Текст книги "Чокнуться можно! Дилогия (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)
– Вам легко рассуждать. Вы словами работаете. Можете наплести всё что угодно. Или накачать больного психотропами, – хмыкнул он. – У меня другая работа.
– В психиатрии тоже могут быть ошибки. И они не менее серьёзные. Неопытный психотерапевт жизнь человеку может сломать.
Я невольно вспомнил настоящего Астахова, который теперь уже носит фамилию «Борзов». Вот яркий пример. Я ведь лично общался с человеком, которому он чуть мозги не свихнул.
– Вы думаете, что за пациента боитесь, да?
– А что, не очевидно? – буркнул он.
– Нет, всё совсем не так. Я не хочу сказать, что здоровье людей вам не важно. Но ваш страх имеет иную природу. Вы боитесь потерять контроль, Роман Михайлович. Вот в чём проблема, – объяснил я.
Он хотел поспорить, но не стал. Решил промолчать. Видимо, всё‑таки я смог до него достучаться. Теперь пора перейти к практике.
Я взял со стола чистый лист бумаги и положил его перед Шигаевым.
– Продолжим. Возьмите ручку, – попросил я.
– Это ещё зачем? – нахмурился он, но я не стал давать новых команд, пока он не послушался моего совета.
Ручка в его пальцах задрожала.
– А теперь пишите слова. Любые. Желательно штук сто.
– Астахов, вы сами, что ли, с ума сошли? Какие ещё сто слов⁈
– Делайте, как я говорю, – настоял я. – Слова могут быть любые. Не обязательно связывать их с вашей профессией.
– И это ваш метод лечения? – хмыкнул он. – Ерунда какая‑то.
Но всё же начал писать.
Первые слова у него получались совсем кривые. Он едва мог удержать ручку. Но я знал, что дальше ему станет лучше.
Чем больше он писал, тем меньше думал о том, что делает. Сначала ему приходилось концентрироваться, а потом он и вовсе отстранился от заданной мной задачи. Через пару минут я заметил, что ему даже дышать стало проще.
– Достаточно, – прервал его я. – А теперь ручку отложите и взгляните на лист. Что скажете?
– Чёрт меня раздери, Астахов, – глядя на плоды своих трудов, прошептал он. – Что вы со мной сделали?
К концу листа его почерк изменился. Шигаев и сам не заметил, как его руки перестали дрожать. После пятидесятого слова почерк был отличный. Правда, не уверен, что классический врачебный почерк в принципе можно оценить на десять из десяти.
– Когда ваш мозг занят работой, он перестаёт думать о проблемах. Стоит вам сейчас же вернуться в операционную, и уже после подготовки к хирургическому вмешательству руки у вас дрожать перестанут, – объяснил я. – Все знают, что вы тут лучший специалист. Сомневаюсь, что ваши руки забыли, как работать за эти пару недель. Я бы порекомендовал вам вернуться и хотя бы ассистировать.
– Ассистировать у новеньких? – усмехнулся он. Но теперь уже без злости. – Да они же догадаются, что со мной что‑то не так!
– Скажете, что просто хотите оценить, как они оперируют сами. Проведёте что‑то вроде урока, – предложил я. – А на деле будете себя в порядок приводить. Придумаете что‑нибудь, я не сомневаюсь.
Он долго молчал, затем одним‑единственным кивком выдал мне сразу несколько немых сообщений. И извинился, и поблагодарил меня за помощь.
– Знаете, Алексей Сергеевич… – он с облегчением вздохнул. – А я ведь и в самом деле думал, что это навсегда. Рад, что вы зашли ко мне.
– Будут проблемы – обращайтесь. Вы знаете, где меня найти.
Я покинул его каморку и теперь уже с чистой совестью направился домой. Отчитываться перед главным врачом не обязательно. Готов поспорить, что Шигаев сам к нему скоро заглянет. Теперь можно и отдохнуть. Не таким уж коротким оказался сокращённый день!
По дороге домой у меня зазвонил телефон. Я сразу догадался, кто решил выйти со мной на связь.
Макс.
Стоило мне ответить на звонок, и я тут же убрал ухо от телефона. По ту сторону нарастало такое пыхтение, будто Макс заместителя мэра на себе в Саратов тащил.
