Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)
Глава тринадцатая
– Что ты знаешь о Бриндизии, Даут?
Заслышав голос Сулейман-паши, Даут потеснил личных друзей и охрану старшего сына повелителя османов. Теперь он стоял лицом к лицу с тем, кого еще несколько дней назад опасался более всего под небесами Аллаха. И хотя трехдневное плавание по неспокойному морю отняло много сил у бывшего тайного пса Орхан-бея, и бледность все еще не сошла с его лица, Даут резво поклонился и тут же ответил:
– Прежде всего, это город-порт. Греки приписывали его основание Одиссею и его спутникам и называли этот город Брентесием. Римляне усмотрели в очертании бухты рога оленя и переиначили это греческое название в собственное – Брундизий, что и означает голова оленя. В римские времена это был огромный город со стотысячным населением. Это были главные ворота Рима в торговле с Востоком. Теперь это жалкий городишко, отдавший большую часть торговли порту Бари. Что еще?.. Ах, да! Здесь заключили перемирие Марк Антоний и Октавиан Август. Здесь умер великий римский поэт Вергилий. Здесь заканчивается знаменитая Аппиева дорога. Оканчивается двумя огромными мраморными колоннами. Дорога, ставшая символом могущества Рима… Что еще?..
Все ниже опуская голову и из этого неудобного положения наблюдая за тем, как темнее лицо одного из самых знатных вельмож Османского государства, Даут занервничал и понизил голос едва ли не до шепота.
– Почему не говоришь главное? – строго спросил Сулейман-паша.
– О чем мой повелитель? – едва не задохнулся от огорчения Даут.
– О том, что именно с этого проклятого города, с этой проклятой бухты отправились в земли Аллаха многие крестоносцы. Отсюда и сейчас отправляются толпы паломников, чтобы расползаясь скорпионами по Святой земле жалить правоверных мусульман ядом ненависти и лжи.
– Твои слова справедливы, мой повелитель. Я упустил это.
– Пошел прочь… – велел Сулейман-паша, едва не добавив слово «пес».
Без вздоха тенью скользнул Даут за главную мачту большого торгового корабля.
– В этом городишке пополним запасы свежей воды, может, что из пищи… И хорошенько осмотримся. Проверим, может, что затевают враги Аллаха? А это еще кто?
Сулейман-паша припал к борту. Вслед за ним на дубовый фальшборт навалились и его многочисленные сопровождающие.
– Эй, на корабле! Каков груз и курс?! – послышалось с воды.
– Это портовый сборщик подати, – тут же прояснил ситуацию капитан корабля.
Сулейман-паша равнодушно посмотрел на взмокшего от напряжения толстобрюхого капитана армянина из тревожной Киликии[267]267
Юго-восточная часть малой Азии. В древности и в средние века знаменита как земля самых знаменитых пиратов средиземноморья.
[Закрыть] и разрешающе махнул шелковым платком.
– На корабле специи. Перец, корица, гвоздика, имбирь. Часть товара грубые специи[268]268
Грубыми специями в те времена называли ткани.
[Закрыть]. Держим курс на Венецию. Не приставая к берегу, хотели бы пополнить запасы воды и продуктов.
– Я должен осмотреть груз и тех, кто при нем! – уже ближе раздался голос с воды.
– Он сделает это быстро за пять грошей[269]269
Большая серебряная монета, чеканку которой начали в Италии в конце XII века.
[Закрыть]. Лучше заплатить, – застыл в поклоне капитан.
Сулейман-паша опять разрешающе махнул платком и, зевнув, окликнул:
– Эй, Даут!
Тут же у его ног оказался проворный отцовский бывший тайный пес.
– Я здесь, мой повелитель!
Отвесив нижнюю губу, старший сын великого Орхан-бея поправил роскошный парчовый халат и тихо спросил:
– Как наш товар?
– По-прежнему… спит, как младенец.
– Хорошо. Но для большей убедительности облей-ка этого гяура вином.
– Слушаюсь, мой повелитель.
И Даут тут же скатился в трюм.
Здесь он присел у мешков с грубыми специями, на которых, широко раскинув руки, возлежал огромный мужчина в шелковых синих одеждах.
– Прости, Гудо, но я должен выполнить приказ этого… – Даут все же осмотрелся в пустом от посторонних людей трюме, и шепотом добавил: – Коршуна.
