Текст книги "Чокнуться можно! Дилогия (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)
Глава 19
Никиту Антоновича Фирсова я видел насквозь. Не из‑за системы, нейроинтерфейс лишь подтверждал мои выводы. А потому, что таких людей в моей практике я повидал немало. И в прошлой жизни, и в этой.
/Объект: Фирсов Никита Антонович. Эмоциональный фон: оранжевый. Доминирующее состояние: азарт, желание самоутвердиться, поиск личной выгоды. Изображает праведный гнев. Признаки искренней тревоги за отца не обнаружены/
Оранжевый? Интересно. Знаю я, что означает этот цвет в подобных ситуациях. Обычно такая аура появляется у человека, который пытается изобразить боль, чтобы нажиться на ком‑то.
Неприятный человек.
Я выдержал паузу. Старался молчать достаточно долго, чтобы Фирсов почувствовал себя неуютно. Видимо, он уже привык к тому, что напротив во время разборок всегда сидит испуганный врач, который оправдывается и пытается замять историю. Но во мне страха не было. Я держался совершенно спокойно. И это выводило Фирсова из себя.
– Что вы уставились? – наконец не выдержал он. – Я жду ответа!
– А я жду, когда вы закончите спектакль, Никита Антонович, – спокойно произнёс я. – Давайте не будем притворяться. Я же прекрасно понимаю, что вы не справедливости ищете. Так что тратить время на эту вашу «игру» я не собираюсь.
– Что вы такое говорите? – рассвирепел он. – Это мой отец! О какой, чёрт подери, игре может идти речь? Вы хоть понимаете, как я волнуюсь за него?
– Понимаю, – сухо ответил я. – Поэтому и разговариваю с вами именно в этом ключе. Я сомневаюсь, что ваше волнение хотя бы немного связано с причиной нашего спора.
Что ж, посмотрим, как он отреагирует на прямую атаку.
Я мысленно перебрал всё, что знал о его отце. Антон Петрович Фирсов, семьдесят восемь лет. Деменция средней степени, осложнённая старческой депрессией. На приёмы его привозит социальный работник. Приятная женщина, которая уже давно заботится о моём пациенте.
Она же забирает рецепты и следит за приёмом препаратов. Я сам лично подробно объяснял ей, что, как и зачем должен принимать пациент.
Сам Никита Антонович в карточке отца упоминается ровно один раз – в графе «сведения о родственниках». Адрес: Саратов. Контакт: телефон, который у нас даже не пытались набрать, потому что трубку, по словам соцработницы, молодой Фирсов никогда не берёт.
К сожалению, такие случаи в моей практике – не редкость. Дети разъезжаются по большим городам и забывают о родителях. Старики живут одни. Социалка, фельдшеры, участковые врачи – вот и вся семья. А потом из ниоткуда появляется «заботливый» родственник с папкой бумаг, набитой целой тонной жалоб.
И, к сожалению, чаще всего эти разборки начинаются ровно в двух случаях. Либо когда родитель умирает и встаёт вопрос наследства, либо когда есть возможность стрясти с кого‑нибудь деньги.
Нет, разумеется, бывают и серьёзные жалобы, с которыми и в самом деле нужно разбираться. Недобросовестных врачей тоже хватает. Но, как показывает практика, большинство жалоб необоснованные.
В психиатрии таких людей называют по‑разному. Но лично я предпочитаю называть их паразитами. Есть только желание получить выгоду. Мораль отметается в сторону. Такой человек не способен на настоящую заботу, зато прекрасно умеет имитировать её, когда это выгодно.
Аффективное расстройство личности с антисоциальными чертами.
Такой диагноз юристу я бы не стал вносить в официальный документ, но мысленно всё равно уже его поставил.
– Никита Антонович, – продолжил я, – давайте проясним пару моментов. Когда вы в последний раз навещали отца?
– Это не имеет никакого отношения к делу! – упёрся он.
– Имеет. Причём самое прямое отношение. Так что скажете? – снова спросил я. – Когда?
Он замолчал. Принялся нервно поправлять сначала рукава, а затем галстук. Я тут же уловил знакомый жест. Точно так же делал Чумаков, он же «Палыч». Тот самый предприниматель, которому навредил настоящий Астахов.
Видимо, это у юристов и бизнесменов какой‑то общий тик. Когда им нечего ответить, они начинают теребить одежду.
