Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)
Забавно, весело, интересно!
Вот только Грета, милая Грета, все так же скованна и бледна.
О! Как она похорошела… Нет! Она стала просто красавицей за те несколько месяцев, что были они в разлуке. Даже и представить было невозможно, что можно еще более восхититься той, от восхищения которой замирало сердце. Вот оно девичье волшебство – волшебство, когда из нежного бутона в один миг раскрывается прекраснейшая роза. Ни глаз, ни души не отвести. Была красивой и желанной – стала прекрасной и божественной.
Причина ли в том, что разлука наполняет сердце разумом, а разум чувственностью? А может, в том, что приходит понимание единства тел и душ. А может, восхищение, усиленное тем, что его вторая половина готова разделить с ним его судьбу и даже прийти на помощь в момент опасности. Вот так – презрев все условности, преодолев свойственный девушкам стыд и неуверенность, броситься к ногам владыки и выпросить прощение за глупый проступок любимого.
Хотя… Повторись ситуация, барон Рамон Мунтанери вновь оставил бы свой пост на башне и бросился спасать любимую девушку. И пусть будет то, что будет.
Хотя… Сегодня это не то, что было вчера.
Вчера по полудню сам василевс принимал от каталонцев клятву на верность на время их службы в течение следующего года. Получившие щедрое денежное довольствие, рыцари из Испании и вместе с ними те, кто прибыл с бароном Мунтанери из Афинского герцогства, с радостью и готовностью поклялись новому сюзерену отдать свои жизни за него и за его империю. Теперь все они уже садятся за свадебные столы, славя Иоанна Кантакузина и жениха Рамона Мунтанери, принесшего им своим нарушением службы долгожданное золото.
Пищу и вино подали на столы и для Рамона, и для Греты. Вот только невеста не спешит прикоснуться к угощениям. Ее взгляд прикован к тем грудам подарков, что все еще сносятся гостями к деревянному помосту у столов новобрачных. Точнее ее глаза неотрывно смотрят на какой-то предмет среди множества кусков тканей, ковров, кувшинов, шкатулок и кошелей с деньгами.
И она не выдерживает.
Грета встает и быстрым шагом подходит к подаркам. Она тут же берет то, что так приковало ее внимание и быстрым шагом возвращается за стол.
Грета виновато посмотрела на своего жениха и мило – премило улыбнулась.
Наконец-то! За весь этот счастливый день.
Ее улыбка становится вдвойне ярче, а потом и вовсе ослепительной после того, как в ее руке оказался большой и красивый перстень.
Ну, что ж… Пусть порадуется дорогому подарку. Ее ожидание прибытия герцога Джованни Сануда, а вернее ее дорогой мамы, с раннего утра заставляло милую Грету беспокоиться и даже хмуриться. Не должна невеста на свадьбе так волноваться и омрачать свое лицо.
А этот перстень… Улыбка не сошла с губ Греты даже после того, как приставленный к подаркам евнух из постельничих самого василевса мягко упросил вернуть подношение. Это потом, утром, можно распоряжаться всеми дарами. А пока все должно быть переписано и оценено. Такой порядок на свадьбах у этих византийцев.
Хорошо, что Грета это понимает. Хорошо и то, что ее лицо счастливо, а ее глаза теперь смотрят на чуть смущенного от такого милого и долгого внимания жениха.
Грета улыбается счастливо и искренне.
* * *
– Дай сюда!
Даут вцепился в руки евнуха. Но тот, выкормленный и выученный для охраны покоев василевса, только криво усмехнулся. В немой борьбе Даут подтащил ночного охранника автократора к столу Никифора.
Парадинаст тоже криво улыбнулся этой суматохе, а затем властно протянул руку. Тут же евнух, в поклоне, положил на протянутую руку требуемый предмет.
