Текст книги "Месть палача"
Автор книги: Виктор Вальд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)
Андроник не найдя ни единого подходящего для этого случая слова, вялой рукой указал на кнутобойца.
Гудо кивнул головой и к ужасу, и даже к разочарованию всех присутствующих вручил главному макеларию главное знамя его корпорации. Совсем растерявшийся Андроник, округлив глаза, уставился на «топор русича» в собственных руках:
– Как же так? – совсем без голоса промолвил он и растерянно обвел взглядом свое войско.
– Подержи! – с ледяным спокойствием ответил человек в кожаной личине, и уж совсем холодно добавил: – Не урони…
Что-то неведомое до этого мгновения сжало горло Андроника, и если бы не последнее слово его жуткого нового приятеля, то глава корпорации макелариев мог и не удержать свое главное знамя.
А Гудо уже не оглядывался. Он медленно наступал на кнутобойца, обернутого в красные кожи, с варяжским шлемом на голове, железная пластина от которого защищала глаза и половину лица. Со стороны казалось, что глупец решил голыми руками сразиться с тем, перед кем дрожали могучие мясники. Дрожали перед его силой, умением и жестокостью. Дрожали, как рабы перед хозяином. Но «человек с кожаной личиной» не останавливался. Он продолжал сближение, как некогда в римском Колизее, уверенный в защите Господа христианин, смело шедший в пасть огромного льва.
Более того. Этот безумец на ходу сбросил с себя малую кожаную защиту, оставшись в своей головной накидке и личине, скрывающей его лицо. Вздох разочарования тут же прошелся по рядам противоборствующих отрядов и повис малым гулом над их головами. Всем уже показалось, что бой не состоится. А если и состоится, то зрелищности в нем будет совсем ничего.
И тут полуобнажившийся человек рванул от своих коротких, чуть ниже колен, кожаных наножников матерчатый пояс. Еще одно движение рукой и в этой его руке оказался…
Макеларии и портовый сброд ахнули одновременно. Ахнули, и, позабыв, где и по какому случаю они встали друг перед другом, поспешили навстречу крайними рядами, образовав большой круг. Теперь и те и другие были уверенны – им предстояло редкое по красоте зрелище, ибо в руках обоих единоборцев были гибкие копья – кнуты!
* * *
– …А теперь… Эй! Смотри сюда!
Великий Гальчини знал имя своего единственного ученика. И даже назвал его в то мгновение, когда его черная душа отрывалась от ненавистного для Гудо тела. Тогда мэтр едва различимо сказал, склонившемуся над его синими устами ученику:
– Теперь все дороги для тебя открыты. Ступай Гудо… Ступай мой мальчик… Мой шедевр[178]178
Фр. chef-d'œuvre, буквально «высшая работа», «венец труда») – уникальное, непревзойденное творение, высшее достижение искусства, мастерства, или чего-либо другого. Шедевр, во многих городах средневековой и раннекапиталистической Европы – лучший образец изделия, изготовленного ремесленником (подмастерьем) на собственные средства. Только после того, как ремесленник изготовил шедевр, он мог вступить в цех, открыть свою собственную мастерскую и стать мастером.
[Закрыть], мой…
Скончался великий Гальчини, единственный раз, прервав себя на невысказанной мысли. Тогда Гудо этого и не заметил, и не прочувствовал. Он был так рад и так счастлив, что великий учитель и мучитель мэтр Гальчини отправился в ад, что едва не закричал от счастья. А еще он улыбнулся так, что стоящие у ложа умершего монахи в страхе прилипли к стенам жилища главного палача подземелья правды.
Улыбка эта была вызвана уже не тем, что больше некому будет мучить и истязать Гудо, а тем, что уже никто и никогда не посмеет обращаться к нему с этим презрительным именем «Эй», которое преследовала юного и молодого ученика Гальчини на протяжении долгих десяти лет.