Сорвав с одного из глиняных кувшинов сургучово-свинцовую пробку, Даут со вздохом налил на лицо и шею «господина в синих одеждах» терпкого красного вина.
– Вот как оно все повернулось, мой друг Гудо, – грустно сказал «друг» Даут и уселся у ног спящего Шайтан-бея. – А могло ли быть иначе? Возможно. Но уцелела бы моя и твоя голова? Рабство все же лучше смерти. Хотя… Ты бы поспорил. Скоро солнце усядется в воды. А поутру мы отправимся на север в Венецию. Ты же хотел оказаться в этом городе? Там твоя женщина. Бывал я в этом городе на воде. И не однократно. И всегда содрогался от вида напыщенных и, в то же время, лукавых лиц венецианцев. Даже коварным и самомнительным византийцам далеко до этих обитателей грязной лагуны. Тебя обменяют на гарантии того, что Венеция будет препятствовать папе и рыцарям помочь Константинополю. Тогда легко можно будет захватить османам город святого Константина. У тебя выпытают все, что будет нужно дожу Венеции, а потом сторгуют тому же папе римскому. А я… А я… Эх!.. Я…
– Здесь… В этой половине трюма, как я и говорил, грубые специи, вино, и всякое, что необходимо в пути…
– Я все же взгляну, – послышались голоса в открытый люк.
– Прошу. Прошу! Здесь удобная лестница.
Вслед за капитаном корабля в трюм спустился дородный мужчина в одеждах городского муниципалитета. Не притрагиваясь ни к чему, портовый служащий застыл посреди трюма.
– Ах, да! – широко улыбнулся капитан.
В его руке звякнул кошель с монетами.
– А эти?
– От самого Кипра пьют, – состроил недовольную гримасу киликиец.
– Ладно, – взял деньги портовый служащий. – А что касается Венеции… То порты ее закрыты.
– Вот как? – взметнулись вверх густые армянские брови капитана.
– Это ненадолго. Похоронят дожа. И скоро выберут другого.
– Так значит великий дож Андреа Дандоло…
– Его призвал Господь.
– Ах, ах, ах! – запричитал капитан, поднимаясь по лестнице.
– Как это не вовремя, и как это печально, – грустно выдавил Даут, едва трюм покинули капитан и проверяющий. – Какой же сейчас переполох поднимется на палубе. Что же теперь будет со мной? А, Гудо?
Даут со вздохом повернул голову к «господину в синих одеждах».
– Сейчас бы мне понадобился твой совет, мой друг Гудо.
– Совет?
Даут почувствовал, как ужас сковал его тело.
Этот «синий ужас» уже сидел на мешках, вопреки крепости сонного зелья, и крепко держал в своих огромных и сильных руках шею побледневшего «друга».
– Сулейман-паша!.. Эй, люди!.. – пытался выдавить из сжимаемого горла Даут, но эта жалкая попытка закончилась небытием, в которое отправил «друга» короткий удар «господина в синих одеждах».
* * *
Очнулся Даут от нестерпимой постоянной боли.
– О-о-о-й! – застонал он.
– Ты чего?
Над Даутом возникло престрашное лицо «друга» Гуда.
– Больно, – едва выговорил Даут.
– Больно? – удивился «господин в синих одеждах». – Ах, это!
Гудо бесцеремонно перевернул «друга» и выбросил из-под его правой лопатки острый камень.
– Ладно. Вставай. Пора в путь.
– Что это? – заикаясь, спросил Даут.
– Это сумерки. Потом будет ночь, звезды и очень яркая луна.
– Я не об этом.
– А о чем?
– На мне ни единой сухой нитки.
– А-а-а, это?! Уж прости. Даже Шайтан-бей летать не умеет. Пришлось плыть и тебя на себе тащить.
– Как же? Как?
– Когда на корабле узнали о кончине венецианского дожа, то поднялся переполох. Возникли споры, так как твой «друг» Сулейман-паша долго не говорил своего слова. Все собрались возле него. Так что я незаметно выволок тебя на палубу и спустил с борта. Затем взял тебя под грудь и…
– Я не об этом.
– А о чем же? – нахмурил брови Гудо.
– Ты же… Ты же… Больше смерти боялся воды, а плавал как камень, окованный железом.