– Что тут у нас? – сморщил лоб Никифор. – А! Забавный мешочек из синего шелка. Синего! О! Синий цвет – это постоянство, упорство, настойчивость, преданность, самоотверженность, серьезность и строгость. Люди, предпочитающие этот цвет, стараются все привести к порядку и к простоте. Они всегда имеют собственную точку зрения, преданы тому, чему решили себя посвятить. Их преданность некоторым людям может доходить до состояния рабства. У синего цвета нет «дна». Он никогда не заканчивается. Он втягивает в себя. Опьяняет! При этом сила цвета почти всеми недооценивается. Хотя в мифах – синий цвет – это божественное проявление, цвет загадочности и ценности… И все же… Синий цвет вызывает не чувственные, а духовные впечатления. И он же – потеря реальности, мечтание и фанатизм. Синий цвет выбирают те, кто устал от напряжения жизни, кто желает мира со всеми… Но это в наше время тщетно. Тот, кто в постоянном страхе, кто болен и голодает, всегда отрицают этот синий цвет. Таких – абсолютное большинство. Приемлющих его – единицы. Синий – одежда магов, волшебников и… «синего шайтана»!
– Да! Да! – горячо воскликнул Даут. – Когда я заметил, как Грета бросилась к этому заметному мешочку… А когда увидел у ее руках перстень Мурада… а еще улыбку счастья на ее лице…
– Довольно, Даут! Он здесь! Как мы всё и предполагали. Как он преподнес свой подарок, мы прозевали.
– Он мог быть кем угодно.
– Ты очень подробно о нем все поведал. В его способностях и остром уме не приходится сомневаться. Он может быть пастухом, заморским купцом, рыцарем в закрытом шлеме, нищим и даже черным рабом. В такой толпе его не узнать. Я в этом и был уверен. А теперь уверен в том, что мы оказались правы – отец обязательно придет на свадьбу дочери и вручит ей подарок. Узнаваемый подарок!..
– Верно! Это особенный перстень. Ручаюсь за то, что он снят с руки «синего шайтана». С той руки, что многократно была на глазах нашей невесты. Даже как-то и смешно. Дочь восхищена своим Гудо, не подозревая, что это ее истинный отец. И наш «палач» строго хранит эту тайну.
– Так же как и ее мать, – кивнул головой Никифор. – И ты бы никогда не узнал, если бы…
– Если бы не мои душевные беседы с рабом осман Франческо Гаттилузио. Тот настолько был восхищен своим спасителем, что во всем превозносил его. Особенно за то, что тот жизнь свою кладет, чтобы отыскать дочь и жену. Именно здесь наш «синий палач» и допустил промах. Говорят, страшные пещеры Марпеса ослабляют человека.
– Да, тогда «синий шайтан» слишком разоткровенничался и тем… помог нам. Отец на свадьбе дочери. Любящий отец. И любящий муж! А любящий муж должен быть, где?
– Рядом с любимой женой, – усмехнулся Даут.
– А она где?
– Возле великого герцога Джованни Санудо! – воскликнули оба одновременно и даже пожали друг другу руки – бывшие друзья юности, непримиримые враги зрелости и союзники последних недель.
– Пора, – кивнул головой Даут.
– Пора – подтвердил Никифор и махнул рукой.
Тут же раздались звуки сигнальных труб. Над приумолкнувшей толпой раздался громогласный голос специально приглашенного для объявления знатных гостей дьяка из собора святой Софии:
– Великий герцог наксосский Джованни Санудо!
* * *
Известие о том, что где-то там на краю улицы, заканчивающейся большой площадью перед дворцом-цитаделью Влахерны, показался еще какой-то гость, совершенно не вызвало никакого интереса среди абсолютного большинства присутствующих на дармовом угощении. Толпа даже и не подумала расступиться перед великим герцогом, уже пресытившаяся зрелищами и измученная запахом жареного мяса. Более того, пустые желудки черни уже вызывали неудовольствие и раздражение. Поэтому, когда немногочисленный кортеж восседающего на гнедой лошади герцога решил по скорому проследовать сквозь толпу, то столкнулся с недовольной массой, отвечающей на то, что всадники вновь прибывшего знатного гостя бесцеремонно расталкивают их грудью и корпусами своих скакунов, руганью, угрозами и плевками. Более всех в этом преуспели два десятка крепышей в зеленых и коричневых хитонах селян, что позволили себе даже хватать лошадей под узду.