Кстати, что‑то в последнее время я совсем ничего не слышу ни о Палыче, ни о настоящем Астахове. Словно сквозь землю провалились. Главное, чтобы это не оказалось затишьем перед бурей!
– Полгода назад, – наконец, прервав мои размышления, процедил Фирсов.
– Хорошо, – спокойно кивнул я. – А созванивались когда?
– Слушайте, я не на допросе! – рявкнул юрист. – Вообще‑то, я пришёл сюда задавать вопросы вам!
– Конечно‑конечно, мы оба не на допросе, – я едва сдержал улыбку. Фирсов, сам того не ведая, уже попал в мои сети. – Просто хочу понять, на основании чего вы делаете вывод, что с вашим отцом что‑то не так. Вы его не видели полгода. По телефону, насколько я могу судить, общаетесь редко – мне об этом сказала Зинаида Викторовна, его социальный работник. Кстати, ей вы оплачиваете услуги или она работает с вашим отцом по бесплатной программе?
Наступила тишина.
/Зафиксировано изменение эмоционального фона. Оранжевый стал менее устойчивым. Объект теряет контроль над эмоциями/
Хороший знак. Значит, я попал в самую точку.
– Это к делу не относится, – повторил он, но уже без прежней уверенности.
– Хорошо. Как скажете. Тогда вернёмся к жалобе, – я наконец взял бумаги, которые Фирсов бросил на стол, и неспешно их пролистал. – Так‑так… Вот, пожалуйста. Вы пишете, что я назначил вашему отцу препарат, который «превратил его в овощ». Это ваши слова. А внизу – ваша подпись. Что ж, в таком случае назовите препарат. О каких таблетках идёт речь?
– Там написано, – отрезал Фирсов.
– Я знаю, что там написано. Я хочу, чтобы назвали вы.
Он поджал губы.
– Какой‑то на букву «Г». Галопе… Галоперидол! – воскликнул он.
– Никита Антонович, – я лишь покачал головой, – но ведь это ложь. Я никогда не назначал вашему отцу галоперидол. Это сильный антипсихотик, который пациенту с его картиной заболевания вообще противопоказан. У меня в карточке всё расписано. И зафиксировано в медицинской информационной системе. Хотите – я сейчас же подниму его историю болезни, и вы лично убедитесь, что я назначаю ему мягкие препараты в минимальных дозировках. Мемантин для поддержки памяти и лёгкий антидепрессант. Всё. Никаких опасных таблеток. У моих лекарств нет побочных эффектов, которые могут навредить вашему отцу.
– Значит, вы ошиблись! – продолжил спорить он. – Да, и мне всё равно, как называется эта дрянь!
– Зато мне не всё равно, – я отложил документы. – Потому что вы пришли с жалобой, в которой указали конкретный препарат. И заметьте, назвал его не я, не соцработница вашего отца, а именно вы. Так откуда же, позвольте спросить, вы вообще взяли это название, если даже не помните, как оно произносится?
Фирсов открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Сейчас он больше всего напоминал мне рыбу, которую вынесло на берег.
/Анализ микровыражений: объект застигнут врасплох. Возрастание тревожности. Идёт анализ показателей… Пульс 96 ударов в минуту, повышение артериального давления/
Ну, вот и всё. Прокололся. Больше аргументов у него нет.
– Раз вы не можете ответить на мой вопрос, тогда я отвечу на него сам, – мягко произнёс я. – Вы зашли в интернет. Поискали, какие препараты могут превратить человека в «овоща». И первый же запрос выдал вам список нейролептиков. Вы выбрали самое знакомое название – то, что слышали в кино или в книгах. И вписали в жалобу. Странно только, что вы даже не подумали, назначал я это лекарство или нет. Теперь, думаю, прикрываться больным отцом больше нет смысла. Вы просто решили содрать с меня деньги.
– Да как вы… – он чуть было не подскочил.
– Сидите, – твёрдо сказал я.
Фирсов тут же приземлился на стул. И, судя по его недоумению, юрист и сам не понял, почему послушался меня.
Я не использовал ни «Давление», ни «Направленную беседу». Просто применил особый тон, с помощью которого обычно успокаивал буйных пациентов. Порой самое сильное оружие – отсутствие эмоций. Когда оппонент кричит – не надо кричать в ответ. Спокойствие даст куда больший перевес сил.
