Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)
– И в мыслях не было доверять подлому Никифору. Уж слишком хорошо я знал эту змею. И в юные годы и по тем делам, что втайне от всех творил этот человек в последние годы. Я никогда не выпускал из глаз это чудовище. Я знал, на что он способен, но никогда не мог подумать о том, что он сможет так высоко вознестись. Парадинаст империи! Как тут не поверить в счастливую звезду и даже в случайность. Да простит меня Аллах!.. А когда я увидел рядом с Никифором иезуита и тайного посланника папы отца Ронима, то сразу же стал готовить свои ловушки. Первым в них угодил этот самый отец Роним. Несмотря на высокий чин и большие полномочия, предоставленные ему католической церковью и самим папой римским, он в душе все же так и остался мошенником и предателем. За один вечер он был похищен, запуган, подкуплен, опоен вином и обласкан женщинами. В сущности, подавляющее большинство тех, кто укрылся под одеждами священнослужителей Христа остались только людьми. Людьми со всеми греховными слабостями и пристрастиями. Нужно только найти ту веревочку, дернув за которую, срываешь с них маску.
Со слов этого отца Ронима Никифор готов был передать в его руки, а значит в руки самого папы, долгое время и с особой тщательностью разыскиваемого палача Гудо. При этом отец Роним предоставил письменное обязательство самого папы Иннокентия (на что он имел полномочия) всемерного покровительства Никифору в делах государственных, церковных и воинских. Вот так! Этим открывался путь Никифору к трону василевса. А это чудовище могло объединить весь христианский мир против братьев мусульман и самого Аллаха. Никифор желает править Византией в границах, в которой существовала империя во времена Юстиниана[245]245
Византийский император с 1 августа 527 вплоть до своей смерти в 565 году. Сам Юстиниан в указах называл себя Цезарем Флавием Юстинианом Аламанским, Готским, Франкским, Германским, Антским, Аланским, Вандальским, Африканским.
[Закрыть]. Вот почему было важно не дать в руки этого змея нашего хорошего знакомого «синего шайтана». Но что я мог? Я мог сделать немногое…
Даут попытался сглотнуть слюну, но не смог. Тогда он вновь припал к чаше с фруктовой водой, которую постоянно подливал слуга Эвреноса, стоящий за спиной гостя.
Даже сейчас Даут вспотел, рассказывая о том, какой ужас пронзил храбрых протикторов, когда они поняли – то, что вырвалось из дверей осажденного ими дома – никто иной, как сам «синий дьявол». Тот самый «синий дьявол», которого сожгли на костре перед их собственными глазами. Ведь именно они, главная гвардия василевса, стояли в первом кругу охраны возле самого места казни на ипподроме. Каждый из этих воинов видел лицо казнимого. Каждый из них видел, с какой осторожностью и со всеми предостережениями сжигали это дитя сатаны. Они и сами дрожали, когда перед казнью первым делом сожгли синий плащ демона. И тот сгорел, как простой кусок ткани. Тогда они с облегчением выдохнули, поняв, что сам Господь усмирил демонов и не даст им возможности помочь «синему дьяволу». Протикторы ликовали, когда труп проклятого чудовища обуглился и долго сжигаемый рассыпался в прах.
И что же? К их невероятному ужасу из дверей, осажденного храбрыми воинами дома медленно вышел он – в собственных синих одеждах, с невероятно ужасным и невероятно узнаваемым обличием, с телом того же роста и той же комплекции. Да еще с горящим кнутом в руках. Именно горящим!
Чем было смазано кнутовище, почему так ярко и долго горело, не теряя своих боевых качеств, причина ли в том невероятные знания палача, или козни самого сатаны – в тот момент об этом и не думалось. Палач стал наносить удары своим горящим кнутом так быстро и точно, что окаменевшие воины и не умудрились поднять щиты. Более того, храбрые и испытанные гвардейцы закричали, как малые дети от большого ужаса и, как трусливые зайцы, бросились бежать, не видя пути перед собой.
