Текст книги "Чокнуться можно! Дилогия (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)
Но я решил, что пора уже заканчивать эту эпопею. Есть у меня одна техника из прошлого мира. Но я не уверен до конца, сработает ли она при столь низкой совместимости с системой.
На пациентах в клинике я бы никогда не рискнул её применять – слишком рано. А вредить больным не хочу.
Зато сосед моим пациентом не является. И он сам напросился на роль подопытного.
Нейролингвистическое программирование. В моё время этот навык всерьёз использовали многие психотерапевты. А в руках мастера – это могущественное оружие. Оно способно взломать мозг и перестроить его так, как того хочу я.
Скорее всего, у меня выйдет лишь её жалкая пародия. Но попытаться всё-таки стоит. Уж больно не терпится мне поскорее вернуть прежние способности. Будем считать это экспериментом!
– Посмотри на свои руки, – я постарался изменить тембр голоса. Сделать так, чтобы он звучал гипнотически. Моя задача – ввести подопытного в состояние транса. – Сейчас ты чувствуешь, как мышцы наливаются тяжестью. Теперь каждый раз, когда ты захочешь ударить жену, сына или меня, твоё тело будет вспоминать эту тяжесть.
Я говорил медленно, вбивая каждое слово в его подсознание, используя специфические паузы и интонационные ловушки. Я создавал в его голове устойчивую нейронную связь: «Агрессия = тяжесть и боль». Психосоматический якорь, который не даст ему сорваться.
Сосед взревел. Ну всё – довёл я мужика. Больше он мою компанию терпеть не может. Он сорвался, резко замахнулся для удара. Его кулак должен был впечататься мне в челюсть, но рука неестественно дёрнулась и замерла. Мужик побледнел, его лицо перекосило от внезапной судороги, изо рта вырвался сдавленный хрип.
Он схватился за правую руку, которая безвольно повисла плетью, и в ужасе уставился на меня. Его эмоциональный фон начал меняться.
– Что… что ты сделал⁈ – прошептал он и тут же попятился назад – в свою квартиру. Обыкновенный инстинкт. Надеется укрыться в своей «берлоге».
– Я тебя предупредил, – заключил я. – Теперь иди спать. И помни. В следующий раз будет ещё больнее.
Он захлопнул дверь, и я услышал, как трижды провернулся замок. В коридоре воцарилась тишина.
Психосоматика сработала неплохо. Теперь у него в голове сидит созданный мной «сторожевой пёс», который будет кусать его самого при каждой попытке насилия.
Однако… Продлится это недолго. Не уверен, что эта установка даже пару дней продержится. Да и слабость накатила невероятная.
Я не жалею, что это сделал. Но в ближайшие месяцы снова применить этот навык не получится. Всё-таки для его полноценной реализации нужна почти стопроцентная совместимость с системой.
Я вернулся к себе, запер дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось, но не от страха, а от осознания, что шансы у меня есть. Я всё же могу вернуть прежние силы. Но ради этого предстоит очень много работать. Интерфейс перед глазами вспыхнул золотистым сиянием.
/Совместимость с телом: 5,0 %/
/Рост: +0,5 %/
/Уровень калибровки: стабильный рост/
Пять процентов. Я чувствовал, как система в моём мозгу стала работать немного чётче. Шумы исчезли, а восприятие мира стало пугающе детальным. Я не просто «успокоил» соседа. А сделал огромный шаг к тому, чтобы полностью подчинить себе это тело и свой собственный интерфейс.
Но цена…
Цена таких тренировок всегда очень высока. Сегодня я рискнул, чтобы помочь. И чувствую, завтра утром тело меня за это накажет.
Мне повезло. Агрессор попался туповатый, взломать его мозг было несложно. Но даже с учётом всех преимуществ далось мне это с таким трудом, будто я целый вагон угля разгрузил в одиночку.
Теперь я буду долго восстанавливаться. Головных болей не избежать. На других людях этот навык пока что не сработает. Чтобы влиять на всё окружение, мне нужно стать ещё сильнее. Устойчивее.
Сон накрыл меня так стремительно, что я едва успел доползти до подушки. Пять процентов совместимости – это, конечно, триумф, но мозг у меня сильно перенапрягся.