– Никита Антонович. Я скажу вам, что вижу. Вы – юрист. И прекрасно знаете, что суд с медицинским учреждением – лотерея. Иногда выигрывают истцы, иногда – больницы. Чаще больницы, потому что у них есть медицинская документация, эксперты и опыт. Но даже при проигрыше дело часто кончается мировым соглашением. И вот эти‑то деньги вас и интересуют. Мирное соглашение, пара сотен тысяч в обмен на отказ от жалобы и ваше молчание. Я угадал?
Он молчал.
– Угадал, – вслух подтвердил свою догадку я. – Только вы не учли одну деталь. Этот номер не пройдёт.
– Почему это? – он попытался вернуть прежний тон, но голос дрогнул.
Он уже и сам понял, что весь его план провалился. Но не мог осознать, как мне удалось так ловко вытащить из него признание. Система теперь указывает, что Фирсов испытывает полное недоумение.
– По нескольким причинам, – принялся объяснять я. – Первая – я веду документацию идеально. Каждый рецепт, каждая консультация, каждое изменение в схеме лечения строго мной фиксируется. Любая экспертиза подтвердит, что я действовал по протоколу. Вторая – у меня есть свидетели. Соцработница, фельдшеры, медсёстры. Все они подтвердят, что ваш отец наблюдается мной регулярно, динамика положительная для его возраста, никаких ухудшений нет. И как раз таки Зинаида запросто сможет дать показания и сообщить в суде. Расскажет, как часто вы видитесь с отцом и какую роль играете в его жизни. Никакую, очевидно.
– Всё, достаточно, – прервал меня он.
Но больше ничего не сказал. Даже последняя реплика Фирсова прозвучала без лишней агрессии. Мне всё‑таки удалось проникнуть в его подсознание и донести, что он ошибается.
– Так что, Никита Антонович? Может быть, заберёте ваши бумаги и мы спокойно разойдёмся? – решил подытожить я.
Трудно было не заметить, как в нём борются две противоречивые силы. Уязвлённое самолюбие и трезвый расчёт.
– Я… я подумаю, – наконец выдавил Фирсов. – Я не готов дать ответ прямо сейчас.
– Думайте. У вас есть время до конца моего дежурства. После я отправляю докладную в страховую компанию и в прокуратуру о попытке шантажа медицинского учреждения. И параллельно позвоню Зинаиде Викторовне с просьбой подписать показания.
Я уже собрался встать. Решил, что разговор окончен. Но что‑то меня остановило. В голове что‑то вспыхнуло. Будто я упустил что‑то важное, но совершенно не относящееся к теме нашей беседы.
Что именно – я понял через секунду.
Зрачки!
Я встретился с Фирсовым взглядом. И понял, что с его глазами что‑то не так. Зрачки ведут себя странно.
Левый – нормального размера. Правый – заметно расширен.
Это явление называется анизокорией.
У здорового человека такое бывает редко, и почти всегда – это симптом серьёзной неврологической проблемы.
/ВНИМАНИЕ! Объект: Фирсов Н. А. Зафиксирована острая анизокория. Пульс: 112 ударов в минуту. Артериальное давление: ориентировочно 190 на 110. Микровыражения: лёгкая асимметрия лицевой мускулатуры справа. Высокая вероятность развития острого нарушения мозгового кровообращения. Рекомендация: немедленная госпитализация/
Проклятье! Ещё минуту назад этого не было. Да что же за напасть такая?
Он ведь точно пришёл сюда абсолютно здоровым. Или нет? На самом деле не факт. Мой нейроинтерфейс мог не обнаружить инсульт в зачатке. Зато, когда появились первые признаки, сразу же появилось системное сообщение.
А это значит, что время ещё есть. Не поздно предотвратить намечающееся острейшее состояние.
Я ещё раз вгляделся в его лицо. Правый угол рта чуть‑чуть, едва заметно поплыл вниз. Сам Фирсов этого, скорее всего, не чувствовал, поскольку пока что асимметрия была слишком слабой.
Но она уже была!
Транзиторная ишемическая атака или начало полноценного инсульта. Если не отправить его на лечение незамедлительно, разовьётся первый вариант, и сам Фирсов не пострадает. Если опоздать – последствия будут непредсказуемыми.
