Текст книги "Иначе жить не стоит"

Автор книги: Вера Кетлинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Осторожно, чтобы не разбудить его, она вытянула свою руку, прикрыла его плечи пиджаком. В порыве нежности провела кончиками пальцев по всклокоченным волосам.

Когда он проснулся, ее не было рядом. Над посеревшей степью зажглись первые неяркие звезды. Тянуло холодком. И не понять было, приходила она сюда или только снилась.

13

Накануне первого дня отпуска Катенин выехал в Москву. Ответная телеграмма Арона Цильштейна гласила: «Предоставлю квартиру и сердце телеграфируй приезде закажу оркестр». Все тот же Арон, прикрывающий чувствительность иронией!

Катенин старался представить себе встречу с давним другом – и не мог. Шутка сказать, девятнадцать лет!

В юности их дружба была, как говорил Арон, «единством противоположностей». Свел их Катенин-отец, который покровительствовал Арону из принципа: профессор презирал антисемитизм и осуждал бездарную политику царского правительства. Правда, позднее он называл Арона «комиссаром-недоучкой» и умер, так и не признав большевиков. Но в годы, когда Катенин был студентом, отец помог талантливому юноше преодолеть многочисленные рогатки, преграждавшие евреям путь к образованию. Арон был прописан в столице в качестве слуги профессора Катенина, зарабатывал на жизнь писарем у присяжного поверенного, ночевал в каморке у дворника и вольнослушателем посещал лекции в Политехническом институте. Кроме того, он принимал участие в революционном движении. Квартира профессора была для него безопасным прибежищем, изредка местом встреч с нужными людьми. Были дни, когда молодой Катенин хотел вступить в революционный студенческий кружок, но Арон деликатно отвел его просьбу. Не доверял? Не считал подготовленным к борьбе? Или предпочитал сохранить дом Катениных как удобную ширму?.. Катенин не настаивал, даже испытал облегчение оттого, что не нужно рисковать собой. Он был влюблен в Катю, приближались выпускные экзамены. Все убедительней звучали доводы отца: «России нужны не бунтовщики, а грамотная интеллигенция, способная управлять и производить, – не век же мы будем отдавать наши богатства, нашу промышленность на откуп иностранцам, ищущим поживы! Рябушинских и Распутиных могут оттеснить с исторической сцены только энергичные инженеры и организаторы. Победят не революционеры, а трезвые умы и точные знания».

Арон подшучивал: «Учись, учись, трезвый ум, тебе даже не нужно продаваться каким-нибудь Нобелям, возле папы тебя и сквознячком не продует». Когда молодой инженер из гордости отказался от протекции отца, Арон удивился: «Не ожидал! Да ты молодец, Всеволод!» – и Катенин был счастлив.

Каков же он теперь, этот старый друг?..

Москва… Выйдя из вагона, Катенин боялся не узнать Арона, но сразу же увидел бегущего к нему добротноокруглого, розоволицего человека с глазами и улыбкой прежнего Арона. Чуть задыхаясь после бега, Арон подтолкнул пальцем свою заграничную велюровую шляпу так, что она съехала на затылок, и сказал прежним ироническим голосом:

– Оркестр опоздал, я чудом поспел, но встреча друзей состоялась. А ну-ка, покажись, трезвый ум, как тебя жизнь обработала?

Затем он облобызал Катенина, опахнув его запахом одеколона, и вырвал у него чемодан.

– Еле удрал из наркомата. У меня сегодня три заседания в противоположных концах города!

В машине Арон заговорил напористо, не ожидая ответа на вопросы:

– О чем советоваться? Продумал ты главное решение? Не знаю, сумею ли я помочь тебе, но тогда разыщем нужных людей, из-под земли достанем.

Он погладил обивку машины и без перехода сказал:

– Премия! Пер-со-наль-на-я машина. А? Вот тебе и нищий студент, прописанный лакеем профессора Катенина!

И опять-таки не ожидая ответа, перескочил на новую тему.

Открыв дверь своим ключом, он закричал на всю квартиру:

– Лена! Сыны-ы! Обедать!

И объяснил, вводя гостя в кабинет:

– Они на даче, приехали обеспечить гостеприимство, а потом мы – холостяки!

Не дав Катенину опомниться, повел его мыться, затем показал свою библиотеку, тут же сбрасывая на диван книги, которые могли пригодиться Катенину. Познакомил со своей пожилой приветливой женой и двумя сыновьями – сыновья были до смешного похожи на молодого Арона и одновременно на только что оперившихся щеглят.