Спал я беспокойно. До самого утра мучили спутанные сны.
В одних я снова стал преступником, которым был мой предшественник. В других – бегал от машины скорой, за рулём которой сидел Макс. И почему-то всю ночь мой друг пытался меня задавить.
Проснулся я от череды выстрелов. Но к счастью, оказалось, что источником грохота был храп Макса. Только он может издавать такие звуки.
Похоже, наши графики окончательно разошлись. Когда я прихожу, он уходит, когда я встаю – он только-только доползает до кровати после смены. Мы теперь общаемся только через записки на холодильнике.
Но это к лучшему! По крайней мере Макс нашёл себе работу по душе.
Голова у меня гудела знатно. Прямо-таки настоящее похмелье. Вот только я за свою новую жизнь ни рюмки в рот не взял. Проблема во вчерашней перегрузке.
Кое-как собрав себя в кучу, подготовился к работе и вышел на лестничную клетку. Но спуститься не успел. Дверь сорок восьмой приоткрылась, и оттуда высунулась соседка. Та самая, чьи крики вчера прервали мой вечерний отдых.
– Алексей… Сергеевич? – опасливо озираясь, прошептала она. – Я… я хотела сказать спасибо. Не знаю, что вы ему наговорили, но он с вечера тише воды ниже травы. Утром даже мусор вынес. Сам! И на меня не орёт… Не знаю, что вы сделали, но его будто подменили!
Она сунула мне в руки увесистый свёрток, завёрнутый в фольгу. От него аппетитно пахло домашними пирожками и чем-то мясным.
– Возьмите, пожалуйста! Это вам на обед в больницу. С пылу с жару. Если бы не вы… – она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. – Спасибо вам. Вы – настоящий человек.
Я лишь вежливо кивнул, но от её подарка не стал отказываться. Иначе обидится.
Ну что ж, по крайней мере один вчерашний пациент остался доволен лечением. Да и пирожки сейчас были как нельзя кстати – готовить завтрак сил не было совершенно.
Хм… Интересно получается. Значит, соседи всё-таки знают, кем я работаю? Она даже моё имя назвала. Быстро же слухи расползаются по городку…
По пути в поликлинику я умял аж два пирожка. Нужно было чем-то завести организм, а то он так и будет капризничать из-за вчерашнего.
Но войти в здание я не смог.
На крыльце поликлиники, перекрывая собой добрую половину прохода, стояла Короткова Татьяна Ивановна. Массивная женщина, больше напоминавшая гориллу, чем человека. А взгляд её, говорят, способен остановить на скаку не только коня, но и товарный поезд.
В больнице её за глаза звали «Каракатицей» – не только за внушительные габариты, но и за манеру вцепляться в любого. Мёртвой хваткой.
Она работала заведующей терапевтическим отделением и по совместительству была главным кошмаром моего начальника – Капитанова. Их война за власть идёт уже очень давно.
И прямо сейчас Каракатица смотрела на меня так, будто я – стратегически важный объектом, который может перевернуть ход этой войны.
– Астахов! – её бас пронёсся по двору. Близнецы-санитары, подошедшие к главному входу, тут же резко отступили. Видимо, решили пройти на рабочие места через чёрный ход. – Стоять, Алексей Сергеевич! Мне как раз вы и нужны.
Она сделала шаг навстречу, и я услышал, как бетонные плиты крыльца жалобно скрипнули.
– У меня к вам есть один… крайне деликатный разговор, Алексей Сергеевич. Касается ВАШИХ дурацких советов, которые вы раздаёте МОИМ терапевтам.
Я ощутил, как пирожок в моём желудке превратился в камень. Кажется, догадываюсь, в чём проблема.
Использовать систему на Каракатице сейчас нельзя. Нужно копить силы и не тратить их без толку. Придётся полагаться на собственные навыки.
Короткова не стала устраивать сцену на крыльце. Она молча, как ледокол, развернулась и поплыла в сторону своего крыла. Коротким кивком приказала мне следовать за ней.
По сути, отдавать приказы мне она не имеет права. Для меня она – никто. Над терапевтами эта женщина имеет безграничную власть, но я в их число не вхожу. Однако я всё же решил пройти за ней. Чисто из интереса.