Но в тот далекий день…
– А теперь…. Эй! Смотри сюда! Это самое грозное и самое действенное оружие из того, что придумало человечество в своих бесконечных поисках, как убить и заставить другого человека служить себе. Это оружие настолько служащее разным целям, что даже я еще не все познал о нем. Одно точно знаю, что появилось оно раньше всякого сложного в изготовлении оружия. Камни и палки здесь не в счет, ибо они не требуют опыта и мысли. А кнут?! Да! Это оружие требует ума и долгих лет упражнений. Тебе кажется, что ты знаешь этот длинный кусок плетеной кожи. Им погоняют скот, наказывают провинившихся и строго карают преступников. Но ты не знаешь, какой долгий и трудный путь прошло это оружие, прежде чем стать совершенством. Совершенством в очень умелых руках! И только в умелых! Я рассказывал тебе о могучих и быстрых воинах скифах, что некогда властвовали в Великой степи. Им покорялись многие народы и даже племена в очень отдаленных землях Египта. И не только потому, что их кони были быстры и выносливы, но и потому, что они с младенчества не выпускали оружие из рук. Но их мечи были коротки для конного боя, а копья не позволяли в гуще сражения использовать их с достаточной пользой. Поэтому именно их плети оказались самым выгодным оружием. Гибким, быстрым и ужасающим. При сильных и резких ударах плеть не только выбивает глаза, но и разрывает одежду и кожу человека лучше всякой бритвы. Она воздействует не только на всадника, но и на коня. От более длинной плети – кнута – невозможно укрыться даже за щитом, так как гибкий и длинный ремень кнута огибает край щита и впивается в тело и в лицо. А еще… Это оружие всегда с всадником, так как петля на конце рукояти позволяет не держать кнут. Сражайся мечом, копьем, луком… И у тебя всегда под рукой есть запасное оружие. Перебрось меч в левую руку и, схватив кнут, достань врага! Можно намотать тело кнута на древко копья или топора, и вырвать оружие из рук врага. Умелые воины могут кнутом отбить летящие в их сторону стрелы и дротики. А еще гибким телом кнута запускать во врага камни и свинцовые ядра. В этом случае кнут действует, как праща. Но тебе, скорее всего, не придется сражаться в честном бою. Твое ремесло подлее и более сложное. Ты палач! Таково твое предназначение в жизни. Тебе повезло. Я передам тебе все свое великое мастерство. Ты будешь великим палачом. Метром этого искусства. Но каждый мэтр был когда-то учеником, начинающим с «альфы»* (первая буква греческого алфавита). Первой альфой твоего владения кнутом станет его изготовление. А затем… Затем ты будешь долгие и многие дни и ночи учиться владеть им и как оружием, и как орудием пыток и убийства. Кнутом ты сможешь или просто отбросить человека, не причинив ему никакого вреда, или убить с первого удара. Сможешь разрубить рубаху на человеке, не задев его кожи, а можешь разрубить его до хребта. Многое сможешь. Ведь кнут многое умеет. А начнем вот с этой палки в локоть длиной и этих ремней в пятнадцать локтей. Ремни эти я уже вымочил в молоке и высушил на солнце. Теперь их края острые как хорошо оточенные ножи. Славно будут впиваться в тело. А еще медное кольцо… А вот и наконечник кнута из конских волос для устрашающего щелчка. Можно на конце кнута вплести железный шар или тройной крюк. Можно много чего. Смотри, учись, запоминай…
* * *
Сколько же раз давал себе слово Гудо не вспоминать о своем мучителе! Сколько раз клялся именем Господа забыть о мэтре Гальчини! Но еще больше, и во много раз больше вспоминал и вспоминал о своих печальных, горестных, болезненных и окровавленных днях пребывания в подземелье Правды. Вспоминал и все те четыре дня, которые потратил, чтобы изготовить то, что сейчас в его руке – кнут. Этот самый совершенный и удачный из тех двенадцати кнутов, появившихся на земле от его рук и переданных Гальчини знаний.
Теперь, подойдя на безопасное расстояние, Гудо неторопливо осматривал кнут своего противника. Для этого было предостаточно факельного света. И еще. Человек в красной коже, растерявшись от того, что перед ним появился так же кнутобоец, выставил свое оружие на показ.
«Простенький кнут. Короче моего на локоть. А на конце всего лишь простенький острый крюк» – усмехнулся Гудо. Но тут же взял себя в руки. Следовало дождаться первого взмаха кнута и первого удара им, чтобы понять с кем ему придется сражаться. Жизнь часто преподносит невероятные неожиданности. Никогда не стоит недооценивать ситуацию, а тем более быть уверенным в победе еще до начала схватки.