– Ну, скажем, воды я не боялся. А что касается моего умения управляться на воде… Я недавно думал о том, что провел несколько дней в праздности. В полной праздности. До этого случая я старательно избегал безделья. Учиться, всегда чему-то полезному учиться. Так настаивал один очень хорошо мне известный человек. Его уже давно нет в живых, но я часто слышу его голос. Этот голос заставил меня в дни моего вынужденного пребывания в тайном месте Константинополя найти полезное занятие. И я его нашел. Хотя те, кто предоставил мне укрытие и сами плавали, как камени, но они указали мне лучшего из учителей по этому искусству. Так что теперь я могу плавать со связанными руками, а не то, что тебя протащить по воде несколько сот шагов.
– Если кто и не умеет держаться на воде, так это евреи Константинополя. Значит, ты скрывался у иудеев. Мне следовало об этом догадаться. Особенно зная, что многие из тех, кто помогали тебе в пути, были потомками царя Давида. Хотя… Даже если бы я и догадался, вряд ли мы смогли бы вытащить тебя из лабиринта еврейского квартала Константинополя. Так что тайное место ты выбрал идеальное, мой друг.
– Я бы не спешил с последними словами. Ты мой пленник! Как пленника, сразу же предупрежу: если отойдешь от меня более чем на десять шагов – сломаю ногу. Это слово я обязательно сдержу. Это мог бы тебе подтвердить один маленький монах – отец Иеремий. Если бы ты не бросился за мной тогда после суматохи у дома, окруженного воинами этого хорька Никифора, ты бы узрел переломанную голень этого святого отца. Это первое, что я сделал перед тем, как обрушиться на вражеское войско.
– Когда же я мог узреть несчастного калеку, оказавшегося в руках умелого палача? Ведь я вынужден был приложить максимум усилий, чтобы не отстать от «синего дьявола», несущегося по улицам изумленного Константинополя. И признайся себе – если бы я тебя не нагнал, у тебя были бы значительные трудности. Только благодаря мне и моим людям мы тайно и успешно покинули взволновавшийся город. Еще бы! «Синий дьявол» вернулся! Да еще как! Появился перед лучшими воинами империи, размахивая и поражая их огненным бичом… Кстати, не объяснишь, почему твой кнут так ярко и долго горел и… остался целым и невредимым?
– Это «холодный огонь». Мудрость восточных факиров. Это знания от моего… учителя, – коротко ответил Гудо.
Прождав дальнейших объяснений неприлично долго, и не получив их, Даут вздохнул и продолжил:
– Этот «холодный огонь» и вид «синего дьявола», восставшего из ада выжег всю храбрость придворной гвардии. Они едва не затоптали Никифора. Вид их искаженных от страха лиц так подействовал на горожан, что многие из них несколько дней не выходили из своих домов. И хорошо, что мы не поспешили сразу же в Галлиполь. Слух о твоем огненном возвращении успел всколыхнуть армию Орхан-бея.
– Но лично мне пользы это не принесло. Нас ждет долгий и сложный путь – горько закончил разговор Гудо.
Только лишь на рассвете «господин в синих одеждах» отворил свои уста.
– Здесь, пожалуй, мы немного отдохнем.
– Немного? – заскулил Даут. – Мы шли всю ночь. И даже несмотря на то, что это одна из самых устроенных дорог мира, мои ноги отваливаются. Я упаду просто здесь на камнях Аппиевой дороги.
– Вон там отдохнем! – не слыша спутника, указал рукой Гудо на какие-то развалины.
Устроившись у полуразрушенного портика древней виллы, поросший диким виноградом и густым лавром, «господин в синих одеждах» строго спросил:
– Даут, ты помнишь о своей ноге?
– О своей здоровой, крепкой, поросшей волосами ноге я замечательно помню, – зло отгрызнулся тот.
– Значит, ты помнишь и о десяти шагах, охраняющих целостность этой здоровой и поросшей….
– Еще бы! – воскликнул Даут. – Тебе это просто развлечение – вот так взять и сломать человеку ногу. А мне как быть? Куда и как я пойду в этом бесконечном мире развалин. Подумать только – величайшая в мире империя оставила после себя прекрасную, уложенную камень к камню дорогу, которой более тысячи лет и которая знаменита, как и Голгофа. Вот только никак не мог подумать, что эта река жизни имеет берега, состоящие из сплошных развалин. Виллы, усадьбы, гробницы, мавзолеи… Все это былое великолепие восторгает и ужасает. Мне не трудно представить, как выглядели они в цветущем прошлом.