На что рассчитывал Никифор, взяв с собой на последний этап своей сверхмудрой ловушки именно этих воинов? На то, что они дисциплинированы, верны, мужественны и прекрасно владеют оружием. Все это так. Но он забыл, что все они в душе носят образ «синего дьявола», который, возможно, не давал им спать по ночам, многие дни после казни. Глубоко верующие люди, они были уверенны, что Господь бросил «синее чудовище» на самое дно пекла. А тут…
– Я и сам немного оторопел, – с трудом признался Даут. – Никак не ожидал столь эффектного появления палача. В отлично знакомых синих одеждах, с горящим кнутом… Мы стояли с Никифором у ворот, позади воинов. Я-то успел отскочить, а Никифора бежавшее воинство изрядно истоптало. Так что наш Шайтан-бей скорее всего и не узнал его с окровавленным лицом и без чувств. А то он бы его… А может, мне следовало его додушить? Но я тогда об этом не подумал. Слава Аллаху, что указал он мне на перстень Мурада, что был на пальце у Никифора. А еще, слава Всевышнему, что дал сил и ума обратиться к этому Шайтан-бею.
Я спросил: «Ты еще желаешь вернуться в этот город с целой армией?» Он ответил: «Да. Пусть это будет… даже армия демонов!»
* * *
– Аллах наградил тебя великой мудростью, мой дорогой друг Хаджи.
– Благодарю тебя за эти счастливые для меня слова, мой друг и повелитель.
– Просто друг. Я для тебя, как и вчера, как и всегда друг Сулейман.
– Удобно ли тебе было слушать столь долгий рассказ нашего падшего ангела Даута?
– И удобно, и… даже весьма забавно. Благодарю тебя, что ты все так правильно устроил. За этим ковром мне было все отлично слышно.
– Я сразу же подумал о том, что обласканный голодный пес, которого вышвырнули из сытного дома, будет очень приветливо махать хвостом. Накорми, прояви свое сочувствие и участие, и человеческий язык станет тем же хвостом. Теперь мы знаем очень многое.
– И многое, и очень полезное. Особенно полезное в это непростое для всех османов время.
– Да! – тяжело вздохнул Хаджи Гази Эвренос. – Наш повелитель и отец всех османов великий Орхан-бей болен.
– Болен и… стар. А это означает, что именно сейчас решается судьба… Не только моя и твоя. Судьба всего племени османов. Судьба многих тысяч гази, что примкнули к нашей великой войне с неверными. Здесь ошибиться нельзя. Здесь хороши все средства.
Хаджи Гази Эвренос опять тяжело вздохнул.
– Наверное, а скорее всего, наверняка, удачный поход и захват Анкары был последним великим подвигом Орхан-бея.
У этого города в самом сердце Анатолии[246]246
Малая Азия.
[Закрыть] была не только разгромлена армия хулагуидов[247]247
Потомки Хулагу, внука Чингисхана. Правили на Ближнем и Среднем востоке в середине XIII – середине XIV вв.
[Закрыть], но и возвеличена мощь османского оружия. Теперь еще больше добровольцев гази прибудут под знамена османов. А это новые войны, новые земли, большая кровь и большая добыча.
Вот только… Оставил у стен Анкары великий Орхан-бей часть себя. То ли души, то ли разума. Уже на третий день возвращения впал повелитель османов в какое-то странное сонное чувство. Говорил мало, ни на кого не смотрел, отказался от ежедневных докладов. Хотелось верить в то, что это все признаки старости, итога всякого, кто угоден Аллаху. Только достойным и нужным своим детям Всевышний дарует прожить такую долгую и богатую жизнь. Орхан-бей прожил жизнь десятка угодных Аллаху гази. Но чем хуже чувствовал себя повелитель, тем чаще шептались о том, что злая рука врага подлила в любимый кумыс повелителя медленного яда. Так ли это – только Аллах может поведать в разрешенный час. Но чем реже появлялся Орхан-бей на людях, тем настойчивее и ужаснее поднимался вопрос о приемнике повелителя осман и славного войска гази. И чем яснее становилось то, что этот вопрос требует решения, тем молчаливее и уединеннее становился сам Орхан-бей.
А еще неприятное продолжилось тем, что рядом с повелителем, а точнее у его лежанки из козьих черных шкур оказался высокий худощавый знаток Корана. Этот мулла[248]248
Араб. – господин, повелитель, владыка) – знаток мусульманского ритуала. Муллой также называют учителей медресе и просто грамотных людей.
[Закрыть] Али-Хаджи начал с того, что ежедневно кормил властителя бесчисленным количеством меда и подолгу читал по памяти Коран. Даже спящему повелителю.