Предчувствуя новое зрелище, что грозило перейти в настоящую драку, народ поспешил на нарастающий шум. В этом общем движении никто не обратил внимание на то, как мужчина в не подходящей для все еще теплого начала осени плотной шерстяной хламиде[237]237
Короткий плащ, который часто носили охотники, путешественники и военные.
[Закрыть], с явным наслаждением ударил ногой по одной из двух клюкв, на которые опиралась пополам согнутая старуха, которая была одета во множество одежд, подобно луковице.
Не ожидая такой подлости, калека попыталась устоять при помощи второй изогнутой палки, но и ее выбил из старушечьей руки этот же бессердечный мужчина. Теперь, лишенная поддержки несчастная зашаталась и в поиске подмоги опустила руки на каменные плиты площади. Но в таком положении она простояла недолго. Толчок правой ноги изверга повалил ее на бок.
Сердито сопя и что-то бормоча себе под нос, старуха подтянула к себе помощники-клюквы и с трудом стала подниматься. Но мужчина с ехидцей засмеялся и толкнул убогую той же ногой.
Только теперь старуха освободила свой глаз из-под нескольких чепцов и накидок и с грустью посмотрела на обидчика. Узнав того и тяжело вздохнув, она тихо и пискляво произнесла:
– Не пристало… И очень странно для святого отца вот так топтать ногой свою паству.
На это мужчина еще громче рассмеялся и наклонился к своей жертве:
– Палка для глупца – лучшая из наук. Да и полезно это – вразумить действием заблудшего. А уж для изгнания демона из праведного тела христианского годятся все средства. Так что вытрясти из кучи старушечьих нарядов «синего шайтана» – это богоугодное дело для любого святого отца.
– Даже для такого удивительного святого отца, как сам прот земли афонской, – согласно кивнула головой старуха, и, оглядываясь по сторонам, медленно поднялась на ноги, не забыв о своих клюквах и пополам согнутой спине.
– И куда же ты опять собрался, сын мой? – с насмешкой спросил отец Александр.
– Дела у меня. Срочные и неотложные, – вернулся к своему естественному голосу Гудо.
– А я был лучшего мнения о твоем уме и сообразительности, сын мой. Ну, допустим, Никифор и его люди упустили тот момент, когда отвратная калека старуха подбросила на груду подарков очень заметный и притягательный для невесты синий мешочек. Пусть не сейчас, а позже Грета увидит его, откроет и порадуется подарку своего Гудо. Несмотря ни на что, ее Гудо пришел на свадьбу и даже преподнес очень дорогой подарок. Может быть, единственное, что у него есть из драгоценностей. И я бы тебя не узнал. Но вспомнив о том, что иудеи во многом тебе помогли и обязаны тебе за лечение их братьев, я решил, что ты скрываешься у них.
– Мэтр Гальчини всегда говорил: «Нет хуже врага, чем собственный язык».
– Доля истины в этих словах велика. Ни один еврей не вышел из своего квартала на эту свадьбу. Только согнутая старуха. Мои люди строго выполняют указания и проследили бы за каждым. Благо, что ты был единственным. Но! Твои враги не так уж и глупы, чтобы не продумать сеть, в которую они заманили тебя вот этой самой свадьбой. Ты ведь это понимаешь? Верно? Ты знаешь, что это ловушка, сплетенная только с единственной целью – схватить «синего шайтана», чтобы потом выгодно его устроить согласно их планам. А в их планы совсем не входит такое доброе дело, как вернуть отцу дочь, а мужчине его дорогую сердцу женщину… Да, постой ты! Постой, Гудо!
Но Гудо, казалось, оглох. Как ослепший старый кабан, он низко опустил голову и ею раздвигал людей, как тот же дикий зверь раздвигает камыш, кусты и камни, стоящие на пути.
– Я тебя сейчас так огрею по твоей огромной башке, что из нее выскочат мозги, остынут и опять вернутся на свое прежнее место! – с явной угрозой произнес отец Александр, доставая из-под плаща окованную железом короткую палицу.