А, может, она и не состоится. А, может быть, будет просто достаточно…
Гудо принял левостороннюю стойку с тем, чтобы в случае необходимости защититься левой рукой, а также, чтобы его кнут оставался сзади и его движения не были видны противнику. В тот же миг и человек в красных кожах принял то же положение, выставив вперед левую руку. Теперь нужно выждать потери внимания, неверного шага, усталости опорной ноги. Но можно и другое – прочувствовать с кем предстоит иметь дело.
Гудо, не меняя позиции, резко перевел правую руку вперед и взмахнул кнутом в горизонтальном положении и тут же, не гася силы удара, сверху вниз. Два щелчка прозвучали как один. К неудовольствию Гудо его противник проделал то же самое с той же быстротой и силой. Значит, бой будет трудным и продолжительным.
Но разве могли сотни воинов с обеих сторон понять, что превратившиеся в статуи кнутобойцы в это самое время, когда зрители ожидали хлестких и жестоких ударов, уже сражались. Разве могли догадаться мастера ножа, меча и копья, что в этой схватке единственное неверное движение, единственный отвод глаз, даже капля пота, скатившаяся в глазницу, решат исход единоборства? Здесь не возможны и не уместны многочисленные взмахи и удары. Даже самый опытный кнутобоец не может в час нанести более тридцати достойных ударов. Каждый достойный удар требует подготовки и сосредоточенности.
Могли ли они подумать, что это совсем не простое дело размахивать гибким копьем. У новичков уже после десяти ударов не остается сил. Да к тому же они и сами страдают от своего же кнута, который имеет привычку внезапного возращения кончика кнута в область его первоначального нахождения. При этом кнут часто наносит удары самому владельцу столь сложного оружия.
Но время было не на стороне Гудо. Еще час и начнет светать. А это совсем не устраивало Андроника и его макелариев. Не устраивало и остальных, уставших стоять в безделье и наблюдать за окаменевшими современными гладиаторами. В рядах началось роптание, постепенно перешедшее в громкие разговоры и подбадривание.
«Нетерпение – это очень плохо», – подумал Гудо и все же сделал шаг правой ногой.
Тут же его противник из-под руки направил удар, и на плече Гудо выступила полоса крови. Громкий крик радости взорвал ряды портовых бродяг. И более громкий по силе раздался следом, после того, как их человек под кожаной личиной стремительно ушел влево и все же достал наконечником своего кнута противника в попытке того выйти из опасного сближения. Но за спиной кнутобойца в красных кожах стояли ряды его людей, которые хотя и отступили на шаг, но большого пространства для маневра не предоставили. Это и заставило его поднять кнут над головой, чтобы круговыми движениями создать щит от скорого нападения.
Но на этот раз Гудо не стал торопиться. Он так же поднял над головой круг своего кнута, готовясь к неожиданным ударам.
Первым не выдержал кнутобоец в красных кожах. Он дернул рукой, и диагональный удар сверху вниз пришелся ремнями на стремительно бросившегося вперед Гудо. Страшная боль пронзила левое плечо Гудо. Но он даже не вскрикнул. Его же удар снизу достал соперника самим свинцовым кончиком, сломав ребро справа. Кнутобоец портовых бродяг дико закричал и ослепленный гневом и болью стал наносить ответные удары. Некоторые из этих ударов настигли большое тело Гудо. Но и тот не остался в долгу. Теперь на камни площади струями подала кровь обоих бойцов, будоражащая зрителей. Крики, свист, призывы противоборствующих отрядов, казалось, разбудят весь Константинополь. В этом громогласном шуме утонул ужасный и отчаянный крик кнутобойца в красных кожах. Так никто и не понял, куда подделся его шлем, и почему он вдруг рухнул на колени? А когда в прыжке Гудо оказался возле противника и обвил его шею своим кнутовищем, все заметили, что вместо глаз у ночного кошмара мясников теперь широкий окровавленный шрам.
– Я достаточно тебя наказал, – тяжело дыша, тихо сказал противнику Гудо.
– Что может быть ужасней слепоты? – едва выдавил из себя его противник.