Лучшее средство излечения от всех бед и бедствий – священный Коран. Излечение Кораном возможно и от колдовства, и от одержимости джинами, и от сердечной или телесной болезни. Для этого необходима искренность и знание способа излечения Кораном. Это знает каждый правоверный мусульманин. Всевышний Аллах говорит: «Ниспосылаем мы Коран как исцеление и милость верующим»[249]249
Сура «Исра», аят 82.
[Закрыть]. Говорит и Пророк: «В двух вещах для вас исцеление от всех болезней – Коран и мед». Все верно и все приемлемо. И святое слово и мед. Вот только забрал себе много воли мулла Али-Ходжа. С согласия Орхан-бея вот уже месяц он именуется Шейх-уль ислам[250]250
Титул высшего должностного лица по вопросам ислама в ряде исламских государств. Титул присваивался ведущим богословам, которые досконально знали исламскую правовую традицию и могли применять религиозные нормы к новым, ранее не трактовавшимся случаям.
[Закрыть] Али-Ходжа.
Даже с сыновьями повелитель теперь встречается в присутствии этого человека. Совсем это не радует достойных сыновей великого Орхан-бея – Сулеймана, Мурада, Ибрагима и совсем юного Халила. Более того между старшими Сулейман-пашою и Мурад-пашой, как будто черная кошка пробежала.
Имя той кошки – власть над любимым Аллахом народом.
После долгого молчания Сулейман-паша промолвил:
– Думаю, твой совет нашему глупцу Дауту будет нам весьма полезен. А особо полезен еще один твой совет…
– Какой же мой друг и повелитель? – низко поклонившись, с улыбкой спросил великий воин и великий искатель приключений Хаджи Гази Эвренос.
– Вернуть на палец Шайтан-бея перстень Мурада. Я помню… Еще в Цимпе этот наш бывший раб утверждал, что священный перстень Пророка ему подарен. А в свидетели этого призывал все того же Даута. М-да! Интересный завтра будет день.
– И мы будем к нему готовы, – рассмеялся верный и надежный друг Хаджи.
* * *
Великий визирь (и он же старший брат повелителя османов Орхан-бея) премудрый и высокочтимый Алаеддин медленно поднял голову. На его лице не выразилось никаких чувств, но сомкнутые копья личной охраны повелителя у черного шатра с лязгом разъединились, освобождая вход.
Внутри шатра не горел ни один светильник. Даже маленький очаг в центре, этот семейный огонь, о котором так заботился брат Орхан и тот был погашен. Ни света, ни движения. Только голос, тихий и леденящий:
– «…А когда он дошел до утра вместе с ним, сказал: „Сынок мой, вижу я во сне, что закалывают тебя в жертву, и посмотри, что ты думаешь“. Он сказал: „Отец мой, делай, что тебе приказано; ты найдешь меня, если пожелает Аллах, терпеливым“. И когда они оба предались Аллаху и тот поверг его на лоб, и воззвали Мы к нему: „О Ибрахим! Ты оправдал видение“. Так Мы вознаграждаем добродеющих! Поистине, это – явное испытание. И искупили Мы его великой жертвой. И оставили Мы над ним в последних: „Мир Ибрахиму!“ Так вознаграждаем Мы добродеющих! Ведь он был из рабов Наших верующих. И обрадовали Мы его Исхаком, пророком из достойных, и благословили и его, и Исхака»[251]251
Коран 37:100–113.
[Закрыть]…
За то время, пока шейх-уль ислам Али-Ходжа повествовал наизусть из Священной Книги об испытаниях Ибрахима должного убить сына в доказательство своей верности и любви к Аллаху, старший брат на ощупь отыскал в груде козлиных шкур руку младшего брата и повелителя.
– Это ты, мой добрый, любящий и мудрый брат? – раздался тихий голос Орхан-бея.
– Я, мой повелитель.
– Сейчас я более всего хотел бы узреть Аллаха Ар-Рахмана[252]252
Араб. Милостивый. Одно из 99 имен Великого Аллаха.
[Закрыть]. Но и твой приход обрадовал мое сердце.
– Вот видишь, брат, а меня не хотели пускать, – едва сдерживая гнев, тихо сказал великий визирь.
– Как так? – изумился бей всех османов.