Только после этих слов Гудо остановился, и, осмотрев оружие прота земли афонской, с горечью сказал:
– Что вам всем от меня нужно? Я просто хочу, чтобы Адела и Грета были вместе. Свободными и счастливыми. Хочу и сам быть рядом с ними, если на то будет их воля и желание. И большего я ничего не желаю. Слышишь ты, мудрый из мудрых? И им всем передай. И Господу скажи. Ты ведь с ним в особых отношениях. На него у меня еще есть надежда. А если и он меня подведет, то…
– Остановись и в этом! – властно велел отец Александр. – В Библии сказано: «Не обманывайтесь, Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет»[238]238
Галатам 6:7.
[Закрыть]. Уж слишком многое ты посеял, чтобы просто от всего отойти. Многим нужны тайны тамплиеров. Ты хранитель их страшных секретов. А мне эти тайны не нужны. Мне важно другое. Я могу помочь тебе. Ты же должен помочь мне.
Увидев, как наливается кровью лицо Гудо, отец Александр поднял свою палицу.
Но не для удара. Это был сигнал. Тут же зазвучали призывные фанфары, и громогласный голос дьяка из собора святой Софии, перекрывая и трубы, оповестил:
– Молодые приглашают за стол…
Далее уже разобрать было невозможно. Гром тысяч восторженных голосов покрыл площадь и вознесся к самим небесам. Тут же людское море всколыхнуло и высокой волной потекло к столам.
Едва устояв на ногах, Гудо выпрямился и осмотрелся. На быстро освободившейся площади остались лишь он отец Александр и четверо селян в зеленых и коричневых туниках. Эти крепыши держали на своих руках связанного…
– О, Господи! – сладостно застонал Гудо. – Проклятый герцог.
Тут же он посмотрел на угол площади и улицы, куда другие крепыши уже загоняли людей сопровождавших Джованни Санудо.
– За мной! – громко велел прот земли афонской и все, в том числе и растерявшийся Гудо, побежали в след отца Александра.
* * *
– Здесь мы в безопасности! – радостно воскликнул отец Александр.
Он подошел к столу и налив из кувшина вина осушил большую чашу вина.
– Ах, прости!..
Прот земли афонской наполнил вторую чашу и протянул ее Гудо.
– Пей, Гудо! И радуйся! В этом тайном доме ты сможешь все нужное спросить у своего долгожданного герцога, а потом мы вместе подумаем, как нам быть дальше.
Но Гудо не стал пить вина. Он уже склонился над лежащим Джованни Санудо. Тот все еще был без памяти.
– Ах, да! Сейчас. Ему не проломили голову. Это удивительная жидкость, пары которой погружают человека в сон. Я долго искал средство, чтобы утишить телесную боль страждущих. Чеснок, гвоздичное масло, кровь и слюна мышей… А особенно, пчелы… Я так много времени провел, изучая различные соединения. Надеюсь, у нас будет время, обменятся нашими знаниями. А пока…
Отец Александр достал из своих одежд маленький стеклянный пузырек. Он открыл плотную пробку и поднес пузырек к носу великого герцога.
Джованни Санудо тут же отвернул голову и широко открыл глаза.
– Где я?! Что со мной?!
– Ты – в аду! – тут же на него насел Гудо. – А я – твой собственный дьявол.
– Гудо, – застонал герцог наксосский. – Я знал… Нет, я был уверен. «Синий шайтан». Не сгинул в пещерах Марпеса, не убит на улицах Галлиполя, не утонул в кипящих водах Золотого Рога. А этот тощий хорек Никифор Богом клялся, что все продумал, и с моей головы не упадет и волосинки. Я знал. Я знал. Но… Что я мог поделать?..
– Где моя Адела? – приблизил свое страшное обличие «синий шайтан» к исходящему потом лицу великого герцога.
– Адела? – не выдержал и отвернулся Джованни Санудо. – Она… Она не со мной.
– Где?! – взревел Гудо.
На этот крик отворилась боковая дверь комнаты, и в нее боком вошел маленький человечек в больших для его роста монашеских одеждах.
– А! Отец Иеремия! Я обещал сломать тебе ногу. Но это потом… – внимание Гудо вернулось к извивающемуся в веревках герцогу наксосскому. – Где Адела?
– Она… она в Венеции. С капитаном Пьетро Ипато. Нет! Нет! Не с ним. При нем… Ах, дьявол! Отпусти мою руку, дьявол! Я оставил ее с ним в Венеции. Я желал обменять ее на тайну венецианского стекла. Пусть дож[239]239
Глава венецианской республики.