Хочется узнать, в чём на этот раз меня обвиняют.
Кабинет Коротковой напоминал поле боя. Повсюду разбросаны папки с документацией и пустые пузырьки от валерьянки. Которая, к слову, уже давно заведующей не помогает. Это видно невооружённым глазом.
– Садитесь, Алексей Сергеевич, – она рухнула в своё кресло, которое жалобно крякнуло под её весом. – Я знаю, что это вы подговорили Жарова! Он теперь на каждый чих требует официальные приказы. Вы хоть понимаете, что натворили? Андрей Александрович – наше главное оружие в «борьбе» с сельскими пациентами. Он единственный, кто может сдержать натиск пациентов из-за городской черты. А из-за ваших советов мы теперь…
– Должны платить ему по закону? – я позволил себе лёгкую усмешку. – Ох какая незадача, Татьяна Ивановна! Неужто у нас назревает отмена крепостного права?
– Не огрызайтесь! – Каракатица грохнула ладонью по столу так, что тот накренился. – Вы влезли не в своё дело. Терапевты вас не касаются. Свои психологические штучки оставьте для Капитанова, он любит этот цирк. А мне нужны работающие врачи, а не юристы-самоучки!
Я откинулся на спинку стула. Головная боль уже почти прошла, но вопли Каракатицы, кажется, начали усугублять моё состояние.
– Не отрицаю. Всё так. Этот совет вашему терапевту дал я.
– Ага! Чистосердечное признание! – оскалилась Короткова.
– Мне нечего скрывать. Жаров был на грани нервного срыва. Ещё неделя в таком режиме, и он бы стал моим пациентом. Если вы понимаете, о чём я. Но мне вот что интересно… Откуда вы-то это узнали? Неужто доктор Жаров сам рассказал вам о том, кто был его советчиком?
Короткова на мгновение замолчала, её лицо побагровело. Она шумно выдохнула. Её пальцы судорожно сжали край стола.
– Нет, он не сдал, – прошипела она. – Когда я отказалась идти у него на поводу и велела ехать в Заречье без всяких бумажек, этот кудрявый хам посоветовал мне… обратиться за вашими услугами! Сказал, что у меня явно с головой не всё в порядке, раз я путаю Трудовой кодекс с рабовладельческим строем. Хам! Мальчишка!
Я едва сдержал смех. Жаров оказался способным учеником. Послать заведующую к психиатру – это высший пилотаж деонтологии.
Точно, я ведь сам ему это посоветовал. Но не думал, что он воспримет мою шутку… буквально!
– Значит, вы позвали меня, чтобы записаться на приём? – я приподнял бровь. – К сожалению, на сегодня всё занято, но ради вас я могу выкроить минутку.
Каракатица медленно поднялась. Её массивная фигура даже свет из окна заслонила.
– Остроумно, Астахов. Очень остроумно, – она неспешно выбралась из-за своего стола. – Думаете, что раз вы под крылом Капитанова, то вам всё сойдёт с рук? Ошибаетесь. Вы перешли мне дорогу. И вас ждёт наказание, Алексей Сергеевич. Жёсткое и официальное.
– И как же вы собираетесь меня наказать? Докладную напишите? Интересно будет почитать её содержание, – я даже не шелохнулся.
Я полагал, что в ответ на мои слова Короткова взорвётся криком. Но этого не произошло. Она лишь нервно засмеялась. И в этом смехе не было никакого веселья. Только предвкушение чего-то очень паршивого.
– О, вы скоро всё узнаете, доктор, – протянула она. – Идите, Астахов. Наслаждайтесь тишиной, пока можете.
Смех Каракатицы всё ещё звенел в ушах. И я понимал – эта женщина не блефует.
Она уже что-то подготовила.
Глава 9
Короткова не стала рассказывать мне суть предстоящего наказания. Заведующая просто молчала, и воцарившаяся в кабинете тишина была тяжёлой.
Ох и плохое же у меня предчувствие… А система, несмотря на то, что я хотел приберечь силы, всё же бегло изучила фон Каракатицы.