– Это я распорядился, – раздался из тьмы голос Али-Ходжи. – Твоему телу, душе и сердцу, повелитель, нужен покой. К правоверному он возвращается с первым словом из священного Корана.
– Да! Да! – быстро, по-мальчишески, согласился Орхан-бей и уже вяло добавил: – Устал я. Покой нужен.
– Покой?! От тебя ли я это слышу, брат мой?! Мой повелитель! Мой Орхан-бей! – внезапно закричал старший брат.
На этот крик тут же, опрокидывая стражу, в шатер ворвались несколько воинов, сопровождавших главного визиря.
– Эй, слуги! – еще громче призвал старший брат Алаеддин. – Поднять пологи шатра! Света! Больше света и солнца! Покой, мой великий брат, будет, когда мы совершим все, что доверил нам Великий Аллах! И не раньше, и не позже!
Проворные слуги сразу же в нескольких местах откинули черные козьи стены шатра, и яркий солнечный свет одним ударом выгнал из дворца-столицы непроглядную тьму. Вместе с ней под напором морского бриза[253]253
Дневной (или морской) бриз дует с моря. Ночной (или береговой) имеет обратное направление.
[Закрыть] из жилища повелителя османов улетучился затхлый запах, состоявший из человеческого пота, кислых шкур животных и старых, припавших пылью, вещей.
– Что это, брат? – послышался слабый голос Орхан-бея из-под козлиных шкур.
– Это полощутся на ветру знамена твоих янычар. Это седлают своих боевых коней твои сипахи[254]254
Тяжелая османская кавалерия, главным оружием которых была булава.
[Закрыть], это чистят оружие тысячи добровольцев гази. Это твоя жизнь. Прошлая, настоящая и будущая!
– Будущая? – на уверенный голос великого визиря Орхан-бей ответил вяло, но все же открыл свое лицо на встречу солнцу и освежающему ветру.
Он с трудом отбросил шкуры. Он присел на груду козлиных шкур, что с детства заменяла ему достойные постели. Он даже попытался встать. Но… только кисло улыбнулся.
– Вот видишь, какой я стал?
– Ты всегда был и будешь Орхан-беем. Великим повелителем османов и предводителем войска непобедимых гази! – твердо произнес Алаеддин, и, подхватив младшего брата под руки, поставил его на ноги.
Орхан-бей благодарно улыбнулся.
– Наверное, я выпью большую чашу кумыса и съем большую лепешку.
Аллаедин крепко обнял брата. Горячие слезы великого визиря стекали по морщинам в его седую бороду.
* * *
К полудню голос Орхан-бея полностью окреп. Он даже велел привести коня. По случаю этой радости множество родственников, ближних пашей, воинов и слуг собрались у черного шатра.
И повелитель османов вышел к ним – в легкой кольчуге, с кривой саблей, усыпанной драгоценными камнями на боку и с хорошо известной всему войску булавой своего отца Османа за парчовым поясом. Его приветствовали громкими криками и ударами оружия о щиты. Особенно крик усилился, когда великий Орхан-бей легко поднялся в богатое седло, под которым, по известным причинам, была все же смирная лошадь.
Отсюда с высоты прибрежного холма, с незначительной, но все же высоты лошади, повелителю османов была хорошо видны окрестности, как и зубчатые стены Галлиполя. Еще хорошо были видны многочисленные шатры его войска и добровольцев гази, а также тяжело перекачивающиеся на волне многочисленные корабли его грозного флота.
– Да! Это моя жизнь! – воскликнул повелитель османов и поднял над головой отцовскую булаву.
Громкие крики подняли небеса. На этот шум из всех шатров и малых палаток стали выбегать воины и наспех седлать лошадей. По тому, как вертелись их головы, было понятно – они спрашивали причину поднявшегося шума. Тут же пронеслись с вестью несколько всадников. Их сообщения подняли в седло всех кавалеристов и на ноги почти всех пехотинцев.
Орхан-бей широко усмехнулся. Он повернулся лицом к брату, великому визирю Алаеддину и с чувством сказал:
– Спасибо, дорогой брат. Оказывается не только мед и слова из Священного писания способны возвращать жизнь.
– Жизнь – это воля Аллаха, – в ответ улыбнулся старший брат.
Улыбнулся и… застыл. Медленно и самопроизвольно улыбка покинула благородное лицо великого визиря. Седые брови сдвинулись к переносице. На лбу углубились морщины.