– Живи с этим горем и помни о тех, кого ты лишил глаза.
– Зачем мне такая жизнь? – процедил кнутобоец в красных кожах и в коварстве своем ударил острым концом рукояти кнута в бедро Гудо.
– Нож на конце рукояти, – стиснув зубы, чуть простонал тот. – Я должен был подумать о разнообразии и возможности кнута. Этот кнут теперь мой.
Гудо с силой вырвал коварное оружие из рук противника.
– Он твой по праву, – обмяк главарь портового сброда. – Я знал только одного человека, который лучше меня владел кнутом. К моему счастью он утонул…
– Утонул?! – взревел Гудо. – Теперь я узнал!.. Ты – проклятый Крысобой, что бросил малыша Андреаса за борт!
Огромная волна гнева с головой накрыла Гудо. Он тут же вспомнил ужасного человека, что ударил его Аделу. Того человека, что бросил сына Аделы в море. То исчадие ада, что одним движением перечеркнуло самую малую надежду Гудо договориться с проклятым герцогом Джованни Санудо. Этот комит преследовал Гудо в дни его болезни на галере герцога наксосского. Именно этот комит Крысобой пытался убить маленького Андреаса и самого Гудо, заставив его броситься за борт.
– Я узнал твой проклятый голос. Ты синее чудовище. Тот самый людоед, которого мне не позволили сразу же убить. Ты проклятый «синий дьявол»…
Но дальше Гудо не позволил говорить Крысобою. Он с силой сдавил петлю своего кнута.
– Ты ни кому об этом уже не расскажешь. За Аделу… За Андреаса… Я твой судья и палач. Палач Гудо знает свое дело…
Глава девятая
Во всем счастливый этим утром Андроник потянулся во весь свой немалый рост. С наслаждением хрустнув суставами, он повернулся на левый бок и припал губами к крупному соску своей милой жены.
Ах, какую встречу она устроила своему герою, победителю, мужу!
Не словом не упрекнула, что он ввалился в опочивальню после почти суток, проведенных им в ночном сражении в порту и последующим за этим виноизлиянием. От него крепко несло жуткой смесью пота, винной гари, собственной и чужой крови. Его волосы были взлохмачены, а борода косами смотрела в разные стороны. Он даже руки не омыл после кровавых дел. Но он светился изнутри, и от него на десять шагов веяло героизмом и побеносностью.
Напрасно Оливия велела готовить и сама готовила изысканные блюда. Напрасно посылала слуг в разные концы Константинополя в желании выставить на стол крепкое и сладкое вино Мальвазии[179]179
Ликерное вино, высший сорт которого получается из легкого прессования винограда Мальвазия. В описанные времена это было лучшее вино, которое изготовляли возле города Монемвасия на побережье Лаконии (Пелопоннес, юг Греции).
[Закрыть]. Напрасно выставила на стол все, что было драгоценного из посуды. Окрыленный победой и вином, Андроник даже не взглянул на богатый стол. Легко, как перышко, он поднял на свои могучие руки любимую жену и нежно опустил ее в пуховые перины их семейного ложа.
Она читала, да и женщины поговаривали о том, что война и охота, две страсти настоящего мужчины, так горячат кровь, что мужское возбуждение делает из них зверя. Звуки охотничьих и боевых труб, свист смертоносных стрел, блеск острых копий, топоры и ножи, все эти мужские игрушки, щедро обрысканные кровью, отставляются в сторону, едва охотник или воин замечает свою главную добычу в своей жизни – женщину. И без того крайне возбужденный, мужчина переходит грань понимания. Похоть затмевает разум, ведь вся правильная кровь устремляется в его фаллос. В то же самое время голова требует ясности, для чего необходимо восстановить нормальность в организме. Поэтому следует быстро удовлетворить похоть, чтобы кровь не застоялась в одном месте, а благотворно омывала все части тела. Поэтому мозг и дает команды: вперед и быстрее. И тут уж ничего не поделаешь – разуму нужно подчиниться, ибо с ним может случиться и худшее, чем на короткое время превращение мужчины в похотливого зверя.