[Закрыть] Венеции сам ломает голову с ней и с тобой, «синий дьявол». Мне достаточно было тайны магических венецианских зеркал. С меня уже достаточно всякий тайн. Но Андреа Дандоло обманул меня. Отпусти мою руку. Отпусти!
– Отпусти его! – положил руку на плечо дрожащего Гудо отец Александр. – У меня есть люди в окружении дожа Андреа Дандоло. Мы еще покажем себя!
– Прот! – робко раздалось у боковых дверей.
И отец Александр, и Гудо и их пленник одновременно повернули головы.
И тут произошло неожиданное. Маленький человечек в больших одеждах вдруг гордо выпрямился и хищно оскалился:
– Ты уже никому и ничего не покажешь!
Тут же он отступил в сторону, а из дверей вышли отец Павликий, настоятель сербского монастыря святого Афона и игумен Эсфигменского монастыря святого Афона отец Анфим. Замыкал их неожиданное появление низложенный патриарх Каллист.
Как три соединенных молитвенных перста, строго и величественно встали они судьями у стола тайного жилища прота в Константинополе. С осуждением осмотрели святые отцы дорогую посуду, кувшины с вином и блюда с мясом. Первым слово сказал владыка Каллист:
– Вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет… Кем сказано, отец Александр?
Неприятно удивленный появлением святых отцов, а более всего опечаленный предательством отца Иеремии прот земли афонской, едва сдерживаясь, ответил:
– Это слова святого Петра.
– Ты из рода избранных… Царственное священство! Все ты знаешь, все умеешь, обо всем думаешь, за всех все решаешь. Мы тебе доверяли, как никому, кроме Господа нашего, – с горечью произнес настоятель сербского монастыря отец Павликий. Вздохнул и опять повторил: – Как никому верили…
– Когда мы обнаружили в келье бездыханное тело нашего всеми любимого отца Сильвестра, горе, несказанное горе, объяло весь святой Афон. Все мы пришли к телу настоятеля Лавры святого Афона. Все. Кроме тебя, наш прот! – в гневе отец Анфим даже указал пальцем на вмиг покрасневшего отца Александра.
– Отец Сильвестр мертв? – едва слышно произнес тот.
– Мертв. На то воля Господа. А на что была воля Всевышнего?.. Или ты без воли его, согласно безумству собственному покинул землю святого Афона? Не может прот земли афонской покинуть земной удел Богородицы. Не может! Ни при каких обстоятельствах! – в нарастающем гневе прокричал игумен Эсфигменского монастыря. – Ты предал святой Афон! Ты предал нас! И во имя чего? Подскажи ему, отец Иеремия!
– Наш прот пожелал сбросить василевса Иоанна Кантакузина, – скалясь, тут же ответствовал маленький человечек в больших монашеских одеждах.
– Предатель! – побледнел отец Александр.
– Нет! Предатель это ты, наш бывший прот. Ты в несогласии со словом божьим восстал против власти светской, не имея на то воли нашей. И восстал, объединившись с сатаной, в облике этого «синего дьявола». Теперь мы все видим и все знаем. Грех это, грех, – закивал головой отец Павликий. – У тебя еще будет много времени подумать об этом в колодце лавры святого Афанасия.
Отец Александр сбросил с себя хламиду, и крепко сжав свою палицу, спиной отошел к главной двери. Открыв ее, он вышел на длинную, крытую галерею и побледнел. Все пространство небольшого двора дома было заполнено протикторами[240]240
Воины придворной гвардии василевса.
[Закрыть]. А за их щитами в омерзительной улыбке у открытых ворот стоял Никифор.
Бросившись опять в комнату, отец Александр застыл на пороге. После недолгого оцепенения он усмотрел отца Иеремию и медленно двинулся к нему:
– Ты не просто предатель. Ты двойной предатель.
– Никифор обещал за этого «синего дьявола» многое доброе для земного удела Богородицы, – прячась за спины святых отцов, выкрикнул маленький предатель-священник.
– Вот она – истинная хитроумная ловушка Никифора, о которой я даже и не догадывался, – вздохнул бывший прот земли афонской.