– Что с тобой, брат? – изумился Орхан-бей.
Не в силах ответить Алаеддин только указал рукой. Взглянув в направление этого жеста, тут же нахмурился и повелитель османов.
– Что это? – растерянно спросил он.
– Не знаю, – пожал плечами великий визирь.
Грозная сила османов – всадники и надежная стена любого сражения – доблестная пехота разделилась на две неравнозначные части. Малая часть из войска направилась к черному шатру повелителю, а большая малыми группами двинулась на север, растягиваясь в непонятном построении вдоль старой византийской дороги.
Проведя некоторое время в растерянности и неведении Алаеддин вытер вспотевшее лицо платочком и им же махнул двоим из своих сопровождающих. Воины тут же направили коней к тем неизвестным событиям, что происходили в нескольких тысячах шагах от знаменитого черного шатра Орхан-бея.
Но не им суждено было первыми принести известия для первых лиц османской державы. В сопровождении доблестных воинов, среди которых особо выделялся роскошными одеждами и крепкой броней Хаджи Гази Эвренос, к собравшимся у шатра повелителя подъехал на боевом коне старший из сыновей Орхан-бея доблестный Сулейман-паша. Он тут же соскочил с седла и стал на одно колено:
– Как я счастлив отец, что вижу тебя в добром здравии, и во всем блеске славы. Но… – приглядевшись, Сулейман вздохнул: – От чего так сурово твое лицо, мой отец и повелитель?
Отец с натугой поднял булаву и указал ею на не понятное возбуждение и построение его собственного войска.
– Ах, это! – Сулейман попытался сохранить в голосе спокойствие и даже улыбнулся. Но и то, и другое вышло не правдоподобно. – Воинам… Им просто любопытно. Такова уж человеческая сущность…
– Что же там? – не утерпел дядя Алаеддин.
– Я и сам вначале не поверил. Пришлось приблизиться на достаточное расстояние для того, чтобы убедиться…
– В чем убедиться, Сулейман?! – грозно, как и в добрые времена, воскликнул Орхан-бей.
– В том, что к нам пожаловал никто иной, как сам «синий шайтан».
– Кто? – не поверил своим ушам великий визир.
– Тот, кому наш повелитель в восторге пожаловал звание Шайтан-бея.
– Не может быть! Мне припоминается. С трудом… Но… Ведь меня уверяли многие из тех, кому я доверяю, что этого «синего шайтана» сожгли на глазах десятков тысяч жителей Константинополя и множества гостей этого города. Неужели всем им Шайтан-бей закрыл глаза и затмил разум? Как такое может быть? А может, ты ошибаешься, сын мой Сулейман?
Повелитель османов строго посмотрел на своего старшего сына.
– Мои глаза уверили меня в том, что «человек в синих одеждах» мне хорошо знаком. Более того, он едет сюда в сопровождении твоего бывшего тайного пса Даута, которого ты послал за ним, и который именем Аллаха клялся, что исполнит твое поручение.
– Но не исполнил! – громко воскликнул отец.
– А это мы вскоре выясним, – едва сдерживаясь, промолвил великий визирь.
И действительно. Там, еще вдалеке, образовалась кольцеобразная масса из всадников и пеших, что с каждым мгновением становилась и плотнее, и объемнее из-за того, что все больше и больше людей присоединялось к этому странному шествию. Более того, теперь до Орхан-бея, великого визиря и всех тех, кто с нетерпением и внутренней тревогой наблюдали за происходящим с высоты прибрежного холма, донеслись восторженные крики, торжественные звуки боевых труб и сигнальных барабанов.
– Да к нам приближается герой, которого чествует войско, – теперь уже с неподдельной, но насмешливой улыбкой возвестил Сулейман-паша.
– Войско не чествует героя, ему интересен этот необычный человек, – тяжело промолвил великий визирь, и, обращаясь к своему повелителю и младшему брату, спросил: – Не перерастет ли этот интерес во что-то большее?
– Сегодня я более всего хотел узреть Аллаха Ар-Рахмана. Но Аллах гневается на меня за эту дерзость. Поэтому и посылает ко мне самого Иблиса[255]255
В исламском богословии господин всех шайтанов, имя которому Раджим*(по арабски «побиваемый». Эпитет имени противника Аллаха.