Зато уж потом… Если это нормальный мужчина… И тем более любящий муж…
– Ты доволен, мой муж? – радостно и звонко, как горный ручеек в жаркий полдень, открыла свои уста, прежде чем глаза, любящая Оливия.
– Я? Да я… Да… Конечно! – залепетал вдруг смутившийся муж.
Оливия, в умопомрачительно роскошном одеянии совершенной наготы, а он…
– О, дьявол! – чуть дрогнули губы главы корпорации макелариев.
Он тут же вылетел с ложа и сбросил с себя грязную тунику. Его глаза тут же увидели большой медный таз, спокойствие воды, которой он тут же нарушил, уйдя в нее всей головой.
Фырканье, брызги, тихие стоны и крик наслаждения от того, что вся вода полилась на его обнаженное тело с высоты поднятых рук. Таз отлетел в сторону. Шлепая огромными мокрыми ступнями, Андроник желал опять рухнуть на ложе, но остановился в нескольких шагах. Оливия, уже успевшая прибрать свои длинные и тяжелые волосы стояла у края широкого ложа с выбеленным полотнищем льна, что так приятен для мокрого тела.
– Торжественная тога для моего героя и победителя, – чуть улыбнулась она, сохранив на лице неподдельное уважение и преклонение.
Андроник только руками развел, и тут же был искусно укутан на манер древних римлян, не знавших поражений. Умиление и нежность пробежали по могучему телу героя, и он уже готов был прижать к своей широкой волосатой груди свою жену, так и оставшейся обнаженной, но тут его взгляд упал на окровавленную тунику и огромную лужу воды, что окружала этот неприглядный остров.
– Теперь порт при гавани Феодосия наш… – не смея взглянуть в большие глаза жены, промямлил глава корпорации макелариев и практически хозяин большей части Константинополя.
– Теперь он твой, – уточняя, кивнула головой Оливия. – Выпьем по этому случаю мальвазии.
– Мальвазии! – радостно воскликнул Андроник. – Да с твоих рук даже…
Но жена приложила к его губам свою маленькую ручку не дав закончить известное выражение.
– Только вино!
А потом Андроник долго и громко рассказывал о штурме порта, о схватках, крови, криках, стонах раненых и о море факельного огня, от которого, тем не менее, не загорелась ни одна лачуга. Особенно ему удался заключительный эпизод, в котором его доблестные макеларии сбросили в море, с высоты пирса дрогнувшие отряды портовых бродяг.
– Видела бы ты это зрелище. Я и мои люди животы надорвали, наблюдая за тем, как эти крысы уплывают подальше от берега….
– И многие утонули? – с женской жалостью спросила Оливия.
– Нет! – великодушно улыбнулся муж. – Я не велел их преследовать и осыпать стрелами. Они все же наши сограждане, и им еще платить налоги. Ну… С десяток бродяг… А остальные – моряки, и плавают превосходно… Так что…
– А тот кнутобоец, что так печалил тебя и твоих людей? Говорят, ты выставил против него достойного кнутобойца? – уже охмелев, задала вопрос Оливия и прикусила губу, заметив, как на лицо ее мужа легла легкая тень.
– Кнутобоец? Кто тебе сказал?
– После церковной службы… Вчера в полдень слышала женские разговоры. Но я решила спросить тебя. Ведь сказано в святых письменах: «…Жены ваши в церквях да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как закон говорит. Если же хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих[180]180
1 Кор, 14, 34–35.
[Закрыть]!».
– Мудро сказано. А ты единственно мудрая женщина… Я велел всем держать рты на замках, – расстроился победитель портовых бродяг. – А они… Впрочем… Все равно не скрыть. Тем более что эти крысы выплыли и разлезлись по всему городу. Теперь весь Константинополь будет знать… Уже знает. Но тем лучше! Пусть знают! И пусть дрожат!
Андроник уже готов был опустить поднятый кулак на столик из драгоценного дерева, но жена вовремя вложила в эту руку венецианский бокал с вином.
Глава корпорации макелариев тут же осушил бокал до дна и сладко облизался:
– Удивительно приятное вино. Сладкое и ароматное…
А Оливия тут же обняла мужа за могучую шею и поцеловала его сладкие губы:
– Сладкое, – улыбнулась она.
Улыбнулся и подобревший муж.