/Объект: Короткова Т. И. Эмоциональный фон: золотисто-багровый. Злорадство, торжество, предвкушение победы/
Допытывать её я не собирался. Тратить остатки сил на Каракатицу – непозволительная роскошь. Я просто развернулся и вышел из кабинета. Вот только взгляд этой женщины я чувствовал на своём затылке даже после того, как закрыл дверь.
Я мысленно усмехнулся. Представил, как эта туша наблюдает за мной в замочную скважину. Искренне надеюсь, что это не так. А то я и без этого уже начинают подозревать, что половину клиники давно пора отправить в дурку.
В коридоре, у самого перехода между корпусами, меня настиг Капитанов. Вид у моего начальника был странный. Смесь смущения и азарта игрока, который только что сорвал небольшой, но приятный банк.
– Алексей Сергеевич, задержитесь! – он схватил меня за локоть. – Только что звонила Татьяна Ивановна. Мы тут… побеседовали. И, скажем так, пришли к определённому консенсусу.
Я остановился, взглянул на него поверх очков.
– Консенсус? – я приподнял бровь. – И в чём он заключается? Собираетесь меня как жертву использовать в своей войне?
– Ну зачем вы так сразу! – Капитанов отвёл глаза. – Просто сегодня у вас будет… повышенная нагрузка. Терапевты будут отправлять к вам всех, кто вызывает у них хоть малейшее подозрение по вашему профилю. Списки уже пошли в регистратуру. Короткова решила одним махом закрыть план по диспансеризации и заодно, так сказать, припугнуть психиатром самых скандальных жалобщиков, которые из её врачей всю кровь выпили.
Я молча переваривал услышанное. Умно, чёрт возьми. Короткова убивала трёх зайцев одним выстрелом. Выполняла план, избавлялась от скандальных пациентов и самое главное – заваливала меня работой так, что к обеду я точно взвою.
Хотя… Ещё посмотрим, кто из нас взвоет. Я так просто сдаваться не стану.
Капитанов явно получил от неё какую-то уступку в их вечной войне, раз так легко сдал своего специалиста.
– Понятно, – подытожил я. Внутри меня вновь проснулся холодный, расчётливый гнев. – Значит, сегодня я работаю громоотводом для всей терапии города.
– Ну… в каком-то смысле, – Капитанов боком начал отступать к своему кабинету. – Удачи, Алексей Сергеевич. Полина Викторовна уже, кажется, начала принимать первые карточки.
Я проводил его взглядом. Пять процентов совместимости давали о себе знать – я видел, как дрожат его руки. Он боялся Каракатицу, но и меня опасался после всех тех сообщений, что пришли на его адрес. Думаю, в другой ситуации он бы встал на мою сторону. Просто в этот раз предложение Коротковой перевесило. Интересно… Что же она такое ему предложила?
Я прошёл к своему кабинету и… замер. В коридоре уже стоял гул, похожий на жужжание целого роя разъярённых шмелей. Пациентов скопилось немало. Такое количество больных я ещё ни разу не видел. В моём мире вообще проблем с очередями не было.
Полина, бледная, но собранная, выкладывала на стол стопку карт, которая росла буквально на глазах.
– Алексей Сергеевич, из терапии принесли ещё восемь. И кажется, это только начало, – тихо произнесла она, не поднимая глаз.
– Вижу, Полина Викторовна. Ну что ж, готовьтесь! – я потёр ладонью о ладонь. – Работы у нас сегодня немерено. Будем фильтровать этот поток.
Первые два пациента были «мои» – плановые хроники, тихие и понятные. Со своими проблемами, которые я хорошо умею решать. Мы уложились в двадцать минут.
А вот потом дверь распахнулась так, что едва не впечаталась в стену. В кабинет влетел мужчина лет пятидесяти, в помятом пиджаке.
– Это что за издевательство⁈ – взревел он, швыряя на стол обходной лист. – Я к терапевту пришёл, у меня спина отваливается, а этот ваш… Рудков… Митька этот недоделанный, суёт мне бумажку – к психиатру! Я что, на идиота похож⁈
Интерфейс мигнул, отозвался на всплеск агрессии.
/Объект: Воронин Геннадий Петрович. Эмоциональный фон: алый. Обида, ярость, когнитивный диссонанс/
Другими словами, он ничего не понимает, а потому злится.