Я мгновенно переключил собственную манеру речи. Убрал эмоциональное давление, смягчил тон.
– Никита Антонович, встаньте, пожалуйста. Только медленно, – попросил я.
– Что? – он удивленно заморгал. – Вы меня выгоняете? Я ещё не…
– Я вас не выгоняю. Я вас отправляю в стационар, к неврологу. Прямо сейчас.
– Вы что, с ума сошли? – в его голосе снова промелькнула нотка возмущения. – Это какая‑то новая уловка? Я не буду…
– Никита Антонович, послушайте меня очень внимательно. Я вам не лгу. Если окажется, что я всё это выдумал – у вас появится хороший шанс меня засудить. Но сейчас факт остаётся фактом, я вижу разницу в размере зрачков. Если не подняться к неврологу – в течение часа‑двух может произойти полноценное кровоизлияние в головной мозг. И последствия могут быть необратимыми.
Он лишь мотал головой. Явно не верил мне. Оно и неудивительно! Ещё пару минут назад мы вели словесную борьбу, а тут вдруг я резко решил спасти ему жизнь.
А Фирсов ведь пока что даже не чувствует, что ему плохо. В некоторых ситуациях инсульт проходит практически бессимптомно. Даёт о себе знать, когда уже слишком поздно.
– Я всё понял. Вы просто решили обмануть меня, – он помахал дрожащей рукой. – Хотите, чтобы я потерял бдительность. Чтобы не подал жалобу!
– Никита Антонович. Я психиатр. Транзиторная ишемическая атака – это область невролога. Если бы я хотел вас «выбить», я нашёл бы более изящный способ. Мне нет никакой выгоды лгать вам сейчас. Хотите – выйдете отсюда, дойдёте до своей машины и поедете в Саратов. И если по дороге у вас откажет правая рука или нога – вспомните этот разговор. Только тогда уже будет поздно.
/Активирована «Направленная беседа». Дерево вероятностей построено. Рассчитывается оптимальный сценарий… Вероятность успеха: 73%. Рекомендуется призвать к рациональному мышлению юриста/
Я продолжил, чуть мягче:
– Вы – юрист. И привыкли работать с рисками. Прикиньте сами. Вариант первый: я лгу, вы поднимаетесь к неврологу, теряете двадцать минут. Худший исход – потерянное время. Вариант второй: я говорю правду, вы уходите. Худший исход – инсульт, инвалидность, потеря речи, паралич. Что вы выбираете?
Вот теперь его взгляд изменился. Похоже, думать ему уже было трудно, но, судя по выражению лица, Фирсов изо всех сил пытался взвесить риски.
– Что мне нужно делать? – наконец спросил он.
– Встать. Медленно. Дойти со мной до соседнего корпуса. Это займёт всего пять минут.
Он встал. Качнулся. Я подхватил его под локоть.
– И ещё, Никита Антонович. Жалобу мы обсудим позже. Когда вам станет лучше – тогда и вернёмся к этому разговору. Сейчас – вы мой пациент, ясно?
Он попытался кивнуть. И я впервые за весь разговор не почувствовал агрессии с его стороны. Фирсов был напуган. Кажется, до него начало доходить, в какой ситуации он оказался.
Сейчас его организм «осознаёт», что в нём происходит что‑то ненормальное. Поэтому мозг сам блокирует желание спорить.
Я довёл юриста до стационара. По дороге позвонил Забелину. Невролог, к счастью, оказался в больнице. Марк Аркадьевич, как обычно, ночевал прямо в кабинете. Судя по голосу, энергии в нём было хоть отбавляй. Видимо, уже выпил тройную дозу кофе.
– Забелин слушает, – буркнул он в трубку. – Что такое, доктор Астахов? Только не говорите, что у вас для меня опять созрел очередной…
– Марк Аркадьевич, веду к вам пациента, – перебил коллегу я. – Подозрение на транзиторную ишемическую атаку, возможно, начинающийся ишемический инсульт. Анизокория, лёгкий парез лица справа, давление около ста девяноста, пульс сто двенадцать. Возраст – около сорока.
– Да ёкарный бабай! – воскликнул Забелин. – Веди его в приёмное отделение. Я уже лечу!
Через семь минут Фирсов лежал на кушетке у Забелина. Ещё через двадцать – был оформлен в стационар. Обследование началось моментально. Компьютерная томография головного мозга, анализы, ЭКГ, а затем ряд капельниц.
