При капитане Пьетро Ипато содержалась женщина. Ее имя…
– Адела, – тут же кивнул головой один из глав Совета Десяти.
Гудо мягко улыбнулся и порадовался тому, что Абеле Дженаро не отвел своих глаз от его уродливого лица. На душе стало легко. Потеплело и в сердце.
– Значит, тайны тамплиеров в обмен на женщину?
– Только так, – кивнул огромной головой Гудо.
– Женщина… Всего лишь женщина в обмен на… Не столь уж и выгодный обмен.
– И еще…
Абеле Дженаро чуть усмехнулся:
– Что же еще? Золото? Земли? Весомая должность?
– Нет, – Гудо расправил плечи. – Свобода. Вы клянетесь забыть обо мне и моей семье. Вы никогда не будете разыскивать и преследовать нас. Кроме того, не направите на наш след никого из тех, кто обратится за этим к вам.
– Тайны тамплиеров… Тайны тамплиеров… Можем ли мы потребовать с тебя клятву именем Господа нашего, что о них ты больше не поведаешь никому?
– Клянусь именем Господа нашего! – встал и торжественно поднял руку «господин в синих одежда». Затем он перекрестился.
– Что ж, так тому и быть. На это еще понадобиться решение Совета Десяти…
– А дож Венеции?
Абеле Дженаро вновь чуть скривил лицо, но быстро сосредоточился:
– Светлейший дож Венеции так же входит в Совет Десяти, как и шесть его помощников по шести систериям[306]306
Районам.
[Закрыть] Венеции. Это решение не займет много времени. Всего лишь несколько дней.
– А Адела?
– Ты увидишься с ней сегодня вечером.
Гудо закрыл глаза и, не беспокоясь ни о ком из рядом стоящих, улыбнулся.
Он уже готов был окунуться в чувство ожидания предстоящей долгожданной встречи, но тут громкий голос прервал эту сладость на понятном для Гудо франкском языке:
– Ах, вот он каков – «синее чудовище»! Вот он сын дьявола и ужас христианского мира!
Острый, ледяной нож полоснул по сердцу «господина в синих одеждах». Так не хотелось открывать глаза и возвращаться в жестокость бытия.
То, что предстало его открытым глазам, и то, что он услышал, заставило Гудо с головой погрузиться в печаль. Золотая мантия, с воротником из меха горностая, красные башмаки, весьма схожие с обувью византийских василевсов, богато украшенные ножны и сама рукоять меча, а из под особой шапки-колпака[307]307
Ежегодно в Пасху дож возглавлял процессия от Сан-Марко до женского монастыря Сан заккария, где настоятельница монастыря вручала ему новую шапку corno ducale, сшитую монахинями. Шапка имела форму рога на затылочной части, была жесткой, изготовлялась из парчи.
[Закрыть] – жесткое аскетическое лицо старика. На этом неприятном обличии особо выделялись бесцветные и безжизненные глаза.
– А почему он не связан? Или ты думаешь, Абеле Дженаро, что твой блестящий ум, рыцарская отвага и сила Геркулеса достаточны, чтобы обуздать исчадие ада?
– Этого недостаточно для сил тьмы, мой светлейший дож. Но… Здесь мы имеем дело с человеком, с которым уже есть договоренность…
– Договоренность?! – громко воскликнул дож. – У тебя есть договоренность?! Свяжите это «синее чудовище» и немедленно!
Стражники «сббиро» тут же бросились к «гостю» дворца дожа. Мгновенно, со знанием дела они выполнили приказ главы республики святого Марка. Впрочем, Гудо не сделал ни единого движения.
– Вот и славно. Хорошо.
Теперь дож подошел вплотную к своему пленнику и в силу каких-то внутренних причин сбросил с его головы капюшон.
– Все верно. Все точно. Все, о чем и говорил мне покойный папа Климент. Все, о чем и сейчас настаивает нынешний папа римский Иннокентий. И тот и другой будут рыдать от милости Господней, моею рукою переданную им. Жаль только папа Климент не узрит. Но ничего. Там! На небесах ему сообщать ангелы – его главная мечта сбылась! «Синий дьявол» в руках апостольской церкви! И это я, дож Марино Фальеро, выполнил миссию, завещанную мне и папе Иннокентию покойным папой Климентом и всей католической церковью. Славный день сегодня. От всего сердца и всей души благодарю тебя, Абеле Джонаро, за столь щедрый подарок в столь печальный для Венеции день. Странно. Печальный день суда над горе флотоводцами, погубившими наш флот[308]308
Суд над Николо Пизани и Николо Кверини из-за преступной халатности потерявших 56 венецианских судов, которые попали в руки генуэзцев при Портолуньо.
[Закрыть], а я должен быть в праздничных одеждах. Ах, как тяжелы эти золотые одеяния дожа! Ах, как тяжела сама жизнь дожа!