– Присядьте, Геннадий Петрович, – я максимально понизил голос. Старался, чтобы мой тон звучал тихо и приветливо. Но с толикой строгости. – Орать необязательно, я прекрасно слышу. Рассказывайте, чем вам Рудков не угодил.
– Да чем! – Воронин грохнул кулаком по подлокотнику кресла. – Я ему говорю: «Спина болит, сил никаких нет! Делайте мне КТ! Но в больницу вашу я не лягу, у меня там в прошлый раз кошелек спёрли и кормили помоями. Везите аппарат ко мне домой!» А он на меня посмотрел как на дурачка и говорит: «Вам, батенька, в сорок второй кабинет надо, к Астахову». Вот я и здесь! Ну⁈ Лечите меня!
Я откинулся на спинку кресла. Внимательно посмотрел в глаза этому скандалисту. М-да, а Короткова знала, кого присылать. Хорошо проинструктировала своих терапевтов.
Воронин был классическим трудным пациентом, который терроризировал терапию своими невыполнимыми требованиями. Рудков просто изящно от него избавился, решив, что психиатр – это новая свалка для неудобных людей.
– Геннадий Петрович, – я снял очки и потёр переносицу. – Давайте начистоту. Вы ведь в армии служили? Или на производстве работали?
– На заводе, сорок лет у станка! – гордо выпятил грудь Воронин.
– Отлично. Значит, в технике разбираетесь. Так вот, аппарат КТ, он же – компьютерный томограф, это не тонометр и даже не переносной УЗИ-сканер. Эта махина весит около двух-трёх тонн. Для него в больнице строят отдельный фундамент и обшивают стены свинцом, чтобы радиация не выжгла соседей.
Воронин на секунду замолк, его челюсть чуть отвисла.
– Две тонны? – переспросил он уже тише. – А Рудков сказал… Он просто поржал и выписал направление к вам. Сказал, что у меня мания величия.
– Геннадий Петрович, мании у вас нет. У вас обыкновенный недостаток информации и законное требование качественной помощи. Чтобы привезти КТ к вам домой, нам пришлось бы снести стену в вашей квартире, подогнать строительный кран и проложить отдельную силовую линию электропередач. А потом выселить весь ваш подъезд на время обследования. Вы к такому готовы?
В кабинете воцарилась тишина. Полина за столом едва заметно улыбнулась. Воронин медленно переваривал информацию.
/Алый фон начал бледнеть, преобразуется на озадаченный оранжевый/
– Так он… он мне просто объяснить не смог? – буркнул он, и в его голосе вместо ярости послышалась обычная человеческая обида. – Сидел, ухмылялся, как сытый кот… Я же не медик, я в этих рентгенах не обязан разбираться.
– Не обязаны, – подтвердил я, подтягивая к себе его обходной лист.
Рудков поступил непрофессионально. Вместо того, чтобы потратить две минуты на объяснение, он потратил время пациента на поход ко мне. И моё время.
Но сейчас Рудков испытает на себе мой приём, который лично я называю «рикошет». Выстрелил в меня пациентом? Отлично, получи его обратно. Только моя методика отличается от классического врачебного «отфутболивания». Некоторые врачи так перекидываются пациентами, потому что не хотят ими заниматься. Спихивают на коллег.
Я же поступил иначе. Объяснил пациенту то, что должен был рассказать терапевт. И теперь он, полностью проинформированный, вернётся к врачу, который и должен им заниматься.
А заодно и нанесу ответный удар по терапии. Совмещу приятное с полезным.
Я быстро набросал на листе: «Психически здоров. Рекомендовано разъяснение медицинских процедур лечащим врачом».
– Держите, Геннадий Петрович. Возвращайтесь к нему и скажите, что психиатр подтвердил вашу вменяемость. И что КТ вы сделаете здесь, в диагностическом отделении, если он соизволит записать вас на очередь.
Воронин поднялся, аккуратно взял листок и посмотрел на меня с каким-то новым, почти суеверным уважением.
– Спасибо, доктор. Извините, что наорал. Просто… достали они. Относятся как… Как к мебели! – выдал он.
– Всего вам доброго, идите к своему доктору, – кивнул я. – И спину берегите.