Забелин, при всём своём паршивом характере, своё дело знал. Лучший невролог города, как‑никак!
/Совместимость с телом: +5.3%. Текущее значение: 46,4%/
Приличный прирост. Но заслуженный. Я ведь почти переубедил Фирсова, вправил ему мозги. А затем заметил первые симптомы. Как говорил один мой коллега: «Иногда заметить – значит наполовину вылечить».
Я оставил Фирсова и вернулся на дежурство. Сообщил Капитанову о произошедшем и заведующего, похоже, самого чуть не ударил инсульт от таких новостей.
Руководство очень не любит, когда жалобщики попадают в стационар. Часто это заканчивается новой чередой скандалов. Но, думаю, в этот раз всё обойдётся.
Дежурный день оказался не сильно напряжённым. Только к обеду стало чуть оживлённее – привезли мужчину с алкогольным делирием, потом женщину в истерическом припадке, и только после этого наступило затишье.
Третьего мая, как я и предполагал, больных оказалось немного. Город приходил в себя после праздников.
Около пяти вечера я отпросился у Капитанова на четверть часа и поднялся к Забелину.
– Ну что, Марк Аркадьевич? – поинтересовался я. – Как обстоят дела с нашим утренним клиентом?
– Подтвердилось, – Забелин сидел за столом, перед ним лежали снимки. – Транзиторная ишемическая атака, классическая. Если бы он сегодня к врачу не попал – через сутки уже стоял бы у меня на учёте. Без речи и без движения. Спасибо тебе, Алексей Сергеевич. Отлично отработал. Только уж больно часто ты стал неврологических пациентов замечать. Уж не на мою ли должность метишь? Я тебя побаиваюсь, Астахов!
– Не бойтесь. Я к вашей зарплате не подбираюсь, – усмехнулся я.
– Ну‑ну, – фыркнул он.
Я заглянул в палату. Фирсов лежал у окна. Лицо его за эти часы изменилось. Высокомерия с напряжением как не бывало.
– Как самочувствие, Никита Антонович? – я присел рядом с ним.
Он повернулся, посмотрел мне в глаза. Теперь уже его зрачки приняли нормальную форму. Долго не мог подобрать слова, но затем всё же выдавил:
– Алексей Сергеевич. Я… я хочу извиниться.
– Не нужно, – спокойно сказал я. – Вы пациент. Лежите, отдыхайте. Сейчас главное – восстановление.
– Нет, извиниться нужно, – он сглотнул застрявший в горле ком. – Я ведь понимаю, что вы спасли мне жизнь. Если бы вы меня не остановили… – он сделал паузу. – Жалобу я заберу. Сегодня же. У меня нет к вам претензий, Алексей Сергеевич. И никогда не было. Я… я просто… Совершил большую глупость.
Больше он никак иначе назвать это не мог. Хотя глупость – это ещё мягко сказано.
– Никита Антонович, я рад, что вы решили одуматься. На этом, думаю, мы с вами можем разойтись. Но прежде чем я уйду, всё‑таки подумайте насчёт своего отца. Деменция у него не запущенная, людей он узнаёт. Знаю, что это не моё дело, но постарайтесь видеться с ним почаще. Ему это пойдёт на пользу. Говорю вам как его лечащий врач.
Он молча кивнул. И отвернулся к стене.
Я понял, что мне пора уходить. Сейчас ему лучше побыть одному. Сегодня мы с Забелиным здорово потрудились. Марк Аркадьевич полечил его мозг, а я забрался глубже – в душу.
/Совместимость с телом: +1.5%.
Текущее значение: 47,9%/
Скоро уже доберусь до половины! Неплохой результат. И это я ещё не посетил два оставшихся места силы.
Когда я вернулся в ординаторскую, меня посетила любопытная мысль. Получается, ещё утром Фирсов выступал против меня в роли врага. Но судьба опять решила перетасовать карты.
Интересно получается…
Иногда самый лучший способ избавиться от врага – спасти ему жизнь.
Дежурство закончилось без новых сюрпризов. К десяти вечера я уже вернулся в служебную квартиру.
Дома меня ждал ужин, гречка и котлеты – Лена постаралась. Этим вечером я в основном слушал о том, как прошёл её день. Про свой рассказывать не стал. Нечего грузить человека неприятными историями.