Даут прикрыл глаза и попытался представить себя стоящим на этой земле более чем за тысячу лет до этого дня. Он желал увидеть мраморные колонны, стены роскошных вилл, отделанные полированным травертином[270]270
Известковый туф, поддающийся шлифованию и полировке. Самое большое здание, при строительстве которого использовался травертин – знаменитый Колизей в Риме.
[Закрыть], сады, виноградники, полноводные каналы, идущие параллельно дороге, и многие тысячи празднично одетых путешественников. Должны были в его воображении плыть по каналам лодки и суда, груженные товарами, идти и ехать по плотно пригнанным камням дороги радостные люди, должны были раздаваться их голоса и рев многих быков, ослов и лошадей, но… Ничего не получилось. Какой-то буравчик беспокоил мозг, раздражал и даже не позволял отыскать удобного места для оздоровляющего сна.
– Ах! – крепко стукнул по лбу ладонью Даут и в мгновение ока взобрался на близлежащие высокие руины.
С тревогой осмотрев пустынные края, он еще раз стукнул себя по лбу, и, прошептав «десять шагов», в мгновение ока оказался у спящего «господина в синих одеждах».
Так и не уснув, Даут провел в нетерпении целый час, пока Гудо не открыл глаза.
– Слава Аллаху! – поднял мусульманин руки к небесам, и, посмотрев, как нахмурился друг Гудо, улыбнулся: – Ну, слава Господи ты проснулся.
– Если ты не спал, то совершил ошибку. Мы тот час отправляемся в путь.
– И слава Ал… Богу! Давай поспешим. Эх, были бы у нас лошади…
– Успеем, – спокойно ответил Гудо.
– Успеем! – воскликнул пленник. – Да как же мы успеем? Ты думаешь, Сулейман-паша махнул на тебя и меня рукой и отправился к отцу с не выполненной миссией? Нет! Ты ошибаешься. Сейчас наш общий враг Сулейман уже купил лошадей и вот-вот покажется на дороге. Ты думаешь, никто ему не укажет, куда держит путь «человек в странных синих одеждах» в компании с мужчиной в восточном платье? Да мы видимы со всех сторон. А особенно, ты! Знаешь, есть такая птица – называют ее палач. Так вот путь ее следования к гнезду всегда можно проследить. Она накалывает свою добычу, всяких там мышей и других грызунов, на острые ветки про запас. То есть у этого палача… то есть у этой птички, нет шансов скрыться… И у тебя… У нас нет возможности скрыться даже в этом мире развалин. И все-таки, как печально. Была невиданная роскошь, а пришли варвары и другие времена и…
– Весьма тонкая аллегория[271]271
От др. – греч. ἀλληγορία иносказание.
[Закрыть] – эта птица-палач, – жутко усмехнулся Гудо.
– Аллегория? – оторопел Даут. – Твоя ученость не перестает удивлять. Но ведь я же прав.
– Прав, – согласился «господин в синих одеждах». – поэтому мы и на Аппиевой дороге.
– И не сомневался, – ехидно улыбнулся пленник.
– Ладно. Поясню. От Брундизия до Беневента через Бариум идет более короткая дорога, которую в древности приказал проложить император Троян. Тебя не удивило, что путь, по которому мы движемся, пустынный?
Даут молча кивнул головой.
– Так вот, – продолжил Гудо. – По той короткой дороге и более безопасной и перемещаются люди и скот. А мы идем по старой, именно Аппиевой дороге. Хотя в начале, еще в сумерках мы (то есть ты у меня на плече) немного прошли по Трояновой дороге, где нас увидели и куда должны были направить погоню вслед птице-палачу. А еще у этих дорог есть множество ответвлений.
– Ты не знаешь османов, – закачал головой Даут. – Это молниеносные всадники. Тем более по отличной дороге. Они уже поняли, что мы не на трояновой дороге. Нас ищут по всем дорогам. И найдут!
– Мы будем к этому уже готовы, – твердо заверил «господин в синих одеждах».
– Скажи мне, ты здесь уже бывал? Ты тут все хорошо разведал?
– Не бывал, – со вздохом ответил Гудо и, резко поднявшись, велел: – В путь!