Когда дверь за ним закрылась, я взглянул на Полину. Она уже держала наготове следующую карту.
– Психиатр теперь как справочное бюро, – усмехнулся я. – Один-ноль в нашу пользу, Татьяна Ивановна. Кто там следующий в списке «неадекватов»?
Хотя что-то мне подсказывает, что настоящих неадекватов там будет немного. Тот же Воронин – вполне адекватный человек. Просто эмоциональный. И на эмоции его вывели намеренно.
Очередь за дверью превратилась в гудящий улей, но я только вошёл во вкус.
– Полина Викторовна, заведите отдельный журнал, – бросил я, не отрываясь от очередной карты. – Назовём его… «Реестр деонтологических ошибок и диагностической лени». Или просто – журнал косяков. Будем записывать каждого направленного к нам пациента.
Больные шли плотным строем, и каждый второй оказывался не психически больным, а просто «неудобным».
Зашёл пенсионер, которого прислали из-за «навязчивых идей». Выяснилось, что он просто три недели просил выписать ему льготный рецепт, который терапевт ленился забить в базу. А он, вообще-то, по всем документам имел полное право получать это лекарство бесплатно. Оно ему остро необходимо.
Следом появилась дама с «повышенной тревожностью». Оказалось, что терапевт, на этот раз какая-то протеже Коротковой, так напугала её латинскими терминами в анализах, что женщина не спала три ночи. Я пока не знаком с этой специалисткой, но ситуация мне ясна – врач просто не соизволила объяснить пациентке, что у неё в анализах – норма.
Но моим фаворитом сегодняшнего дня стал некий Смирнов. Тихий, интеллигентного вида мужчина, которого Рудков прислал с пометкой «преследование медицинского персонала в нерабочее время».
– Доктор, ну я же просто хотел уточнить дозировку! – оправдывался Смирнов, тряся телефоном. – Он мне сам номер дал, а теперь не отвечает. Заблокировал. Я ему в мессенджер пишу, а он меня – к вам!
Я заносил всё это в журнал с дотошностью палача. Терапевты просто сбрасывали мне своих «раздражителей», нарушая всё, что можно – от врачебной этики до элементарных правил вежливости. Но я уже понял, что могу получить из этого выгоду. Холодный гнев превратился в идеальное оружие.
– Один-один, Татьяна Ивановна, – прошептал я, ставя жирную точку в очередной карте. – Посмотрим, как вы запоёте, когда этот список ляжет на стол главврачу.
Правда, пока что я не планирую ничего передавать главному или его заместителям. Достаточно будет поболтать с Капитановым и с самой Каракатицей. Думаю, это отобьёт у них желание устраивать мне такие подлянки.
Мои мысли прервал резкий звук удара в коридоре. Следом раздался звон перевёрнутой металлической скамьи и монотонный ор.
– Ах ты, симулянт чёртов! Я тут с шести утра занимал, а ты по направлению⁈
– Куда прёшь, дед⁈ У меня экстренное из терапии!
Я вскочил. Полина испуганно прижала руки к груди. Судя по звукам, настал тот самый момент, которого и добивалась Каракатица. Мои законные пациенты, которым и так несладко из-за психических недугов, сошлись в рукопашной с «десантом» из терапии. Настоящая битва за место у психиатра.
– Вызвать охрану? – Гордеева потянулась к телефону.
– Нет, не стоит, Полина Викторовна, – я уже шагал к выходу. – Кажется, пришло время для групповой терапии.
Я распахнул дверь. В коридоре стоял такой замес, что даже санитары-близнецы в другом конце холла предпочли забиться в сестринскую.
В центре коридора, прямо на перевёрнутой лавочке, сцепились две пенсионерки. Одна, в нарядном берете, яростно лупила соперницу авоськой с кабачками, выкрикивая что-то про наглость и невежество. Вторая не захотела оставаться в долгу. Вцепилась мёртвой хваткой в пальто соперницы и попутно пыталась огреть её своей сумкой по голове.
А сумка, судя по весу, чуть ли не кирпичами набита!