– Может, и твой друг юности теперь к тебе будет относиться с уважением, которого ты добился многими трудами…
– Кто? Никифор? – искра ненависти блеснула в глазах Андроника. – Да теперь он у меня…
Посмотрев на свой огромный вновь сжатый кулак, глава корпорации макелариев рассмеялся:
– Вот он, где теперь у меня. Я его так испугаю, что он до конца жизни икать будет. Я ему покажу… Он меня так зауважает… Пришло мое время! Ничтожный прыщ Никифор. Выдавлю. Разотру. Ударить меня хотел… Так я так теперь ударю. Завтра я ему покажу!
– Что ты ему покажешь? – лаская грудь и целуя шею мужа, спросила Оливия.
– Я ему дьявола покажу! Настоящего дьявола!
* * *
Это было не трудно – разговорить охмелевшего мужа, которого несла на своих могучих крыльях счастливая птица удачи.
Вначале Оливия даже ужаснулась, услышав, кто теперь на службе его мужа. Ужаснулась и не поверила. Но Андроник был более чем убедителен, рассказав все от начала до конца. «Синий дьявол», разрушитель городов восстал из пепла в своем грозном обличии и явился на помощь мужу. Теперь в Константинополе не было более могущественного владыки. Ведь Андронику помогал сам дьявол. Страшно, ох, как страшно и ужасно!
Но! Это случилось. И теперь… Что теперь? Теперь случится что-то невероятное…. И вполне возможное. Ведь ставали василевсами селяне, простые воины и конюхи. Почему бы могучему мяснику не стать во главе возрождающейся империи? Еще немного усилий и Константинополь подчинится Андронику. Ведь теперь его левая рука – дрожащий от страха народ, а правая – сам дьявол. Более того, у него есть мудрая и светлая голова, много знающая и многое испытавшая. Оливия сумеет направить своего мужа на правильный путь. И тогда… Тогда она сумеет отомстить всем тем, кто бросил ее на самое дно жизни, кто убил ее родных и близких, кто унизил и оскорбил.
И все же, как страшно! Страшно и ужасно. А еще дух замирает от мысли – что там впереди – венец василисы, или чрево медного быка на Воловьем рынке? Спросить у Господа совета? Но как? Если орудием успеха выступает сам дьявол…
Но Андроник утверждает, что это просто человек, и ничего в нем такого нет богопротивного. Он успокаивает себя и жену. Люди сами, в своих головах родили «синего дьявола», его и наделили могуществом. Оливии ли не знать (а точнее и правильнее Левине), как прокладывали свой путь к венцу правителей многие безродные, используя случай и суеверие народа. Это она неоднократно вычитывала во многих книгах этой огромной библиотеки. Это ей преподавали многие выдающиеся учителя в этой самой библиотеке. И пусть сейчас это просто развалины и печальные воспоминания о прекрасном былом, но они были светочем ее мудрости и почвой для ее мечтаний.
Главное сейчас не поспешить, все хорошенько обдумать и взвесить.
– Да ты не слышишь меня, сестра?
Почти не слышит. Левина смотрит на своего старшего брата, слушает его мягкий голос и… Не видит и не слышит.
И все же она рада, что этим днем они опять встретились и имеют возможность побыть вместе. И пусть в развалинах библиотеки. И пусть, как продукт злой судьбы. (А что доброго в том, что она – жена мясника, а брат – монах). И пусть в тайне от всех разговаривают почти шепотом.
– Прости, Павлидий. Задумалась. Эти победы Андроника…
– Все знаю, – перебил Левину брат. – В силу вошел твой мясник. Но эта сила временная. Судьба уготовила для Константинополя другое. Я знаю.
Как часто Павлидий повторяет это свое «Я знаю»! Почему это «Я знаю» печалит Левину?
– Знаю, что мясники захватили порт в гавани Феодосия. Теперь у них не осталось организованных и мощных врагов. Славно они потрудились на благо Никифора и василевса Иоанна Кантакузина. Эти два мерзавца руки потирают. Они уже предвкушают, что с легкостью будут собирать налоги и увеличивать их. А на это золото наймут еще рыцарей латинян и отбросят своих врагов от стен Константинополя. Но их дни сочтены. Я знаю. Уже скоро они лишатся своих голов. Я тружусь над этим днем и ночью.