[Закрыть], – ответил Орхан-бей.
* * *
– Отец! Мой повелитель! К нам вернулся твой Шайтан-бей. Он вернулся!
Лицо повелителя османов потемнело.
Всегда, так было ранее, с появлением перед его взором младшего сына Халила Орхан-бей чувствовал прилив сил. Морщины разглаживались, красные прожилки на крупном носу прятались, впалые щеки выравнивались. А сейчас голос сына особой любви отца больно резанул по душе правителя.
Не доезжая двух десятков шагов, Халил ловко соскочил с горячего аргамака[256]256
Конь особо благородных кровей.
[Закрыть] и, сияя от счастья, подбежал к восседающему на смирной лошади отцу.
«В ловкости и в умении управляться с лошадью ему не откажешь. Даже кровью византийской принцессы не испортишь истинного сына степей, – с гордостью подумал Орхан-бей и тут же нервно прикусил губу. – В том, что он на коне заслуга и этого… Шайтан-бея. Зачем он здесь? Аллах или Иблис привел его к нам?»
– Он не мой Шайтан-бей, – сухо ответил отец. – Он…
Далее повелитель османов не нашелся что сказать, и от этого опечалился еще более.
– Я поеду ему навстречу.
И не дожидаясь отцовского разрешения, Халил легко вскочил в седло. Еще мгновение и младший из законных сыновей Орхан-бея затерялся в массе многих, кто поворачивал от холма с вершиной из черного шатра в сторону людского шума, грохота барабанов, визга труб и хлопков знамен на усилившемся ветру.
– Странная встреча. Или кто-то готовил встречу этого «синего шайтана»…
Орхан-бей вздрогнул. Углубившись в непростые мысли, повелитель османов и не заметил, как к нему подъехал Мурад-паша. Холоднокровный и дерзкий, деятельный и неустрашимый, тот из старших сыновей, в котором отец видел себя в первые годы правления османами. Тот, кто должен был заменить слабеющего османского бея не в силу старшинства, а в заслугу его военного гения и умения добиваться поставленной цели любыми средствами.
Когда-то отец Орхана и основатель османского государства великий Осман-бей передал свою власть именно ему, младшему из своих сыновей за невероятные воинские способности. И сын не подвел отца. Теперь о войске османов и непобедимых гази в его составе знает весь мир. Весь мир будет принадлежать османам, если во главе их будет Мурад-бей!
Об этом решении известно лишь великому визирю и старшему брату Орхан-бея. И больше никому. Это великая тайна. Хотя уже многие начинают догадываться об истинных намерениях повелителя османов. Все чаще и чаще отец передает под руку Мурад-бея бо́льшую часть армии и направляет его в самые важные походы.
Не может этого ни заметить старший сын Сулейман-паша. Многие возвеличивают его за то, что под его началом османы укрепились на европейском берегу, взяв под свою руку Цимпе и Галлиполь. Это верно. И все же… Это удача, но не воинская доблесть.
Между старшими братьями уже давно нет единства мнения и поступков. Вот и сейчас они даже не смотрят в сторону друг друга. Что ж тут поделать? Такова первоначальная цена булавы великого деда Осман-бея. Победит сильнейший и умнейший. А побежденный?
Глядя на старших сыновей, именно об этом сейчас и подумал их повелитель и отец. А потом с надеждой на справедливое будущее посмотрел на своего старшего брата Алаеддина. Ведь сколько лет в дружбе и любви они с великим визирем добивались побед и величия государства османов! Будет ли что-то похожее в отношениях сыновей Орхан-бея? Или же… Но ведь не станут убивать друг друга братья… Или же[257]257
Практику братоубийства, которое укоренилось в истории османской династии, первым ввел младший сын Мурада Баязед.
[Закрыть]…
Ох, и печальны мысли теперь в голове Орхан-бея! Еще час назад он был в восторге от своего чудесного излечения, принесенного решительностью великого визиря. А теперь повелитель османов вновь чувствует смертельную усталость. Опять его кости терзает ломота, мышцы одряхлели, а в позвоночник вонзили раскаленный кинжал.
А все началось с этого проклятого «синего шайтана».
– Снимите меня с седла, – едва слышно промолвил Орхан-бей.
Верные слуги и старшие сыновья тут же подхватили тело сползающего из седла повелителя.