В стороне был мой постоянный пациент. Михаил – тихий, добродушный парень с задержкой развития – стоял с совершенно потерянным видом. На него накинулся дед в фуражке, который пытался прорваться к моей двери с помощью физической силы и трости.
– Да пусти ты, каланча! У меня экстренное! Короткова сказала – без очереди! – рявкнул старик.
Михаил лишь глупо улыбался и пытался обнять деда, что злило ветерана ещё сильнее.
– Всем стоять! – мой голос, усиленный за счёт эхо коридора, заставил людей остановиться.
Толпа на мгновение замерла. Кабачок завис в воздухе, ридикюль замер у чьего-то уха.
– Так, – я обвёл их тяжёлым взглядом. – Господа и дамы, а вы сейчас в больнице или на базаре? Товарищ пациент, опустите трость, это – медицинский инструмент, а не кавалерийская пика. Мишка, отойди к окну. Вот так, да. Молодец.
Я повернулся к воюющим дамам.
– Дамы, если вы сейчас же не прекратите этот бой, я выпишу вам обеим направление на принудительную трудотерапию – полы в коридоре сами себя не помоют. Вам не стыдно? Вы же пример для молодёжи!
Я знал, куда надавить. Как и всегда.
– Так он же… без очереди! – всхлипнула бабуля в берете, поправляя сумку с кабачками.
– Он не без очереди, а по направлению, – я мягко, но твёрдо взял её за плечо. – Мы все здесь люди, всем плохо, у всех нервы. Посмотрите друг на друга. Мы что, звери?
Минута тишины.
/Подключен режим анализа настроения толпы. Алый фон ярости бледнеет, сменяется стыдливым оранжевым/
– Прости, Петровна… – буркнула обладательница ридикюля. – Психанула что-то. С утра в очередях, голова кругом уже пошла!
– Да и ты извини, Михална… Кабачок вон помяла тебе.
Конфликт исчерпан. Они даже начали помогать друг другу поднимать упавшие сумки и поправлять скамейки. Но окинув взглядом коридор, я почувствовал, как мигрень после вчерашнего подвига возвращается с новой силой. Очередь не просто не уменьшилась – она росла. За спинами примирившихся стояли ещё десятки людей.
Принять их всех будет физически невозможно. Даже если я буду тратить по пять минут на человека, мы закончим к полуночи.
А за дверью уже назревал новый ропот. Короткова действительно направила ко мне все силы, и эта волна снесёт нас с Полиной.
– Полина Викторовна, – вернувшись в кабинет, протянул я. – Кажется, наш марафон превращается в заплыв через океан. Нужно придумывать новый план. Попросите пациентов, чтобы подождали пару минут. Я должен всё обдумать…
Я откинулся на спинку кресла, старался игнорировать пульсирующую боль в висках.
А ведь можно поступить просто! Решить все проблемы одним махом. Выйти в коридор, распахнуть двери и громко, с расстановкой объяснить этой толпе, что их сюда пригнали как скот, просто чтобы заткнуть дыры в плане и потешить самолюбие одной массивной женщины из терапии. Натравить их на Короткову, заставить их штурмовать её кабинет с теми же авоськами и ридикюлями. Это был бы эффектный ход. Грязный, но эффективный и сокрушительный.
Но я не мог.
Деонтология – это не просто параграф в учебнике, это то, что делает врача настоящим профессионалом. В моей прошлой жизни, в медицине будущего, это было базовой прошивкой.
Все мы люди, все ошибаемся, и коллеги во все времена вели себя по-разному. Кто-то горел на работе, а кто-то, как Короткова, вставлял палки в колёса своим коллегам. Ради власти.
Но уподобляться им, опускаться до их уровня – значит проиграть самому себе. Сохранить профессиональное лицо в этом гадюшнике для меня важнее, чем минутная победа.
Я посмотрел на стопку карт и заполненный «журнал косяков». Скорее всего, сегодня будет ничья. Я завалю Каракатицу фактами о профнепригодности её сотрудников, но при этом физически не успею принять всех. А это – жалобы, выговоры и новый виток войны.
Мои размышления прервал стук в дверь. Она приоткрылась, и в кабинет, не дожидаясь приглашения, зашли двое.