– О чем ты говоришь, брат мой? – уж который раз за день ужаснулась Левина.
– Я говорил о том, что будут отомщены наши отец, мать, брат… Будем отомщены и мы с тобой. Дело осталось за малым. Но… Так уж сложились обстоятельства. Но я все равно разыщу этого человека. Я заставлю его сделать то, что нужно. Вот только время… У меня его так мало.
– Какого человека? – тяжело вздохнула сестра.
– Мне трудно тебе объяснить… Да ты и не поверишь. Впрочем… Я не буду тебя подвергать опасности. Кто знает, тот обрекает себя на действие. А тебе просто нужно ждать и верить в меня.
– Я не могу просто ждать, и… Бояться за тебя!
– Не бойся. Не бойся, сестра. Я уже все многократно обдумал и уже многое сделал. Уже скоро Никифор слетит со своего высокого места. Я сделаю так, что ему никто не станет верить. Даже Кантакузин и нанятые им рыцари-каталонцы. А это конец для него и начало конца для самого василевса, а вернее – узурпатора Кантакузина.
– Как это возможно, что бы монах?..
– Ах, сестра! Ты помнишь наши умственные игры? Что только мы не придумывали в наших светлых головах. Теперь моя голова самая светлая из всех, что Господь ниспослал на землю. Ведь я в отличных отношениях с самим Господом Богом.
– Что ты такое говоришь, брат? – нахмурилась Левина.
– А то и говорю, – не удержался Павлидий. – Ты уже, наверное, слышала о том, что в народе ходит молва, что на ипподроме сожгли вовсе не дьявола…
– «Синего дьявола»! – ахнула сестра и от волнения закрыла лицо ладонями.
– Верно. «Синего дьявола». Но, то был вовсе не дьявол. Вернее не так, все нужно представить… Не могу тебе всего рассказать. Это сложное дело и трудная работа. Но будут все поражены, когда я представлю этого «синего дьявола» перед народом. И не в обличии дьявола, а… Вот только…
– Что только? – не отнимая рук, с трепетом, спросила Левина.
– Мне бы его только разыскать. А далее все будет много проще.
– Ах! – тяжело вздохнула женщина.
– Не пугайся, сестра. Все не так в жизни, как порой в наших предположениях и размышлениях. Наберись терпения. Все у меня получится. Я знаю.
– Ты так часто говоришь: «Знаю», «Я знаю»… Даже говоришь, что ты с самим Господом в особых отношениях…
– Все верно, сестра. Все верно. Я тебе скажу… Ты помни и знай, но никогда и ни кому… Поклянись памятью наших родителей. Поклянись!
– Клянусь! – опустив руки в бессилии, тихо прошептала Левина.
– Я не просто монах. Я первый среди монахов. И имя мое тебе известно, как и каждому православному. Я прот земли Афонской – отец Александр.
– Ах! – воскликнула Левина и вновь укрыла лицо за ладонями.
* * *
– Твои известия приятны для моих ушей и весьма полезны для моей державы. Отныне даже двери моей опочивальни для тебя открыты. С такими вестями можешь входить ко мне даже вночи…
Высшей милости от василевса трудно было представить.
Никифор единственное, о чем сейчас сожалел, что не мог нацепить на нос волшебные венецианские стекла, чтобы насладиться выражением лиц всех собравшихся сейчас у трона Иоанна Кантакузина. Но его богатый придворный опыт и без того представил в его голове широченные и подобострастные улыбки всех без исключения присутствующих. А их сегодня собралось превеликое множество. Еще бы! Дела в государстве пошли на поправку. Построены три военные галеры, увеличена городская стража, сформирована первая за последние десять лет сотня настоящих катафрактариев[181]181
Заимствованная у сасанидов полностью бронированная конница.
[Закрыть], построены и испытаны два десятка камнеметных машин, оплачена едва ли не половина долга перед личной гвардией василевса. И все это стало возможно после многих усилий самого Никифора, что так успешно справляется с возложенными на него трудными обязанностями логофета гинекона[182]182
Визан. управляющий казны.
[Закрыть].