– Успокойся, Макс. Отдышись, набери воздуха. И объясни, что происходит? – твёрдо сказал я.
– Док… – водитель еле выдавливал из себя слова. – Я… Я успел, представляешь? Пятьдесят минут! Всего лишь! Быстрее, чем за час управился.
– Фух, – я с облегчением выдохнул. – Что ж ты так пугаешь? Молодчина, Макс! Как там Кузнецов? Живой? – поинтересовался я.
– Живой, зараза! – усмехнулся Макс. – Его в областную быстро приняли. Я ещё остановиться не успел, а они его уже вытащили из машины. Ну, я преувеличиваю, конечно, но ты меня понял! Я на всякий случай подождал ещё с фельдшером. Через полчаса хирург вышел. Сказал, что оперировать начали – жить будет. Говорит, если бы ещё минут на десять опоздали, было бы уже поздно.
– Несмотря ни на что, ты сегодня жизнь человеку спас. Я в тебе и не сомневался, – похвалил друга я.
– Спасибо тебе, Лёха! Честно, от души. Если бы ты меня не уговорил в Саратов ехать, не знаю, что бы с ним стало. Он мне, конечно, дерьма много сделал. Но всё равно жалко как‑то. Человек же всё‑таки! – тут вдруг Макс отбросил сочувствие, его интонация резко изменилась. – Теперь пускай только попробует ещё гнать на меня! Всё, в долгу теперь! Я долетел быстрее санавиации. Фиг меня теперь кто уволит.
– Верно, дружище. А теперь – отдыхай. Только обратно не гони слишком быстро. Теперь тебе точно спешить некуда, – заключил я и положил трубку.
Всё, вот теперь этот сумасшедший день точно подошёл к концу. Завтра смогу немного расслабиться и набраться сил. Пациентов у меня совсем немного записано. Зато послезавтра – первое мая. День весны и труда. И что‑то мне подсказывает, что трудиться мы будем как проклятые.
Скорее всего, дежурить на ночь оставят. Психов вряд ли привезут, но в какие‑то дни точно придётся за Бахаева местных алкоголиков лечить. У всей страны выходные, а у меня впереди, наоборот, самая тяжёлая неделя.
Вернувшись домой, я сначала решил, что Лена задержалась на работе. В квартире было подозрительно тихо. Но стоило мне скинуть верхнюю одежду, как я обнаружил, что Лена всё‑таки на месте. Сидит на диване и смотрит в одну точку.
Уж больно она хмурая. Первый раз её такой вижу.
– Ты чего это? – спросил я. – На работе что‑то случилось?
Нет, не должно. Володин её сегодня хвалил.
– Помнишь нашу с тобой первую встречу, Алексей? – холодным тоном заговорила она.
Вот чёрт…
– Помню, – готовясь к худшему, ответил я.
– Кажется, я всё‑таки не ошиблась тогда. Я наконец вспомнила. Мы и в самом деле уже виделись с тобой.
Глава 11
Ситуация – хуже не придумаешь. Но пока что шах и мат мне не поставили. Скорее уж это пат. Казалось бы, безысходность, стечение обстоятельств, из которых уже не выбраться.
Я давно понял, что мой предшественник чем‑то здорово насолил Лене и долгое время старался изо всех сил изменить её отношение ко мне.
Но на самом деле в её памяти была заложена бомба замедленного действия. Рано или поздно она бы вспомнила, кто я такой.
И в каком‑то смысле я ждал этого момента. Сейчас Лена – потенциально опасный для меня человек. И я держал её рядом с собой не только потому, что испытываю к ней симпатию. Другая причина – её воспоминания о Борзове. Человеке, в теле которого я оказался.
Был существенный риск, что она могла вспомнить об этом вдали от меня и сразу же доложить в полицию, что местный психиатр Алексей Астахов пользуется чужими документами.
Поэтому это и вправду хорошо, что всё вскрылось именно сейчас. Когда мы в одной квартире, вдвоём. Я всё ещё могу повернуть ситуацию в нужную мне сторону.
А точнее – в нужную нам обоим.
Система по‑прежнему не отвечала. Перезагрузка ещё не закончилась. Для полного завершения процесса мне нужно выспаться. Возможно, ей хватит сил выдать хоть какую‑нибудь информацию, но пока что я лучше сэкономлю энергию.