Я приподнял бровь, глядя на вошедших. Андрей Александрович Жаров – кудрявый терапевт-бунтарь, который выглядел сейчас на удивление бодро. И Семён Петрович Бахаев – наш нарколог, уже окончательно протрезвевший после моей вчерашней «детокс-терапии», но всё ещё немного помятый.
Они переглянулись, а затем синхронно посмотрели на меня.
– Алексей Сергеевич, мы тут слышали, у вас… проблемы? – начал Жаров, косясь на закрытую дверь, за которой продолжала монотонно гудеть очередь.
Признаться честно, я их появления никак не ожидал.
– Проблемы – не то слово, доктор Жаров. Правда, не думал, что новости о моём столкновении с Коротковой так быстро распространятся по поликлинике. Семён Петрович, – я перевёл взгляд на нарколога, – а вы-то тут какими судьбами? Сегодня четверг, у вас по графику законный выходной. Неужто дома скучно стало?
Бахаев неловко поправил воротник халата, который сегодня сидел на нём непривычно ровно.
/Состояние Бахаева анализируется. Вчерашний малиновый фон паники сменился спокойным бледно-жёлтым цветом смущения/
– Да вот… – он кашлянул в кулак. – Заскочил в регистратуру справки забрать, а там такое… Весь коридор гудит, что Короткова на вас охоту объявила. Вспомнил вчерашнее, Алексей Сергеевич. Как вы меня… ну, из «сложной ситуации» вытащили и Рудкову не сдали. Совесть, знаете ли, штука приставучая. Решил, а чего мне дома сидеть, если здесь коллегу заживо едят? Я сегодня в вашем распоряжении. Всех «синих» и депрессивных забираю на себя. Сяду в соседнем кабинете. Гастроэнтеролог заболела. Займу её стол.
Я почувствовал, как в груди потеплело. Это не просто возврат долга, а нечто большее – начало нормальной, человеческой взаимовыручки, которой так не хватает в местной медицине.
– А вы, Андрей Александрович? – я повернулся к Жарову. – Капитанов сказал, что терапия шлёт ко мне всех подряд. Вы, я так понимаю, единственный, кто проигнорировал приказ Каракатицы?
– Именно так, – Жаров дерзко улыбнулся. – Короткова там молнии метает. Обещает все кары небесные. Но я ей прямо сказал: «Все мои пациенты – психически здоровы, а если у вас другое мнение – пишите официальный приказ на экспертизу». Она так взбесилась, что чуть принтер не разбила. Мой приём закончен, сейчас должен ехать по адресам в Сосновку… Но машина освободится только через полтора часа. Так что я готов забрать тех, кого прислали другие терапевты. Проведу повторный осмотр у себя в кабинете. Составлю встречные акты. Посмотрим, как они потом будут оправдывать свои необоснованные направления.
Я усмехнулся, глядя на этот импровизированный штаб сопротивления. Полина за моей спиной тихо выдохнула. Похоже, даже она уже отчаялась. Не верила, что мы сможем выбраться из такого завала.
– Значит, объединяемся? – я поднялся. – Знаете, коллеги… Я уже привык к тому, что в медицине каждый сам за себя. Но то, что вы сейчас делаете – так и должно быть. Это и есть норма. И я очень хочу, чтобы мы эту норму здесь укоренили. Чтобы Короткова и ей подобные поняли: кусать одного из нас – значит кусать всех.
– Согласен, – Бахаев решительно кивнул. – Пойдём, Жаров. Разгрузим коридор, пока там самосуд не начался.
Я проводил их взглядом. «Ничья» с Каракатицей внезапно превратилась в назревающий разгром её планов. Она хотела завалить меня работой, но в итоге образовалась команда, которая сейчас начнёт методично уничтожать её авторитет.
Как только мы взялись за работу втроём, процесс пошёл с бешеной, почти спортивной скоростью. Жаров уводил терапевтических пациентов в свой кабинет, Бахаев через стенку принимал тех, кто пах вчерашним праздником, а я фильтровал остатки.
Полина едва успевала подносить карты.
Мой «журнал косяков» раздувался на глазах. Каждое необоснованное направление от терапевтов становилось увесистым аргументом. Головная боль после вчерашнего окончательно прошла. Я почувствовал небывалую лёгкость.