– Смирись, отец Александр! – строго велел владыка Каллист.
После его слов в боковую дверь стали входить рослые монахи, при виде которых отец Александр обреченно бросил на пол свою палицу.
– Прости, Гудо. Все окончено. Все.
– Но не для меня! – громко воскликнул Гудо.
Глава двенадцатая
Символ мусульманской веры – «шахада»[241]241
Араб. Свидетельство.
[Закрыть].
Его первое и важнейшее положение выражается словами: «Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расул Ллахи»[242]242
Нет никакого божества, кроме Аллаха, а Мухаммед – посланник его.
[Закрыть].
«Шахада» многократно повторяется во время молитвы, входит в призыв «азан», пять раз в день собирающий мусульман на молитву. Ее словами сопровождаются все ритуалы Ислама. Истинно верующие произносят их во многих случаях жизни. Троекратное произнесение «шахада» в присутствии духовного лица составляет ритуал обращения в Ислам. Во время сражения «шахада» служит боевым кличем. Именно поэтому павших на поле боя называют «шахидами» – мучениками за веру, погибшими со словами «свидетельства» на устах.
Все это прекрасно известно Дауту и принято его сердцем, умом и душой. Отчего же сейчас его слух режут эти прекрасные и самые святые слова? Он присутствовал на множестве таких печальных служб, когда придавались земле те из раненых воинов, что были доставлены кораблями после морского боя и умерли спустя несколько дней. Почетная смерть, почетные проводы… Склоненные знамена, бунчуки… Слова молитв, слова воинских пашей, слова братьев по вере и по оружию… А самое главное – присутствие великого и непобедимого Орхан-бея.
Ему не нужно ничего говорить. Достаточно того, что его рука лежит на рукояти сабли, на голове особо уложенный тюрбан, а лицо преисполнено строгости и в то же время одухотворенности. Человек-скала, твердый, незыблемый среди океана человеческих неспокойных волн.
Как любил и преклонялся перед своим повелителем Даут именно в такие мгновения! Как замирала его душа, а рука сама по себе тянулась к оружию!
Но сегодня… Что-то не так, что-то не то… И слух режет слишком пронзительный голос имама[243]243
Во время общей обязательной молитвы избирается имам, который руководит ею. Имамом в молитве может стать любой правоверный мусульманин, хорошо знающий Коран, вне зависимости от своего социального положения.
[Закрыть], произносящего «шахаду». А еще не понравилось то, что этот высокий худощавый молодой знаток Корана вот так просто подошел к самому властелину осман и стал по его левую руку, как на свое обычное место. И уж совсем не понравилось то, что Орхан-бей благосклонно посмотрел на молодого имама сегодняшней печальной молитвы и одобряюще кивнул ему головой.
– Мой повелитель! – наконец осмелился Даут и вытиснулся из рядов собравшихся правоверных.
Орхан-бей затряс головой, как будто пробуждаясь, но, так и не сосредоточившись, повернулся правым плечом к своему бывшему начальнику тайной службы.
– Я выполнил ваше повеление. Я привел его. Я привел Шайтан-бея! – в отчаянии воскликнул Даут.
Но его слова не возымели действия. Орхан-бей повернулся к нему спиной и скрылся в своем знаменитом черном шатре. В том самом знаменитом черном шатре, что заменял ему столицу его постоянно расширяющегося государства. В том самом шатре-дворце, который любое место, даже пустыню, превращал в оазис жизни из тысяч людей, десятков тысяч животных, в праздник многоголосия, в цветной ковер из одежд, ковров и знамен.
Вот только единственно Дауту не было место на этом празднике. Владыка повернулся к нему спиной, и погасло солнце, и наступила тьма. О, сколько усилий, страданий, ума и ловкости пришлось приложить! И что в итоге? Меркнет солнце, теряются краски, исчезают чувства и млеет мозг.