Пока что у меня нет ни графиков пульса Лены, ни анализа её микромимики, ни подсказок о том, какую стратегию выбрать. Сейчас я один на один с девушкой, которая меня боится.
И в то же время чётко знаю, что из‑за этого страха у неё в голове зреет внутренний конфликт. Ведь она знает меня как другого человека.
Я решил промолчать. Выслушать, что скажет она.
И Лена заговорила:
– Ты не Астахов, – она помотала головой. – У тебя была другая фамилия. Я это точно знаю. То ли Бодров… То ли…
– Борзов, – я сам дал ей подсказку. И тем самым показал, что готов к беседе.
Затем присел напротив неё. Старался не делать резких движений, чтобы не напугать её ещё сильнее. Эх, и до чего же я всё‑таки «везучий». Среди всех девушек, которых я успел встретить в новом мире, мне понравилась именно та, которая уже однажды видела истинную сущность моего предшественника.
– Мой брат, Кирилл… – продолжила она. – Кирилл задолжал кому‑то денег три года назад. Не так уж и много на самом деле. Но он – человек упёртый. Отказался возвращать какую‑то мелочь. В итоге за ним пришли. И поколотили. Я лишь краем глаза видела, что тогда происходило. Но готова поклясться, что ты был среди этих людей.
Она подняла взгляд. Всё ещё надеялась, что я придумаю какую‑то отмазку, которая убедит её в обратном и всё снова станет хорошо. Но мы оба понимали, что это невозможно.
И самое главное – я не хотел больше врать ей. От этого станет только хуже. Если она поймёт, что мне нельзя доверять, то сразу же уйдёт, и на следующий день я отправлюсь назад в тюрьму. Такая перспектива меня совсем не устраивает.
– Помню, что именно ты велел избить Кирилла. И просил, чтобы били его не по лицу. Я видела тебя в окно, – заключила она. – Скажешь, что я неправа?
Глубоко внутри меня колыхнулось нечто чужеродное. Видимо, её история подействовала на подсознание, и в нём пробудились отголоски того самого Борзова. Души его уже нет, но многие физиологические признаки остались.
Ага, очень вовремя. Я тут же попытался погасить эту вспышку и продолжил разговор, который до этого был скорее монологом Лены.
– Ты права. Спорить не стану, – спокойно, но твёрдо сказал я. – Мне не хотелось, чтобы ты узнала правду. Но всё так и есть. Человек, которого ты сейчас видишь, когда‑то был Борзовым. Тем самым, который навредил твоему брату. Однако ситуация гораздо сложнее, чем ты думаешь.
Она вздрогнула. Мои слова напугали её так, будто я вскочил и попытался её ударить. Теперь настал самый сложный этап. Я должен доходчиво ей объяснить, что случилось на самом деле.
И объяснить так, чтобы после этого она не сдала меня полиции. Насчёт того, сможем ли мы и дальше общаться, как прежде, я не уверен. Но попытаюсь выйти из этой ситуации победителем.
Проблема только в том, что в историю про переселенца из будущего она точно не поверит. Вот тогда она гарантированно меня сдаст. Только окажусь я уже не в тюрьме, а в психушке. Да уж, вот так ироничный финал!
Придумать про брата‑близнеца? Нет, тоже сомнительный вариант.
Стоп… Точно! Я могу сказать ей половину правды. Это – единственный выход. Стандартный приём. Ложь, смешанная с правдой, часто убеждает людей лучше чистой лжи или чистой правды.
Тем более эта самая ложь будет во благо.
– Посмотри на меня, – попросил я и указал руками на своё лицо. Хотел, чтобы мы пересеклись взглядами. Так будет проще наладить хоть какой‑то доверительный контакт. – Внимательнее. И хорошо всё обдумай. Ты ведь знаешь меня уже не один день. Скажи, я и в самом деле похож на того человека, который навредил твоему брату? И я сейчас не про внешность, как ты могла понять.
– Я поняла, что ты имеешь в виду, – коротко кивнула она. – Хочешь сказать, что ты изменился. Но люди так быстро не меняются, Алексей… или как там тебя звать на самом деле? – Лена тяжело вздохнула. – Это невозможно.