* * *
Несмотря на то, что по этой дороге на протяжении множества сотен лет прошло множество народа, протоптались миллионы копыт животных, камни на ней были приложены друг к другу так слитно, что для смотрящего на них казались не приложенными, а сросшимися между собой. Удивительно было и другое – порядок и согласованность не были нарушены. Ни один из камней не был попорчен и не стал меньше. Тем более, не потерял ничего из своего блеска. Вот что значило мастерство и прилежность древних мастеров, умноженное на то, что ставший сверхзнаменитым Аппий Клавдий Цек[272]272
Цензор (должностное лицо, ведавшее цензом и надзором за нравами, финансами и за многим другим в Риме), построивший дорогу от Рима да Капуи в 312 году до н. э.
[Закрыть] истратил на ее строительство практически всю казну Рима.
Но, ни сама дорога, ни развалины, ни катакомбы, ни гипогеи, ни вновь построенные на развалинах римских храмов и гробниц современные маленькие крепости и таверны, что стали чаще появляться в окрестностях Капуи, уже не волновали Даута. Его мысли и вопросы были о другом. Наконец, они так надоели «господину в синих одеждах», что он повернулся и схватил своего пленника за одежду на груди:
– Повторю Даут, ты мне не друг, но нужен. Наш путь в Венецию. Именно там ты мне нужен. Да! Отвечаю на твои вопросы. Я сразу же понял, что за сладкую воду ты мне подносишь. Такую водицу я уже пробовал в жутких пещерах Марпеса. Но у Философа эта отрава была куда более изощреннее, чем твоя. Он настоящий ученик коварной Гекаты[273]273
Эта богиня из мифов Древней Греции – прародительница всех отравителей. Она ведала злом в растениях. Мудрый кентавр Хирон знал, напротив, целебные свойства всех трав и сообщил о них Аполлону.
[Закрыть]. Но основа ваших отрав та же – маковая вытяжка. Я нашел при тебе мешочек с этим порошком. Он всегда был с тобой. Согласен – помогает от ран. Но и… Этот порошок помог тебе бежать от монахов Афона и прихватить мою Грету. Если ты ее напугал или чем-то обидел, а тем более опоил, то сломанной ногой не отделаешься. Так что твое зелье я пил в малую меру. Многое отрыгивал, многое выливал. Еще отвечаю – я слышал все разговоры и переговоры, что ты вел со своими гостями в шатре Халила. Я знал, что ты меня предаешь и торгуешь мною в своих интересах. Знал и о том, что нашей смерти желают очень многие, так как опасаются, что я выйду к войску и поведу его на Константинополь, как новый вождь. Для большинства османов, и, особенно для гази, очень важен сильный и страшный вождь, перед которым враги падут на колени. А Орхан-бей слаб и болен. Его семья и приближенные не решаются отдалить его от власти и передать ее в сильные руки. А это очень необходимо. Войско ждет приказа идти на Константинополь. Я понял, что единственный способ для меня уцелеть, это делать вид, что я постоянно пребываю в маковом сне. Иногда это было очень смешно. Особенно, когда ты трогательно за мной ухаживал. А особенно, когда помогал тащить меня на корабль Сулеймана. Правда, у меня тяжелая правая нога?
Даут молча кивнул головой.
Гудо жутко улыбнулся и отпустил своего пленника.
– А теперь хватит болтать. Через два дня мы должны быть в окрестностях Рима.
– И что там? – едва успел вымолвить Даут и получил звонкую затрещину.
* * *
Едва Даут закончил утреннюю молитву, «господин в синих одеждах» уже стоял над ним.
– Пошли, нам следует торопиться.
Даут сжал губы и уже через них, на арабском, трижды прошептал дуа: «Прибегаю к Аллаху от проклятого шайтана». Еще он желал вспомнить, что сказал Пророк в суре «Аль-Бакара» насчет проклятого шайтана, но не успел.
– Бегом! Бегом!
– Что? Что случилось? – через тысячу шагов едва смог выдавить из себя Даут.
Гудо указал рукой на высокий холм и прибавил к бегу. И все же ему трижды пришлось снизить тем движения, чтобы затрещинами и пинками подогнать своего пленника. Лишь на вершине холма он остановился и указал рукой на крошечные фигурки всадников:
– Ты прав. Османы молниеносные всадники и отличные следопыты. Они нас почти нагнали. Пропустим их и пойдем следом.
– А не лучше ли свернуть с пути и пойти другой дорогой, а то и вовсе через поля и горы?