Обед был долгий, беспорядочный, веселый. Щеглята ничуть не стеснялись гостя и громко рассказывали все, что произошло на даче в последние дни, – какой-то заплыв, ловля раков, драка с мальчишками Еремеевской дачи… Арону их рассказы были по-настоящему интересны, глаза его сверкали, как в молодости. Он тут же обещал вместе с Катениным приехать в субботу и отправиться с ночи удить рыбу.

– Да я никогда… – начал было Катенин, но Арон замахал руками:

– Не спорь! Это увлекательно до черта! Надо же когда-то начать! И какой ты будешь изобретатель, если не научишься терпению? А рыбная ловля – высшая школа терпения!

После обеда друзья заперлись в кабинете. Катенина разморило с дороги, он мечтал прилечь на часок, но Арон и не вспомнил про свои три заседания, расположился в кресле и быстро спросил:

– Итак, берешься за газификацию. Ради чего?

И поглядел испытующе.

– Ну… это же интересно! Огромная техническая задача…

– Слава? Деньги?

Это был прежний Арон – проницательный и беспощадный.

– Не откажусь ни от того, ни от другого, но не это главное.

– А что же?

Катенин поморщился. Трудно раскрыть себя так, сразу, после девятнадцати лет разлуки.

– Что твоя Катя? – спросил Арон, и эта его догадливость была новой чертой, приобретенной с годами. – У тебя ведь сын? Или дочь?

– Дочь, – с благодарной улыбкой сказал Катенин. – И очень удачная дочь. Музыкантша. Красавица. В Катю…

– Да ты и сам не плох! – воскликнул Арон, оглядывая друга. – Рост, осанка, барственное лицо – как у твоего отца. Ну, а другие красавицы как?

Катенин удивленно вскинул брови. Арон расхохотался:

– Ну, ну! Вижу: хороший семьянин и сама строгость!

Он одобрительно кивал головой, но Катенин понял, что Арон если и семьянин, то отнюдь не строгий.

– Хорошо или нет, но так получилось, – с легкой завистью к жизнелюбию друга проговорил Катенин. – Ценю то, что имею, да и годы…

– О! Впрочем, да, годы… К старости повернуло, а, Сева?

– Вот именно, – подхватил Катенин без всякой грусти, потому что чувствовал себя на подъеме и в этом разговоре обрел искренность. – Вторая половина жизни! И хочется сделать, обязательно сделать что-то значительное. Чтоб знать: жил не зря.

Арон кивнул, не перебивая.

– Помнишь, я тебе говорил когда-то: сделал ошибку, не полюбил и не полюблю свою профессию… Я не могу сказать, что так и вышло. Увлекся тем, что меняет ее. Знаешь, размах механизации и прочее. Кое-чего добился. Но сейчас я понимаю: это была лишь подготовка. Ты мне послал жар-птицу – я подхватил ее перо. Сейчас мне кажется, что жизнь начинается завтра. Вот почему я к тебе примчался. – Пока он говорил, его нетерпение снова разгорелось: – Не томи, Арон. Расскажи, что за комиссия создана? Есть ли уже проекты? И вообще, как она тут представляется, эта подземная газификация? Откуда это пошло – конкурс? Кто заинтересован?

– Алымов, – почему-то сердито сказал Арон.

– Алымов? Это кто же?

– Да так, один горячий дядька. Он и заворачивает. А комиссия – как большинство комиссий. Имена и звания. Все заняты тысячей дел, никого не соберешь. Меня тоже… не соберешь!

Арон прошелся по кабинету и остановился перед Катениным, как-то по-юношески улыбаясь.