– Несите в шатер! – раздался властный голос шейх-уль ислама Али-Ходжи.
– Нет! – расставил руки великий визирь. – Сейчас нельзя. Смотрите. Войско идет к своему повелителю.
Орхан-бея усадили в глубокое кресло, подарок тестя – василевса Иоанна Кантакузина, хотя ему в данный момент было куда уютнее и безопаснее под ворохом козлиных шкур.
А к подножию холма неудержимо приближалось могучее море, состоящее из людей, боевых лошадей, знамен, бунчуков, сверкающего оружия, криков и разноголосия множества духового и ударного инструментария. И это море первой волной выплеснуло пред взором повелителя тех, кого он менее всего желал сейчас видеть.
– По вашему приказу, повелитель, я привел того самого человека, которого вам было угодно назвать Шайтан-беем.
Как не узнать голос тайного пса Даута?! Сколько раз Орхан-бей его слышал и был доволен услышанным! Верный пес принес много пользы. В первые дни, когда его не стало рядом, Орхан-бей даже опечалился, как и кем заменить ловкого и всезнающего начальника тайной службы Даута? Его тайные дела, слава Аллаху, удачно принял великий визирь. Так зачем он сейчас беспокоит желающего отдохнуть повелителя?
– Отец! Отец! Повелитель! Смотри! Это он, мой спаситель и друг Гудо. «Синий шайтан». Мой Гудо!
Малыш, все еще малыш для отца, Халил тянет за руку огромного мужчину, в до боли знакомых синих одеждах. Тот улыбается Халилу своей ужасной улыбкой и не желает тронуться с колен, на которые он опустился, приветствуя повелителя грозных османов.
Над ухом Орхан-бея склоняется взволнованный, покрасневший до самого основания шеи Али-Ходжа. Он что-то долго и гневно шепчет своему господину, неприятно оставляя на ушной раковине капли своей слюны. Наконец смысл его гнева доходит до Орхан-бея и тот жестом руки велит страже подвести к нему «человека в синих одеждах».
– Что это у тебя? – дрожащим пальцем повелитель османов указывает на перстень, едва уместившийся на мизинце правой руки «синего шайтана».
– Это подарок, повелитель, – глухо отвечает Гудо, прислушиваясь к тому, как в каком-то отдаленном уголке души раздался противный смешок уже давно забытого демона, мучителя и учителя мэтра Гальчини.
Гудо повернул голову и посмотрел на Даута, вмиг побелевшего лицом. «Господин в синих одеждах» еще не знал почему, но теперь был уверен – проклятие палача вновь набросила на него свою густую сеть. Беды и несчастья и не думали покидать его.
Тысячи огненных стрел впились в мозг Гудо. В эти раны черным дымом стала возвращаться старая, проклятая болезнь беспамятства.
* * *
«Он старик. Просто старик. Ему не хватит сил. Он скоро выдохнется. И тогда…» – Гудо счастлив только от одной мысли.
Тогда!
Он мысленно с разворота уже погрузил меч в тело ненавистного мэтра Гальчини. Если даже и не погрузить, вот так – с левой стороны ненавистной дряблой шеи мучителя и наискось до самой печени, то хотя бы чиркнуть по сонной артерии… И тогда! Он был бы навсегда свободен от мучителя и учителя Гальчини. Но…
Проклятый Гальчини, не отрывая ступней от каменных плит самой большой из комнат подземелья Правды, извернулся телом так, что мгновенный удар меча Гудо не достиг даже малого возмездия за мучения и страдания. Еще мгновение и страшный удар в горло валит Гудо с ног.