Как славно и приятно, когда в казну поступает золото. Такое нужное всегда и во всех делах золото. Золото, которое решает абсолютное большинство проблем. Как тут не сказать, что золотые ручейки – это кровь государства. И чем больше этих ручейков, чем они полнее, тем здоровее и сильнее оно. Всего каких-то несколько месяцев и казна, усилиями Никифора опять полноправно называется казной. Можно отправлять туда приказы и отличившихся людей за выплатой. Можно не беспокоиться о том, что завтра проклятые ремесленники и селяне не привезут на кухню дров, продуктов и вина. Можно отказать в приеме напыщенным венецианцам и генуэзцам, из кошелей которых вываливаются золотые монеты. Пусть подавятся своими дукатами, флоринами и лирами. Теперь можно вновь чеканить полновесную собственную монету и не унижаться перед купцами и банкирами Запада.
Даже Константинополь, вечно задерживающий налоги, теперь исправно платит все, что причитается. А главное, что вновь в полную силу заработали таможенные службы и многочисленные ведомства, в том числе такие необходимые, как дрома[183]183
Визан. Ведомство почты и внешних сношений.
[Закрыть], стад[184]184
Визан. Ведомство императорских поместий.
[Закрыть] и стратион[185]185
Визант. Ведомство снабжения армии.
[Закрыть].
Какие приятные сейчас улыбки на лицах всех этих иллюстриев, клариссимов, спектабилей, патрикиев, консулов, магистров, препозитов, квесторов и комитов священных щедрот. Сотни и сотни бездельников, что уже чешут руки от желания получить от казны свои задолжности за несколько лет. Только ничего они не получат от Никифора. Хотя казна и василевса, но ключи от нее находятся в сильных руках его.
Да и кому платить? И за что? За то, что подает одежду василевсу вестиарий, а пинкер чашу для вина? Так это почетно! Платить папию[186]186
Визан. комендант императорского дворца.
[Закрыть] за то, что он ворует из дровяных запасов и берет взятки от завышения цен на поставляемые во дворец товары? Или месадзону[187]187
Главный советник василевса.
[Закрыть] за всякую глупость, направленную против Никифора. И платить много. И платить полной монетой!
Нет! Теперь Никифор как не крути, а истинный парадинаст[188]188
Визан. «управитель», временщик.
[Закрыть] при дворе Иоаннна Кантакузина. И никак не иначе.
Вот как низко склоняют головы высшие чины империи. Даже не гнущиеся ни перед кем шеи эскувиторов, доместиков и стратилов[189]189
Высшие армейские чины в византийской армии.
[Закрыть] не выдержали, обмякли, опустили головы. И не нужны Никифору венецианские очки. Он кожей чувствует, в каком величии он сейчас. Даже сам куропалат[190]190
Визан. «ответственный за дворец».
[Закрыть], наиболее значимое во дворце лицо, распахивает двери перед уходящим Никифором.
На свежий воздух! Поскорее на свежий воздух. Подальше от этих аспидов и жаб с их ядовитым дыханием. Улыбаются, а сами держат нож за спиной, чтобы в один удобный момент вонзить его поглубже в спину выскочки Никифора. Ну, ничего. Придет время, отправим всех на войну, вот там пусть и проявляют себя в бою. Не многие из них выйдут живыми из схватки с османами и прочими врагами. Тогда их места можно заполнить преданными людьми, к которым можно повернуться и спиной.
Вот только этих людей нужно еще выкормить и приручить. А это время. Да и маловато их у Никифора. Все не те и не то, что нужно. Вот хотя бы друг юности Андроник. Постарался. Ох, постарался. Но разве подведешь такую рожу к трону василевса?
– Чего тебе, Андроник? – сухо поприветствовал друга юности эпарх столицы, а точнее уже парадинаст. – Я же велел являться только по приказу.
Действительно, чего делать мяснику у самих ворот дворца. Тем более сметь идти рядом с ношами самого парадинаста. А ведь осмелился, подошел вплотную. Даже охрана Никифора не остановила такую наглость. Они знают о том, что глава корпорации макелариев весьма укрупнил себя в столице. Боятся. Но они не знают, что это дело рук и головы самого Никифора, без которого ночной хозяин Константинополя никто. И все тут!