– Нет, не лучше, – выдохнул Гудо.
Скромно позавтракав тем, что приобрели в Капуе на рынке за последние деньги Даута, путешественники с предосторожностями продолжили свой путь.
– Скоро солнце погрузится в море, и мы будем в безопасности, – вытирая обильный пот с лица, тяжело выговорил Даут.
– В относительной безопасности мы будем еще скорее, – тяжело дыша, ответил Гудо.
– Что значит, в относительной? – радуясь воскресшему диалогу, остановился, переведя дух, пленник «господина в синих одеждах».
– А тебе не приходилось слышать о путнике, укрывшемся от проливного дождя под раскитистым дубом, и был убит молнией? Или о бедуине, отыскавшего укрытие в тени кустарника, где его ужалила ядовитая змея. Или…
– Хватит. Умеешь ты утешить, друг Гудо.
– Ладно. Еще миля, или две и мы…
– Что мы? – забеспокоился Даут тем, что «господин в синих одеждах» резко остановился.
– Это мы еще не бежали. А вот теперь точно придется нестись, не касаясь земли.
– О, Господи! Или Аллах! Кто меня слышит? Кто меня видит? Неужели кто-то здесь уверен, что я сделаю хотя бы один шаг.
– Посмотри туда на холм и посмотри на мою спину. Помни о десяти шагах, и подумай о том, что сделает с тобой Сулейман-паша, когда узнает, что ты помог мне бежать.
– Кто я? – задохнулся от жуткой клеветы и несправедливости Даут, но уже в следующее мгновение он увидел всадника на холме и услышал знакомый османский боевой клич. – Разве кто поверить, что я помог бежать Шайтан-бею? Помог ему бежать! Бежать, бежать, бежать…
И до предела несчастный Даут, стиснув зубы и раздув ноздри, бросился в след своему мучителю.
– Вон туда! – указал на бегу рукой Гудо. – В катакомбы святого Каллиста.
– Катакомбы, подземелья… Святого Каллиста… Там же древнее кладбище?..
– В этом подземном лабиринте нас никто, даже твои ищейки османы не найдут. Я знаю. Знаю.
– Да откуда ты все знаешь? – в гневе от того, что силы покидают его, воскликнул Даут.
Но теперь в низину бежать было легче.
В стороне осталась Аппиевая дорога. Теперь беглецы вбежали в царство мертвых. В особое царство. Хотя и сама узкая полоска земли вдоль знаменитой дороги ближе к вечному Риму некогда была ничем иным как кладбищем, катакомбы святого Каллиста были истинной столицей этой страны мертвых.
Законы древнего Рима запрещали хоронить усопших в черте города, поэтому римляне использовали для погребения крупные дороги, ведущие из городов. После того, как традиция сжигать тела умерших повсеместно уступила место захоронению в земле, цена на землю вдоль дорог стала невероятно дорогой. Под стать этой дороговизне над могилами богатых и знаменитых поднялись мраморные усыпальницы, похожие на дворцы и храмы, а под землю ушли богато расписанные склепы. Это давало возможность живым толстосумам показать свое богатство и положение в обществе.
С приходом первых христиан на месте уже существовавших кладбищ для простых горожан появились огромные и запутанные катакомбы, в которых не только хоронили самих почивших христиан, но и проводили тайные богослужения. Со временем возникла гигантская сеть комнат и переходов, упорядочить и благоустроить которые взялся диакон Каллист. Здесь же он был и захоронен, как и многие те, кого причислили к образу святых мучеников. Это место долго радовало христиан своей святостью, пока не пришел хаос и не распались даже варварские государства Апеннинского полуострова, воцарившихся на развалинах Римской империи. Стало даже страшно выходить за городские стены Рима. Тогда из катакомб вывезли мощи всех почитаемых святых, и место превратилось в пустыню. В жуткую пустыню, в которой ветер и его братья сквозняки страшно подделывали многочисленные голоса, а призвав дожди, обрушивали своды подземелья.
– Я не полезу в эту дыру, – заупрямился было Даут, но крики и топот приближающихся всадников затолкали его вслед за Гудо под землю.
– Мне бы только найти… Найти…
– Кого найти, Гудо? – дрожа всем телом, спросил Даут, держась за край плаща своего мучителя.
– Сюда. Нет! Стой. Вот сюда. Нет! Нет!
– Да постой ты, Гудо, постой! Что можно видеть в этой кромешной тьме?