Невыносимая боль, усилившаяся от страха того, что воздух уже никогда не войдет в легкие через травмированную трахею, ослабляет тело настолько, что ученик великого метра не может пошевелиться. И тогда Гальчини, проклятый Гальчини, победоносно ставит на голову поверженного ученика ногу в поношенных коротких сапогах и смеется:
– Я уверен, что ты был отличным наемником и мастерски владел оружием. И это хорошо. Мое обучение не начнется с азов науки убивать, чтобы выжить. Именно науки! И это только одна из наук, которые тебе посчастливится в ближайшие десять лет перенять от такого… Единственного под этим небом величайшего из учителей. Я единственный из живущих смог собрать в своей голове и в своем теле ценнейшие из достижений человечества, которые я вымолил, вытребовал или отнял у величайших в мире учителей. Тридцать лет я учился, тяжко, до кровавых слез, но с невероятной жаждой познания и самосовершенствования. Мои учителя были умны и безжалостны, коварны и высокомерны. Они были гении, которые ежедневно доказывали, что величайший учитель беспощадный враг ученика. Только сломав, растерев, превратив в пыль, залив слезами и вымесив это ученическое тесто, можно получить что-то близко похожее на великого учителя. Одни гении рождаются по воле того, кто известен тебе как Господь, других можно создать, отняв у них большую часть человеческих чувств и вырвав все человеческие слабости. Это второе рождение. Это уже не люди… Это ты поймешь сам. Если конечно выдержишь те десять лет, что я отвожу на твое обучение. Пятеро тех, кто был лучше тебя, не выдержали даже первых пяти лет. И запомни – великий учитель потому враг любимого ученика, потому, что он сознательно, по крупицам уничтожает себя, передавая полностью себя ему. И если все получится, я буду в тебе до самого последнего твоего вздоха. Как бы тебе это и не было печально. Я буду с тобой всегда…
Это было тогда, в первые месяцы страданий. В тот день, когда Гудо был уверен, что ему удастся убить мучителя. Ведь он с легкостью и умением убил множество сильных и умелых воинов. Но Гальчини не был воином. Он не был даже человеком. Он был просто демоном во плоти.
Потом было еще множество возможностей по мнению и желанию ученика. Но Гальчини умер своей смертью. А точнее, Гудо закопал собственными руками оболочку мэтра Гальчини, тогда не почувствовав что весь он пропитан учителем, как тряпье факела маслом. Тело осталось гнить под башней замка Епископа. А дух демона, покидая с разрешения сатаны ад, будет всегда стремиться туда, куда Гальчини передавал себя год за годом, день за днем.
От чего же решил Гудо на святой горе Афон, что Господь простил его и избавил от болезни забытья? Или, по крайней мере, оставил несчастного ученика Гальчини в покое? Как Всевышний может простить, или оставить в покое того, кто носит в мозгу и в теле частицы демона. Конечно же, Господь желает избавить землю от такого. Поэтому посылает на Гудо тысячи бед и несчастий. И при этом… Гудо еще жив и желает жить.
Не может отец небесный не знать, ради чего и во имя кого Гудо жив и желает жить. «Он должен знать. И Он знает. Знает! Знает! И я это знаю…»
* * *
«Он знает! Я знаю! Я жив… Я живу…»
Гудо медленно поднялся с низкого топчана. Еще медленнее он подошел к человеку, что сидел в центре шатра спиной к нему. Невероятно медленно и осторожно положил на его плечо свою широкую ладонь.
– Господи!.. О, дьявол!.. Мой великий Аллах!.. – взвился с криком на ноги человек. Потом, успокаиваясь, он несколько раз присел и всплеснул в ладони. – Это ты? Ты! Кто же еще, как не Шайтан-бей. Ну, ты меня и напугал Гудо. Напугал! Меня напугал. Знал же, что ты жив. Часто подходил и слышал – дышишь ты, дышишь. Знал и так испугался. Шайтан ты, шайтан Гудо. Надо же так напугать. Истинный шайтан.
– Даут, – с усилием выдавил Гудо.
– А кто еще может решиться быть рядом с самим Шйтан-беем после того, что произошло.
– Произошло? Что произошло? – Гудо тяжело присел на овечью шкуру рядом с Даутом.
Тот внимательно посмотрел на обескровленное лицо «синего шайтана» и попытался подбодрить его улыбкой:
– Аллах милостив к тебе. А ты… А ты ничего не помнишь? Совсем ничего?
Гудо печально закивал головой:
– Только то, что… Этот перстень. Тот, что был на моей руке… Что-то меня растревожило. Потом сжало сердце и… Мозг сдавило так, что… Ничего не помню. Крики, шум… Потом я шел. Не помню… Не помню…
Даут встал, обошел «синего шайтана» и похлопал его по обоим плечам.
– Нет. Ничего у тебя не выросло. Ни ангельских перьев, ни кожаных крыльев демонов.
– С чего бы они у меня выросли? – с раздражением спросил Гудо.
– Для многих, очень многих, собравшихся у стен Галлиполя, ты не просто человек, ты…