– В психиатрии есть такой термин – психогенная фуга. Слышала что‑нибудь об этом? – поинтересовался я.
Лена помотала головой.
– Иначе этот диагноз называется радикальной трансформацией личности. Как правило, это происходит после тяжёлой травмы. С прежним мной кое‑что случилось. И в каком‑то смысле… – я сделал паузу, чтобы подобрать верные слова, – Борзов не вышел из тюрьмы. Его личность там и умерла.
И это правда. Про фугу я, конечно, солгал. Но по сути перемещение из будущего вполне можно назвать таким диагнозом. Почему бы и нет?
– Подожди, – нахмурилась она. – Ты это серьёзно? Или просто пытаешься…
– Я сейчас абсолютно серьёзен, – спокойно произнёс я. – И откровенен с тобой. Не знаю, веришь ты мне или нет, но это так. То, что было в моей голове, вся эта жестокость, жадность, тупость… Всё сгорело. Ничего не осталось. И на том месте возник другой человек. Называй это как хочешь. Можешь считать вторым шансом, магическим чудом или исключением из всех медицинских правил. Но я – не он.
Я встал и начал медленно расхаживать по комнате из стороны в сторону. Почему‑то интуитивно мне захотелось повторить за Володиным, который постоянно так делал на крупных планёрках. Многих людей такой жест заставляет думать, что человек предельно уверен в том, что говорит.
И мне придётся использовать все возможные способы, чтобы повысить вероятность убеждения.
– Прошлый «я» курил, пил и издевался над людьми. Я же, как сама могла заметить, веду здоровый образ жизни, – произнёс я. – Он не знал, как лечить людей, а я – знаю. И хочу дальше следовать этому пути.
– Погоди… Допустим… – заикнулась она. – Допустим, это и вправду возможно. Но у меня в голове не укладывается, как ты тогда сменил имя и стал врачом?
– Я купил эти документы, – честно признался. И это – самое опасное признание. – Когда вышел из тюрьмы, меня не покидало ощущение, что я должен лечить. Что это единственное, чем я могу заниматься. И я благодарю судьбу за то, что эти изменения во мне произошли.
Лена замолчала. Я понимал, что внутри неё идёт страшная борьба. С одной стороны – образ человека, который навредил её родственнику. Бандит. С другой – человек, которому она долгое время доверяла. Тот, кто взялся спасать людей в Тиховолжске. Врач.
– Зачем ты мне всё это рассказал? – наконец заговорила она. – Неужели ты не понимаешь, что я могу прямо сейчас пойти в полицию?
– Прекрасно понимаю. И не стану тебя останавливать. Если ты считаешь, что это правильно – поступай как знаешь, – кивнул я. – А касаемо твоего брата… Дело в том, что до этого момента я даже не помнил о нём. Большая часть моих старых воспоминаний исчезла. Знаю, что в это трудно поверить, но это так. Однако я готов помочь твоему брату, чем смогу. Если «прошлый я» и в самом деле навредил ему.
– Знаешь, что самое страшное? – не дожидаясь, когда я закончу, снова заговорила Лена. – Я ведь весь вечер сидела и надеялась, что ты найдёшь какое‑нибудь оправдание. Что ты скажешь, будто на самом деле это был не ты. Или тебя кто‑то заставил. Мне очень не хотелось… всё это терять.
Я понял, что на самом деле она собиралась сказать: «не хотелось терять тебя», но не решилась произнести это вслух.
– Так что скажешь? Каково твоё финальное решение? – решил подвести итог я.
– Я не могу обещать, что уже завтра забуду то, что видела три года назад, – вздохнула она. – И уж тем более не могу сказать точно, правду ты сказал или навешал мне лапши на уши. Но одно могу сказать точно. Сейчас я не вижу в тебе человека, который заслуживает тюрьмы. И я тебе верю.
Она как‑то неловко, всего на мгновение коснулась моей ладони. А затем тут же отпрянула. Но напряжение между нами окончательно спало.
– Значит, мир? – улыбнулся я.
– Выходит, что так, – она тоже попыталась улыбнуться, но ей всё ещё было тяжело оставить старые мысли – это я понимал. Тут поможет только время.