А ведь в каком прекрасном настроении приближался бывший начальник тайной службы к ставшему занозой в теле Византии городу Галлиполю. Порадовался тому, что в столь короткий срок мастера Востока восстановили его стены и многие из домов, рухнувшие во время мартовского землетрясения. Даже мечеть успели соорудить. И пусть без излишеств и прикрас, но просторную и с высоким минаретом. А сколько знакомых лиц, несколько удивленных появлению Даута, но при этом радостных тому, что еще один брат по вере присоединился к тому могучему войску, что уже несколько дней накапливается на земле Европы, на самом носу Калиполльского полуострова. Тело было невесомым, а мозг вообще, кажется, отделился от него. Еще бы! Вот он предстанет перед своим властелином, поклонится и скажет…
И он сказал то, что должно было порадовать бея осман и многочисленных гази[244]244
От арабского слова «газа» – воевать. По некоторым данным, от названия «гази» («кази») происходит понятие «казак» – воин доброволец, защитник веры, правды и справедливости) – воины, ставшие на путь джихада – священной войны с неверными.
[Закрыть], прибывшие со всех уголков мусульманского мира. Вот только Орхан-бей не услышал его. Именно так – не услышал и не узнал своего верного тайного пса. И тело со стоном грохнулось на камни Каллиполя. Еще больнее вернулся мозг и вместе с ним способность видеть происходящее. И тут же мозг воскликнул: «Что здесь происходит?! Почему все это?! Это должно быть не так! Нужно пасть к ногам Орхан-бея и все ему подробно доложить. Так, как это было еще совсем недавно, до того самого дня, когда повелитель ледяным голосом сказал: «Значит ты не смог… Ты не выполнил мою особую просьбу… Ступай от меня!..».
Еще долгое время бродил Даут по улицам Галлиполя, одинокий и приглушенный, собирающийся с мыслями и набирающийся отваги. И когда уже солнце стало садиться на зубчатые стены города, Даут вышел из ворот и направился к кромке воды, возле которой на небольшой возвышенности стоял скромный черный шатер в полукруге разноцветных и дорогих временных жилищ его ближайшего окружения.
Но подойти к шатрам было уже невозможно. Что-то случилось. Что-то произошло такое, что больно резануло по душе бывшего начальника тайной службы османов. Рослые воины в дорогих одеждах и в крепкой броне не пустили его и к ближайшему шатру. Еще совсем недавно каждый правоверный в независимости от того воин ты, или пастух мог свободно подойти даже к черному шатру бея и испросить у него разрешения войти внутрь. И Орхан-бей часто принимал в своем жилище-столице множество братьев по вере, угощая их кислым лошадиным молоком и сладкими лепешками на меду. Теперь же брата по вере Даута отшвырнули от первого же шатра, как какого-то гяура, задумавшего подлое преступление.
И напрасно Даут возмущался и взывал к Всевышнему и Справедливому. Его никто не слышал и не желал услышать. И тогда он отошел к большим камням в сотне шагов, и, привалившись к ним спиной, тяжело задумался.
Время от времени порывы ветра окропляли лицо Даута солеными брызгами разбившихся о камни волн. Эти капли смешивались с той влагой, что обильно выделялись из глаз отчаявшегося мужчины и, обнявшись, стекали по углубившимся морщинам на некогда волевом лице одного из мудрейших слуг Орхан-бея.
Сколько трудов, сколько усилий, ума и изворотливости!.. И что же? Не нужный и гонимый. Перед лицом бескрайнее темно-синее море. За спиной темно-серые камни. Над головой натягивающее ночное покрывало небо, а под ногами…
– Если ты так и будешь бродить по колено в воде, то навсегда испортишь свои прекрасные сафьяновые византийские сапожки.
От неожиданности Даут передернул плечами и даже присел в пенящуюся прибойную волну.
– А еще испортишь и прекрасные византийские шальвары…
– Хаджи Гази Эвренос! Твой ли голос я слышу?! – едва покрывая шум вечерней волны, промолвил Даут.
– Неужели ты мог забыть мой голос, дорогой друг Даут?
И от этого просто сказанного «дорогой друг» тот разрыдался, как малое дитя.
* * *
Даут решительно отказался от крепкого вина, которое великий воин Хаджи Гази Эвренос предложил ему для того чтобы согреться и прийти в себя.
Вино отдалило бывшего начальника тайной службы осман от повелителя, от братьев, от веры. Оно бросило Даута в слабость и отупение. Оно едва не погубило его и оно… спасло Даута.