После ужина я наскоро принял душ и завалился спать. На завтрашний день у меня были особые планы.
Утро четвёртого мая выдалось прохладным. Ночью прошёл дождь. Красота! Запах озона и влажного асфальта лично для меня действует как антидепрессант. Сегодня очередной выходной, и его нужно потратить с пользой.
После завтрака я отправился на вокзал. Электричка до Саратова отправлялась в восемь сорок. Я решил посетить резиденцию фон Берга, адрес которой передал мне Богатов. Что именно ждёт меня там, я не знал. Но упускать хороший шанс увеличения совместимости явно не стоит.
Странный, правда, человек этот Богатов… Слишком уж много вокруг него тайн крутится. Но если с местами силы он меня не обманул, я попробую переговорить с ним ещё раз. Возможно, смогу получить больше информации.
На вокзале народу было немного. Праздничные дни уже закончились, и основной поток пассажиров схлынул. Я взял билет, прошёл на платформу и сел в почти пустой вагон у окна.
Через пару минут вагон тронулся.
И тут же рядом со мной кто‑то опустился на соседнее сиденье.
– О, какая встреча, Алексей Сергеевич!
Я поднял взгляд.
Вот уж действительно – неожиданная встреча.
Ольга Александровна Соколова.
Та самая журналистка из «Тиховолжских вестей», с которой у нас в прошлый раз вышел весьма напряжённый разговор.
Только в этот раз ни вызова, ни агрессии в её взгляде не было. Наоборот – она смотрела на меня с лёгкой, почти приятельской улыбкой.
– Ольга Александровна, – приветственно кивнул я. – Не ожидал так скоро с вами пересечься.
– И я не ожидала. В Саратов собрались?
– Да. Нужно же хоть иногда отдыхать, – пожал плечами я.
– А я – на конференцию журналистов. Заодно с родственниками увижусь, – она устроилась поудобнее. – Не помешаю?
– Нет, – я отложил книгу, которую планировал почитать по дороге. – Сидите спокойно.
Электричка набирала ход. За окном плыли пригородные дачи, гаражные кооперативы, редкие берёзовые рощи. До Саратова ехать около полутора часов.
Соколова молчала минуту‑другую. А потом, как бы невзначай, повернулась ко мне:
– Алексей Сергеевич, а вы мне, вообще‑то, кое‑что обещали.
Так и знал, что она вернётся к этой теме.
– Помню. Материал для статьи.
– Именно! – она достала из сумки блокнот. – Вот как раз свободное время. Полтора часа в одном вагоне. Грех не воспользоваться, согласитесь?
Я улыбнулся. Что ж, отказывать не было ни смысла, ни желания. Соколова после нашего разговора держала слово – ни одной грязной публикации, ни одного упоминания моего имени и никаких слежек. Так что пора и мне вернуть должок.
– Хорошо. О чём пишем?
– О чём угодно. Только давайте без сложных терминов. Что‑нибудь практическое. Чтобы читатель изучил и смог сразу применить. Знаете, у нас люди психиатров ведь боятся. Думают, психиатр – это про таблетки и про дурку. А я хочу показать, что это в первую очередь про здравый смысл и про самопомощь.
– Хороший подход, – одобрил я. – Тогда начнём с самого простого. С дыхания.
– С дыхания? – она удивлённо подняла брови. – Это как?
– Очень просто. Большая часть людей в момент тревоги или паники начинают дышать неправильно. Часто, поверхностно, грудью. Это только усиливает тревогу – мозг получает сигнал, что что‑то идёт не так, и начинает паниковать ещё сильнее. Получается замкнутый круг.
Соколова быстро записывала.
– А как правильно? – спросила она.
– Есть техника, которая называется «квадратное дыхание». Очень простая. Вдох на четыре счёта – задержка на четыре – выдох на четыре – задержка на четыре. И так несколько циклов. Через минуту‑две человек чувствует себя ощутимо спокойнее. Это работает за счёт того, что замедленное дыхание активирует парасимпатическую нервную систему – ту самую, которая отвечает за расслабление.
– То есть физиология, а не самовнушение? – удивилась она.
– Именно. Чистая физиология. Хотя, если человек верит, что этот приём его успокоит – самовнушение только поможет результату. Можно делать в любой ситуации – в очереди, в пробке, перед важным разговором. Никто и не заметит.