– Комиссия – что! Ты вот послушай такую сказочку. На Кубани, в казачьей станице, жил-был обычный кавалерийский полк. Что делают в таком полку? Чистят и купают коней, скачут там или рубят лозу. Два или три раза в неделю политруки проводят политзанятия, а крестьянские и рабочие парни стараются изучить конституцию, историю партии и прочее. Так примерно? И вот на такой политбеседе паренек-кавалерист спрашивает своего политрука: «Я прочел у Ленина статью о великой победе техники. Будто уголь можно сжигать под землей. Я сам шахтер. Партия призывает шахтеров увеличить угледобычу. Так вот, товарищ политрук, интересуюсь, что у нас делается по этой статье?» Политрук был умный, сказал: «Не знаю, но узнаю» – и побежал к комиссару. Тот – в библиотеку. Все читают статью, все ищут сведений, что у нас делается, – и не находят. И тогда полк пишет письмо: «Всем! Всем! Всем!» В Совет Народных Комиссаров, в ВСНХ, в газеты, в вузы, в научно-исследовательские институты… Вот как! И право подписи предоставляется отличникам боевой и политической подготовки. И подписывают письмо торжественно, на сцене клуба, под аплодисменты. Письмо летит в десятки адресов, и везде хватаются за статью Ленина, и везде убеждаются, что ни за границей, ни у нас ничего не делается. Впрочем, кое-где письмо подшивали в папку с надписью «В дело» – есть такая форма безделья. Но кавалеристы нашумели в десятках учреждении и редакций. Добрались до Серго Орджоникидзе. Тут все и завертелось. Вызвал Серго своих угольщиков, спрашивает: что писал Ленин об угле? Они сыплют цитатами, а об этой статье – ни слова. Не знают…

Катенин спросил пересохшими губами:

– О какой статье ты говоришь? Я ведь тоже не знаю.

– Не знаешь?! Это ж самое главное! – Арон схватил и развернул том на закладке. – На, читай!

Катенин читал и перечитывал ленинскую статью. Арон вышел проводить жену и детей – они уезжали на дачу. Все трое заглянули проститься с гостем, напоминали о рыбалке. Катенин рассеянно отвечал: спасибо, обязательно! Он был потрясен. На какую неожиданную высоту взметнулась облюбованная им задача! «Переворот в промышленности, вызванный этим открытием, будет огромен…» Какая удивительная удача! Какие перспективы!

– Освоил? – Арон положил руку на плечо Катенина. – Ты спросил, кто заинтересован и кто участвует? Так вот, заинтересованы кавалеристы, понимаешь? Рядовые советские бойцы, которым есть дело до всего, и до технической революции тоже. Мы механически повторяем, что наши солдаты – граждане. Вот оно, гражданское сознание! И совестью отвечать ты будешь перед ними. Перед народом.

Прежняя насмешливость мелькнула в его лице.

– Как видишь, трезвые умы широко распространились. И они таятся не только под черепными коробками избранных интеллигентов.

– Отец был человек старого воспитания, – виновато объяснил Катенин. – Разве он мог…

– Твой отец был золотой старик! – воскликнул Арон. – Недавно я ездил в Ленинград. Разыскал его могилу и положил на нее охапку цветов. Полевых. Сам набрал за городом. Потому что он был – дай бог всякому такое сердце и такую широту! – Он гневно оглядел Катенина. – Ты не понимаешь, какой у тебя был отец! Говоришь, большевиков не признавал? Да проживи он еще немного, он был бы у нас самым неутомимым, преданнейшим работником! Как Бардин и Павлов, как Графтио и сотни других! Да знаешь ли ты, что он меня от тюрьмы спас? Что у него в кабинете целый месяц наши шрифты хранились?

Катенин смотрел растерянно: ничего он об этом не знал.

– Так вот, думай и начинай, – без всякого перехода сказал Арон, взглянув на часы. – Задача – во! Громада! В комиссии никто ничего не смыслит в этом, проектов еще нет; как ее осуществить, эту подземную газификацию, не знает никто. И я не знаю. Но я тебе помогу чем могу. Завтра с утра поедем поглядеть разные типы газогенераторов в чертежах и в действии. Принцип и тут, и там одинаков, только условия под землей другие. Материалы, чертежи, всю науку – черпай, не стесняйся, все тебе дам. Про отпуск забудь. Вот тебе кабинет, вот тебе ключ. Никто тебе не помешает. Литература по газогенераторам у меня вся, какая только существует на свете. Что тебе еще? Ватман понадобится – вон там, в шкафу. Готовальня, тушь, линейка – на столе. Талоны в столовую для ученых людей я тебе достану. Сиди, думай, решай. Спать будешь на диване. Простыни и одеяло – вот они.

Катенин подошел к нему, протянул обе руки:

– Арон, давай вместе!

– Э-э, нет! Это – нет. Да и зачем тебе? Чудак! Ты и один одолеешь.

– Арон, мне очень приятно с тобой. Будто молодость вернулась. Только я теперь умнее и… смелее. Давай вместе!

Но Арон отмахивался, покраснев и отводя глаза.

– Но почему? Не веришь в мои силы?