Лена ушла на кухню, чтобы поставить чайник. Но на деле ей просто нужно было побыть одной.
Что ж… Эта ситуация была неизбежна, неприятна, но я снова победил. Даже без системы я понимаю, что скоро всё наладится и сдавать она меня не станет.
Стоило мне подумать про нейроинтерфейс, как перед глазами сразу же всплыло сообщение.
/Перезагрузка приостановлена. Совместимость с объектом «Лена» увеличена до 75%. Внимание: обнаружен критический уровень эмоционального напряжения. Рекомендуется отдых для продолжения перезагрузки/
Ой, а то я не знаю! Очнулась, наконец. На этот раз и без системы справился. Прошёлся, можно сказать, по лезвию ножа. Одна неправильная фраза – и весь разговор бы провалился.
Стоит это учесть на будущее. Я слишком привык использовать бесконечный ресурс того интерфейса, что был у меня в прошлой жизни. Здесь так не получится. Нужно иногда себя ограничивать. В любой ситуации, где можно решить проблему своими силами, лучше интерфейс не включать. Экономить энергию.
Так или иначе, всё, что произошло – к лучшему! Сегодня я разобрал огромный пласт дел и экстренных ситуаций, а также получил пару важных уроков для самого себя.
Теперь уж точно пора на заслуженный отдых.
* * *
Утро тридцатого апреля началось с хороших новостей от моей системы. Стоило мне зайти в больницу, как появилось сообщение:
/Система перезагружена. Текущий уровень совместимости: 35%. Примечание: экстремальное психоэмоциональное напряжение в фазе адаптации привело к ускоренной синхронизации нейронных связей/
Ничего себе! А это серьёзный скачок вперёд. Таким макаром я за пару месяцев уж точно доберусь до своей изначальной позиции. Добью эти сто процентов.
Надо будет ещё побольше узнать про эти «места силы». Может, хоть пойму, откуда они тут появляются.
Войдя в кабинет, я обнаружил, что Полины на месте ещё нет. А вот это странно. Уж кто‑кто, а моя медсестра никогда не опаздывает. Мне иногда кажется, что она ночует в поликлинике.
– Алексей Сергеевич, простите, – стоило мне о ней вспомнить, как в кабинет влетела сама Полина. На ходу поправила локон выбившихся волос и приступила к отчёту. – С утра проходила планёрка. Устраивали разнос.
В этом вся Полина. Даже о разносе говорит так безэмоционально, будто мы цифры в отчёте обсуждаем.
– Ничего страшного, Полина. Отдышись хоть немного, – предложил я. – Перед праздниками всегда чёрт знает что происходит. Но сегодня сможем выдохнуть. Пациентов будет немного.
– Так вы не в курсе? – прищурилась Полина. – Я как раз хотела вам напомнить, что утвердили график на майские праздники. Вы ведь знаете, что у вас там куча дежурств?
– Капитанов предупреждал, – я кивнул. – Послезавтра заступаю.
– В том‑то и дело, что эта информация уже устарела. Всё поменяли только что. Бахаев вчера… Ну, в общем, вы сами догадываетесь, что он вчера сделал. Решил заранее отпраздновать майские. Его отстранили от дежурств в дни праздников. Так что, Алексей Сергеевич, вы остаётесь сегодня. В ночь с тридцатого на первое.
– Да ладно? – вздохнул я. – Ну молодцы, что тут сказать! До дежурства меньше суток, а я узнаю об этом только сейчас. Хоть бы позвонил кто!
– Смена с восьми вечера и до восьми утра. Потом… – она сверилась со своим блокнотом, – третьего числа у вас дневное дежурство, и ещё в ночь с десятого на одиннадцатое.
Я с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть на весь кабинет.
Ночь перед праздником будет не менее «весёлой», чем окончание Первомая. Учитывая, что в Тиховолжске очень уж много любителей отравиться алкоголем, чувствую, ночка будет что надо.
Да и тех же панкреатитов, скорее всего, будет выше крыши. Сейчас начнутся шашлыки. А жирное, жареное мясо редко доводит до добра. Каким бы вкусным оно ни было.
– Ну, ничего страшного, – подытожил я. – Отстреляюсь как‑нибудь. А с кем я там сегодня дежурю? Кто терапевт?