– …Я настолько вошел в доверие к этим монашествующим воинам Афона, что они позволили мне готовить для них пищу.
Даут остановил свой подробный рассказ и вытер лицо душистым льняным платочком, что подали ему слуги Эвреноса после того как поставили на стол все необходимое. А еще утопили гостя в большой шелковой подушке, на которой было так удобно сидеть на полу шатра за традиционным низким османским столом. Отсюда было вдвойне приятнее смотреть на знаменитого воина, славного многими подвигами и прежде всего захватом крепости Цимпы. На того, кем восхищался сам Орхан-бей, и кого любила большая часть разношерстной османской армии. При этом Даут не забывал о том, чтобы весь его рассказ постоянно кружился вокруг знаменитого «господина в синих одеждах», что был так памятен Хаджи Гази Эвреносу по счастливому стечению обстоятельств его пребывания в плену во владениях герцога наксосского. Того самого господина, что стал со временем известным каждому осману как «синий шайтан» и которого сам Орхан-бей возвел в Шайтан-беи.
«Эвренос должен помочь мне. Ведь именно «синему шайтану» он обязан своими необычными приключениями, что так приблизили его к бею всех османов и сделали его знаменитыми. Он должен помочь и мне и «синему шайтану». Он должен. Должен».
С этой мыслью Даут и продолжил рассказ о том, что случилось с ним с того самого времени как он отправился с воинами-гази смывать кровью врагов со своей души грязные пятна, в которых повинен он сам.
Это было долгое повествование, во время которого опытный в придворных играх и сам отчаянный искатель приключений молодой, но всеми уважаемый Хаджи Гази Эвренос слушал с тройным желанием, часто одобрительно улыбаясь и кивая головой. Очень скоро Даут понял, что история с «синим шайтаном» крайне важна и интересна одному из самых приближенных к Орхан-бею вельмож.
– Многие дни мы – два пленника и охраняющие нас монахи, которых Грета называла «циклопами», – провели в скуке однообразия. Они были всегда молчаливы. Девушка всегда при работе. Это милое создание то отмывало до блеска наше нехитрое кухонное имущество, то замазывала щели хижины, то собирала травы и коренья, то сшивала кусочки кожи и меха в смешные игрушки. Я смотрел на нее и не мог поверить в то, что это прелестное создание – дочь палача и человека ставшего знаменитым, как Шайтан-бей. Но помня пересказ истории жизни самого палача из уст Франческо Гаттилузио, я не должен был в этом сомневаться. Я даже полюбил ее как отец. Ведь ею невозможно было не восхищаться. Особенно после того, как она рассказала мне и монахам о том трудном времени, что пришлось ей, матери и Гудо пережить на страшном острове Лазаретто. От того услышанного у меня заболели крепко сжатые скулы, а у юного монаха проступили слезы. Но я чувствовал, что развязка нашего пленения очень близка. И близка она не на мою пользу. Нужно было действовать. И самым разумным было переправить дочь палача в Константинополь, где этот «синий шайтан» непременно окажется. Ведь там оставался сын его женщины, и оттуда нужно было начинать поиск самой женщины. Мне не стоило труда отварить и приготовить «маковое молоко». Им я и усыпил наших стражей, добавив в разбавленное вино. Для более глубокого «вечного» сна я умертвил их. Ведь они могли настигнуть, пока я искал на побережье суденышко способное нас отвести в Константинополь. К моему огромному сожалению, Грета увидела кровь на моих руках, а потом и того… самого молодого из монахов. Это ее очень опечалило и поселило в ее сердце гнев и отвращение ко мне. Об этом я очень сожалел. Пришлось и ей влить в рот немного сонного зелья.
Даут надолго припал к чаше с фруктовой водой. А потом он еще долго рассказывал о том, что произошло в главном городе гяуров. При этом он разумно промолчал, опустив момент гибели множество из верных людей, что по его поручению присматривали за Гретой в тайном доме. Это были верные сыны Аллаха, долгие годы выполнявшие многие тайные дела, порученные Даутом, как начальником этих самых тайных дел. Но, в конце концов, ведь ловушка сработала. И тщетно разыскиваемый палач все же проявился.