– Да верно. А впрочем… Что это? Кажется свет. За мной. Нам повезло. Это дневной свет. Это провал. Он мне поможет.
– В чем поможет? Как ты мне надоел, друг Гудо! Чтобы тебя джинны, или демоны опять в ад утащили, – заныл Даут, но так и не отпустил плащ «синего шайтана».
– Здесь будь, – велел Гудо.
Над его головой был огромный провал, и он стал быстро подниматься по обрушенным камням свода и земле на поверхность.
– А я? Как же я?
Оставшись один, Даут съежился. Он тут же обнял себя за плечи и все равно затрясся. Время шло, а озноб не прекращался.
– Нет. Нет. Рано мне еще под землю. Ох, рано!
Больно ударяясь об острые камни коленками, и произнеся тысячи проклятий, Даут выбрался на поверхность.
– Эй, Даут, порождение гиены! Стой, где стоишь.
От зычного и властного голоса Сулейман-паши Даут вздрогнул и осел на ослабевших коленях.
Непрерывно вертя головой и бормоча некогда отвергнутую молитву «Отче наш», он с ужасом обнаружил на соседнем холме в сотне шагов группу всадников, среди которых пышными одеяниями выделялся старший сын Орхан-бея. С этой возвышенности османам прекрасно был виден их единоверец, от которого их отделяла обширная впадина, густо поросшая колючим кустарником.
– О, Господи! – взвыл Даут и трижды перекрестился.
Обращение к Всевышнему придало разума, и несчастный беглец кубарем скатился вновь в провал катакомб.
– Ты думаешь, скроешься от нас?! Нет! Аллах все видит, он укажет крысиную нору предателя. С тобой я разберусь позже. А сейчас! Эй ты, «синий шайтан»! Я знаю, что тебе известен весь ад и пещеры, что ведут туда. Мне сказали, эти катакомбы бесконечны, и искать в них человека, значит, потратить вечность. Но мне известно о той, кого ты считаешь дочерью. Ты дорожишь ею. Сейчас ее имя Гюльчичек Хатун. Она любимая жена моего брата. Люблю ли я брата? Спроси этого пса Даута. Так вот, если ты сейчас же не вылезешь из своего родного ада, я немедленно отправлюсь в Бурсу. Ты догадываешься зачем? Гюльчичек Хутун уже заслужила смерть, отдав священный перстень неверному. О ее смерти не́кому будет особо горевать. Разве что мой дорогой братец, да ее сынок, да еще тот, что у нее в утробе… Спаси их всех. Иначе… Клянусь Аллахом! Она съест персик и умрет в страшных мучениях. Спроси об этом своего друга Даута…
– Это правда?
Даут едва не потерял сознание, когда за его плечо крепко ухватилась сильная рука, а над ухом раздался останавливающий сердце вопрос.
– О, Господи! Сколько же ты будешь пугать меня, Гудо? Голова моя была на половину седой, а сейчас на ней ни единой черной волосинки…
Вынырнувший из тьмы «господин в синих одеждах» потряс за плечо своего несчастного пленника:
– Ты рассказал Сулейману о моей Кэтрин? Ты?
Вместо ответа Даут горько заплакал и затряс головой.
– О, Господи! – взмолился Гудо. – Почему ты сейчас не позволяешь мне оторвать голову этой змее? Отвечай, змея, Сулейман действительно убьет мою Кэтрин?
– Он поклялся Аллахом, и его слышали верные ему люди…
– Он сам сделал свой выбор! – с гневом прокричал на ухо совсем лишившемуся силы воли Дауту «господин в синих одеждах» и тут же стал карабкаться на поверхность земли.
Посмотрев ему вслед, Даут ахнул:
– Десять шагов!.. Да. Да! Десять шагов!
Какая-то новая неведомая сила заставила некогда одного из храбрейших и умнейших вельмож османского государства по-собачьи поспешить за тем, кто так жестоко изменил его хорошо устроенную жизнь.
Едва подняв голову над землей, Даут удивленно уставился на своего «синего хозяина». А тот, широко открыв, неизвестно откуда взявшийся большой мешок из черной кожи, доставал из этого (а Даут об этом уже догадался) подарка ада, какие-то металлические и деревянные части.