– Андрей Александрович Жаров, – ответила Полина.
– Ну тогда вообще никаких проблем. С доктором Жаровым дежурить – одно удовольствие, – заключил я.
Особенно если учесть, как мы с ним за это время сдружились. Команда из нас вышла отличная. Одна только рыбалка чего стоила.
Не прошло и пяти минут от начала рабочего дня, как мне позвонили из регистратуры.
– Слушаю, – ответил я и уже по привычке включил громкую связь. Чаще всего регистратура передаёт информацию и для врача и для медсестры.
– Алексей Сергеевич, тут к вам мужчина просится. Настаивает, что ему не к психиатру, а именно к психотерапевту. Говорит, что вы теперь и на этой должности принимаете. Но у нас нет возможности к вам записать.
Классика жанра. В отделе кадров я сегодня утром договор уже подписал, а информацию никто и никому передать даже не удосужился.
Я взглянул на Полину. Она кивнула, намекнув, что свободные места в первой половине дня у нас есть.
– Да, пусть поднимается, – сообщил я. – И попросите айтишников, пожалуйста, чтобы завели в электронной системе новую запись. Можете даже объявление вывесить, что теперь и психотерапевт в поликлинике имеется.
Через несколько минут в кабинет вошёл мужчина. На вид – лет пятьдесят, не больше. Человек крепкий, но по лицу очень хорошо видно, что в жизни у него сейчас не всё гладко. Мешки под глазами, взгляд угрюмый. Что ж, этот человек точно обратился по адресу.
– Присаживайтесь, – я указал на стул. – Рассказывайте, уважаемый, с чем пожаловали?
– Меня Виктор Петрович зовут. Я это… строитель. Своя бригада у меня, небольшая. Дома строим, бани, – он замолчал, подбирая слова. – Доктор, понимаете… Я, кажется, сломался.
– В каком смысле? – я решил ускорить процесс и подключил систему.
/Объект: Серов Виктор Петрович. 49 лет/
/Физиологический статус: норма (незначительная тахикардия). Психоэмоциональный статус: эмоциональное выгорание. Обнаружен второй, более глубокий синдром. Идёт сканирование. Рекомендуется собрать больше информации/
– Я вот уже сомневаюсь, не зря ли пришёл. Глупо как‑то могут мои слова прозвучать. Но хотя бы выговорюсь. Понимаете, доктор, у меня ведь вроде всё есть. Дом построил, дочку замуж выдал за хорошего человека. Вот в прошлом году внук родился. С женой уже тридцать лет вместе – никаких проблем. С работой всё замечательно, заказов много. А я при этом утром встаю, и идти совсем никуда не хочется. Уже несколько дней коллег не видел. И от жены скрываю, что на самом деле в гараже сижу.
– И как давно это с вами происходит?
– Последний месяц – без перерыва. Жена посоветовала к терапевту сходить, провериться. Ну, я и пошёл! – пожал плечами Серов. – Терапевт сказал, что всё в порядке. Посоветовал витамины попить. Пить‑то я их стал, но чувствую, что дело вовсе не в этом. Поэтому и пришёл к вам. Вы для меня теперь последняя надежда, Алексей Сергеевич. Я как будто лишний, что ли, стал…
– Так‑так, а вот отсюда давайте подробнее. В каком плане «лишний»? – уточнил я. – Что изменилось?
– Раньше я всем всегда был нужен. Дочке с домом помогал определиться. Обустраивал их там с зятем. На работе постоянно всё контролировал. Жене дачу обустроил. Она у меня огородом любит заниматься. А теперь все сами как‑то справляются. Зять – парень толковый, сам всё умеет, и помощи у меня никогда не просит. На работе всё автоматизировано. Вот я теперь сижу и думаю, а зачем это всё?
Всё встало на свои места. Серов на протяжении всей жизни лично разбирался с любыми проблемами. Был костяком для семьи. Строил мир вокруг себя.
Строил, строил и наконец построил. Больше нечего создавать. Упёрся в тупик. Поэтому и чувствует, что никому не нужен больше.
– Виктор Петрович, поймите меня правильно, но вы прямо‑таки настоящий альтруист, – заключил я. – Это достойно уважения, правда. Но скажите, а когда вы в последний раз для себя что‑то «строили»? Чем себя радовали?