Она кивнула, продолжая писать.
– Хорошо. А что ещё? – с нетерпением спросила она.
– Техника «пять‑четыре‑три‑два‑один». Когда человеку плохо, его мысли часто скачут в прошлое или в будущее. Он переживает о том, что было, или о том, что будет. И не замечает того, что есть сейчас. А «сейчас» – это как раз то место, где человеку всегда более‑менее комфортно. Просто люди не привыкли замечать настоящее время.
– Звучит так, будто вы это почерпнули из какого‑нибудь буддийского трактата, – усмехнулась она.
– Это недалеко от истины. В буддизме много похожих методик, – подметил я. – Суть техники простая. Нужно последовательно назвать про себя пять предметов, которые вы видите. Четыре звука, которые слышите. Три вещи, которых касаетесь – одежда, кресло, ручка в кармане. Два запаха. И один вкус во рту. Такая концентрация на органах чувств помогает вернуться из мыслей в реальность.
– Как это удобно… – пробормотала она. – Всё! Записала. Может, ещё что‑нибудь предложите? Хотя бы ещё один простой приём?
– Без проблем. Смотрите… Если в голове крутится тревожная мысль – не пытайтесь её прогнать. От этого она становится только настойчивее. Лучше записать её на листке. Звучит глупо, но это действительно работает. Когда мысль написана – она перестаёт быть страшной. Становится просто набором слов. А с ними уже можно работать.
Соколова на секунду оторвалась от блокнота:
– А вы знаете, Алексей Сергеевич, у вас прямо талант объяснять сложное простыми словами. Не у каждого врача такое получается.
– А как иначе? Не на латыни же с пациентами разговаривать! – усмехнулся я.
– И всё‑таки… – она задумалась. – Можно ещё один вопрос? Что вы посоветуете людям, которые… Ну, у которых нет какой‑то конкретной проблемы, но они просто всё время чувствуют себя на взводе? Как будто что‑то не так, но непонятно что.
Как интересно… Кажется, сейчас она спрашивает не ради статьи. Интуиция подсказывает, что это уже её личная проблема.
– Хороший вопрос, – я задумался. Пытался подобрать правильные слова. – Чаще всего за этим стоит хроническое перенапряжение. Человек живёт в режиме «надо» и «срочно» и забывает себя слушать. Совет простой и неприятный: возьмите себе час в день. Один час, в течение которого вы ничего не будете делать. Ни работать, ни звонить, ни листать новости. Просто час пустоты. Сначала будет невыносимо. Через неделю‑две – привыкаешь. А ещё через месяц – удивляешься, как раньше без этого жил. Иногда нервной системе необходима такая разгрузка.
Соколова кивнула. Записывала уже без вопросов – видно, материала ей хватало.
Я отвернулся к окну. За стеклом тянулся лес. Сосны, ели, кое‑где – молодые берёзки. До Саратова оставалось ещё около часа.
Но не тут‑то было…
Электричка резко затормозила.
Не плавно, как на станции. С неприятным железным скрипом. Я вовремя схватился за сидение, а другой рукой остановил летящую вперёд журналистку.
Соколова от неожиданности уронила ручку.
– Что это было? – оторопела она.
– Не знаю, – я выглянул в окно. – Станции нет. Но мы остановились…
Снаружи никаких знаков, платформ или тропинок.
Только густой лес с двух сторон от нашего состава. До ближайшей станции, по моим прикидкам, было минимум километра три.
Странно.
Пассажиры в вагоне заметно занервничали. Кто‑то поднялся, пытаясь заглянуть в соседний вагон. Кто‑то достал телефон – проверить сеть.
Я уж хотел было подняться и пройтись до первого вагона, но в этот момент за окном кто‑то промелькнул.
Из кабины машиниста, в самом начале состава, выскочил человек. Я едва успел его разглядеть – мужчина в форменной куртке, без шапки, с побелевшим лицом. Он спрыгнул прямо в траву и, не оглядываясь, бросился бежать в сторону леса.
Через несколько секунд его фигура исчезла среди деревьев.
– Что… что это было? – прошептала Соколова.
– Не знаю, – покачал головой я. – Но машинист нас покинул.
И вряд ли ему приспичило сгонять за грибами!