Торопясь и сбиваясь, возвращаясь и продвигаясь в своей работы, Гудо довольно быстро из множества деталей собирал оружие – по сути своей знакомое Дауту и, в то же время, никогда не видимое им. Да, это был арбалет, но очень-очень странный. Короткие плечи лука из синеватой стали отходили от короткой металлической трубы, оканчивающейся странной формы деревянным предметом. На эту трубу Гудо присоединил при помощи винтов деревянную коробку с откидными приспособлениями. Туда же он приспособил ручку, на конце которой Даут заметил зубчатое колесо. Было множество и других интересных элементов, но «господин в синих одеждах» не дал времени и возможности их осмотреть. Он вытащил из мешка горсть свинцовых шариков и ссыпал их в деревянную коробку на металлической трубе. Тут же Гудо стал вращать ручку, и та привела в движение металлический трос, который в этом странном арбалете заменял тетиву.
– Ах, вот ты где, «синий шайтан»?! – взревел от радости Сулейман-паша. Всевышний направил тебя на верный путь. Стой где стоишь, и твоя Гюльчичек Хутун народит еще с десяток детишек. Ведь Мурад почти каждую ночь проводит в ее опочивальне. Во всяком случае, пока Аллах позволит моему братцу жить. Сейчас мои люди к тебе доберутся. И не глупи. Иначе… Аллахом я уже поклялся!
Услышав эти слова Сулейман-паши, Гудо зарычал, как лев, готовящийся к охоте. Он недолго провозился с какими-то проволочками на самом верху деревянной коробочки арбалета, затем приставил свое дивное оружие к плечу его деревянным окончанием, и, посмотрев на старшего сына повелителя османов через проволочное приспособление, крикнул:
– Уходи и оставь в покое мою Кэтрин! Поклянись в этом своим Аллахом! Иначе ты не сойдешь с этого места!
– Этот шайтан мне угрожает?! – рассмеялся Сулейман-паша. – Да я тебя не то, что из этих крысиных нор… Я тебя из ада вытащу, если пожелаю. А твою девчонку я выкраду и брошу ее на радость каторжанам моей личной галеры. Должны же и в аду быть радости. Даже для таких грязных свиней, как мои гребцы-гяуры.
– Никого ты не выкрадешь и никого больше не обидишь и не убьешь!..
Гудо спустил крючок своего арбалета. Плечи самострела расправились, тонко звякнул металлический трос, отправляя в полет… свинцовый шарик. Именно свинцовый шарик. Не стрелу, не арбалетный болт[274]274
Болт – (англ. Bolt), боеприпас для стрельбы из арбалета(самострела). Представляет собой короткую и часто толстую стрелу длиной 30–40 см.
[Закрыть], а именно то, что всыпал «господин в синих одеждах» в деревянную коробку.
– Как же это?
Даже не успев окончить свой вопрос, Даут с удивлением увидел, как откинулась назад неестественно далеко голова Сулейман-паши, потом вернулась на место, а потом стала клониться на бок, своей тяжестью стаскивая тело старшего сына Орхан-бея с седла.
– В своей смерти он виновен сам! – громко прокричал Гудо тем, кто бросился к упавшему на траву холма трупу. – Если хотите жить, берите своего господина и скачите два часа! Не останавливаясь! Иначе Шайтан-бей убьет и вас. Скачите два часа. У вас еще будет время до захода солнца, чтобы предать земле тело своего господина и произнести молитву.
Но спутники Сулейман-паши, склонившись над телом господина, кажется, не услышали слов «синего шайтана». Тогда Гудо еще раз приложил к плечу свое убийственное оружие и спустил крючок. Жалко и коротко заржал конь Сулейман-паши и тут же рухнул у тела хозяина. И этого уже было достаточно, чтобы османы, забрав тело старшего сына своего повелителя, тут же бросились в бега.
* * *
– Господи! Боже мой! Я труп. Не просто труп. Меня искрошат на мелкие кусочки. Потом соберут и сожгут, а уж после… Господи! Господи, за что мне это. Ведь это не я… Это этот «синий дьявол» убил Сулейман-пашу. Убил самого Сулеймана-пашу! В каком страшном сне это еще привидится? Убить Сулеймана-пашу! Я труп. Не просто труп…
– Кажется, здесь нам удастся подкрепиться, – не обращая внимания на нескончаемые причитания, сказал Гудо и повернул к большой усадьбе, над воротами которой билась на ветру деревяшка, раскрашенная под свиной окорок.