– Ну… – он задумался. – На рыбалку ездил.
– С кем?
– С зятем. Показывал ему пару трюков.
– То есть опять в большей степени всё это было для зятя, – подметил я. – А для себя?
Серов недоумевал. Либо картина мира в его глазах уже начала рушиться, либо он считал, что я несу какую‑то ересь.
– Послушайте, Виктор Петрович, – прервал его размышления я. – Вы просто привыкли думать о себе как об инструменте. В этом был ваш смысл жизни – помогать семье, коллегам и прочим близким людям. Но вы ведь – человек. И имеете полное право наслаждаться тем, что построили за эти долгие годы.
– А как наслаждаться‑то? – хмыкнул он. – Мне скучно, понимаете? Пусто как‑то стало.
– Пусто, потому что вы всю жизнь заполнили помощью другим людям, а не себе. В этом нет ничего плохого. Вы – большой молодец. Но теперь придётся кое‑что откорректировать. Подумайте, что бы вам хотелось сделать, если представить, что вы сейчас совсем один и больше никому помогать не надо? Подумайте, потом ответите.
Я дал ему время и ускорил его мышление с помощью системы. Направил окружающее нас информационное поле в его мозг. Так дело пойдёт быстрее. В другой ситуации мы бы эту проблему и за десять сеансов не решили. Но у меня есть ресурс, чтобы отпустить его отсюда уже здоровым.
– Хочу… – он вдруг начал улыбаться. Аж помолодел на глазах. – Лодку хочу свою построить. Вот только не умею. Обычно домами одними занимался. Но не на продажу сделать, а для себя. У меня даже чертежи где‑то были, но я это дело забросил. Но это глупая старая мечта, доктор.
– Это не мечта, а ваше будущее лечение, – заключил я. – С этого и начните. Я абсолютно серьёзно.
Следующие минут двадцать я объяснял Серову, что на самом деле с ним происходит. Дал понять, что жизнь не кончилась. И он ничем не болен.
Можно сказать, что у него развился синдром опустошённого гнезда. Состояние, которое часто беспокоит родителей, когда их дети взрослеют и уезжают строить свою жизнь. Только у Виктора Петровича дела обстояли сложнее. Он ещё и на работе себя ненужным стал чувствовать.
/Корректировка мысленных устоев прошла успешно/
К концу приёма Серов выглядел как совсем другой человек. Будто заново родился.
– Спасибо, доктор. Я, наверное, поищу свои чертежи старые, – сказал он перед уходом. – Мне вроде полегче стало. Хоть грудь отпустило. А то я уже и таблетки от сердца пить начал. Всего вам доброго!
– И вам, – на прощание сказал я, и дверь за пациентом захлопнулась.
– Как у вас это получается? Всего полчаса поговорили, а от нас будто совсем другой мужчина вышел, – Полина изумилась, но сдержанно, по‑своему.
– Некому ему выговориться, Полина. Тут всё просто. У многих есть такая беда. Привыкли молчать, держать всё в себе. А иногда нужно честно поговорить хотя бы с самим собой и позволить себе что‑то хорошее. Ради себя самого.
Оставшаяся часть рабочего дня пролетела незаметно. Полина ушла после пяти, а я ещё просидел несколько часов с документацией.
Затем взглянул на время. Без пяти восемь. Всё, пора! Первое дежурство. Надо будет сегодня постараться.
Я закрыл кабинет и прошёл в соседний корпус через приёмное отделение. Затем поднялся на второй этаж – в терапию. Пару часов назад мне написал Жаров, сказал, что будет ждать меня в ординаторской.
Ещё бы узнать, кто сегодня из хирургов дежурит. Шигаев вряд ли уже вышел. Ему пару дней точно потребуется, чтобы собраться с мыслями.
Я открыл старую скрипучую дверь ординаторской и, не глядя внутрь, произнёс:
– Ну что, Андрей Александрович, готовы к предстоящему зава…
Стоило мне поднять взгляд и увидеть то, что происходит в ординаторской, и я на пару секунд потерял дар речи.
– Андрей Александрович, что у вас тут творится⁈ – тут же выпалил я.