Ты думаешь, «синий дьявол», так уж радостно быть дожем? Я роскошно одетый узник в собственном дворце. Мне, человеку, которому вручили государственные и королевские регалии, не позволяют вести собственную переписку с друзьями, семьей и сильными мира сего. Мне не позволительно иметь земельную собственность вне Венеции. А мне так нравился тот божественный кусок земли под названием Валь Марино у подножия Альп. Мне подарил его император Карл за труды и мудрость, которыми я отличился во время разбирательства очередных претензий венгров на Далмацию. Император посвятил меня к тому же еще в рыцари! А теперь у меня есть «корно» на седой голове и сотни соглядатаев, что следят за каждым моим шагом и каждым словом. О чем и доносят Совету Десяти. Тому же присутствующему здесь умнику Абеле Дженаро. А когда Господь позовет меня в сады Эдема, тот же Совет устроит суд над моим усопшим телом и будут оценивать каждое совершенное мной за жизнь деяние. Только ничего грешного и предательского они не выявят. Я всю жизнь был предан Венеции и нашей католической церкви. И когда в молодости состоял в Совете Десяти и придушил бунт Баймонте Тьеполи, спасая Венецию от заговора, и когда командовал флотом в Черном море, и когда был подестом Кьоджи, Падуи и Тревизо. Еще совсем недавно, в свои многие семьдесят шесть лет я был послом Венеции при папском дворе в Авиньоне. Каков славный и героический жизненный путь! Верно, «синий дьявол»? Молчишь? Молчи. А я тебе скажу. Этот путь не завершиться даже после того, как я передам тебя со всеми твоими грехами папе Иннокентию. Венеция будет гордиться мною, как самым честным и деятельным дожем за все времена ее существования.
– Мы заключили другой договор, – глухо промолвил Гудо.
Дож тут же громко рассмеялся на эти слова:
– С кем и о чем? С дьяволом? Ах, прости, Абеле Дженаро… Может, ты какой-либо договор здесь и сейчас учинил самолично? – сказал с ударением на слове «ты».
– Мой дож, – сжал губы один из глав Совета Десяти, – мне кажется, это весьма важный и выгодный договор. Тайны тамплиеров на женщину этого человека…
– И клятва не преследовать меня и мою семью, – подал тут же голос Гудо.
Марино Фальеро вновь громко рассмеялся:
– Тайны тамплиеров, женщина, клятвы… От тебя ли я это слышу, умник Абеле Дженеро. Спустите этого «синего дьявола» в подземелья дворца! Там он поведает все тайны ему известные. И ты поверь, сын дьявола, ты все расскажешь, когда за тебя примется палач. Равного такому палачу в мире больше нет. Ты все поведаешь на пользу Венеции, а потом это же повторишь и при папе Иннокентии.
– Это не в интересах Венеции! – ледяным голосом промолвил Абеле Дженаро.
– Это мне решать! – вспыхнул дож. – Много воли себе взяли Абеле Дженаро и тебе подобные. Ты представь себе, «синий дьявол», они запрещают моей жене заключать контракты, иметь долги и принимать подарки. И при этом они требуют, чтобы моя догаресса* (жена дожа) имела дорогое платье, которое на ней хорошо сидит и при официальных встречах не произносила ни слова. Это моя-то юная, прекрасная и умнейшая жена! Как вы все мне надоели!
В гневе дож бросился за дверь. Но тут же старик вернулся, и, уже успокоившись, строго велел:
– «Синего дьявола» в темницу дворца! И крепкую стражу к нему! Самую крепкую и надежную!
* * *
Даже в самых жутких и глубоких темницах подземелья Правды был источник света. Крохотный лепесток огня, в надежно защищенном от страдальца светильнике, жил, питаемый щедро отпускаемым мэтром Гальчини драгоценным маслом, чтобы давать надежду попавшему в этот земной ад.
«Человек без надежды – мертвец. Такой, мне неинтересен. С таким скучно. Такой человек не годится ни для моих опытов, ни для пыток, ни для казни», – так говорил философ и палач мэтр Гальчини.
Это первое, о чем вспомнил Гудо, когда за ним закрылась массивная дубовая дверь. Даже это не казалось «господину в синих одеждах» преградой к попытке освобождения. Даже не толстенные цепи на руках и ногах. Преградой стала непроницаемая темень, то состояние крайней обреченности, первые мгновения которого могут поведать те, кто ослеп мгновенно.
«Гудо? Ты ли это Гудо?» – многократно повторил себе бывший узник подземелья Правды, который в этом жестоком мире был готов ко всяким испытанием.
«Это всего лишь темница. Это всего лишь темень. Непроглядная и жуткая. Разве не было с тобою этого раньше. Разве была темень Марпеса приветливее? Что же с тобой Гудо?»
Он стал слабеть. Он почувствовал, как дряхлеют руки и ноги. Как медленнее стало биться сердце. Как не стало сил даже завыть, и даже заскрежетать зубами.