– Я и так два года в отпуску не был. А потом…

Он снова глянул на часы, доверительно наклонился к другу:

– А потом – что ты хочешь! – я стал немного легкомысленным. Я работяга, муж, отец, я все это люблю и берегу… но иногда я исчезаю из дому – и это лучшие часы моей жизни.

Он еще понизил голос:

– Ты вот говорил – вторая половина жизни, слава, хочется оглянуться перед концом и сказать себе, что не только скрипел, но и сделал что-то. Я тоже… Нет, я не скрипел! С пятнадцати лет работал, боролся, всего себя выкладывал. Но я хочу жить сегодняшним днем, пока я еще не стар, пока… Ну да ладно, мне пора!

В передней он вспомнил:

– Ужин на кухне под салфеткой. Чайник и примус там же, на плите.

– Ты придешь поздно?

Арон покраснел, засмеялся, хлопнул Катенина по плечу:

– Все такой же! Ну пока! Утром увидимся!

И исчез.

Катенин постелил себе на диване и лег. Свежие простыни напоминали об усталости – ах, как хорошо вволю поспать после дороги и стольких новых впечатлений! Кавалеристы… как странно! «Трезвые умы распространились…» Подпольные шрифты в кабинете отца… Статья Ленина… Я будто почувствовал, что в этом деле – мое счастье, моя вторая и, может быть, лучшая молодость. Предложить проект, осененный именем Ленина, добиваться его осуществления, опираясь на доводы Ленина… Еще сегодня утром я понятия не имел о том, как это значительно! Но почему же Арон, знающий всю важность проблемы, отказался работать вместе?..

Катенин был убежден, что Арон не дал настоящего объяснения. «Легкомыслие», «лучшие часы жизни»… Влюблен и любим? Последняя любовь? Может быть, но… Все-таки не верит в мои силы? Или не верит в свои способности к творчеству? Или все дело в том, что его жизнь – полна? Что он и так увлеченно работает, любит свое дело, никогда не знал упадка сил и глухой неудовлетворенности собой?..

Начались дни работы, поисков, изучения новых проблем. Отпуск проходил. Катя спрашивала в письмах: «Когда приедешь?» Он отвечал уклончиво. Арон помогал как мог, подсказывал, где о чем прочитать, знакомил с полезными людьми. Увлекаясь, он вместе с Катениным часами обдумывал, обсуждал, искал решения, а потом вдруг надолго исчезал из дому.

Всеволод Сергеевич работал методично и без отдыха, не позволял себе ни торопиться, ни отвлекаться.

Схема подземного газогенератора прояснялась. Прояснялась без счастливых догадок – все давалось постепенно, изучением и трудом. Иногда Всеволод Сергеевич с тревогой размышлял: может, мне чего-то главного не хватает? Может, решение должно осенить сразу, а меня не осеняет, потому что нет таланта?..

Перед ним вставала непреодолимая трудность: предварительное дробление угля требовало участия людей в подземных работах, а без предварительного дробления угля не могло быть процесса выработки газа. Он утешал себя: людей потребуется намного меньше, чем при обычной угледобыче. Это уже громадный плюс!

Из истории великих открытий он хорошо знал, как часто идея рождается от случайного толчка, подсказывается самыми бытовыми наблюдениями. Упало с дерева яблоко – и определился закон земного тяготения. Где оно, мое яблоко?

Но ничто не падало, не загоралось, не взрывалось. Мысль пришла незаметно; сперва Катенину показалось, что он где-то вычитал ее и только не может вспомнить – где. Стараясь сократить подземные работы до минимума, он совершенно буднично подумал: а если заменить отбойный молоток подземными взрывами? Прорубить скважины, заложить в каждую взрывной патрон? Огневой забой будет приближаться к очередному патрону, нагревать его и вызывать взрыв, а взрывом будет дробиться уголь. Важно обеспечить равномерную постепенность взрывов.

Сформулировав мысль, он остолбенел: откуда это пришло к нему? Кто, где, для чего применял такой метод?

Он не мог вспомнить.

Нет, нигде и никогда не читал он ни о чем подобном.

И тогда в душе возник ликующий вопль: «Да это же мое, мое собственное!!»

Солнечный полдень, тишина, ни души вокруг. Некому крикнуть: «Эврика! Нашел!» Всеволод Сергеевич пробежал по всем комнатам пустой квартиры. Остановился перед трюмо. Зеркало отразило седеющего, почтенного человека с ошалелым взглядом.

В кухне он выпил воды из-под крана (Катя назвала бы его сумасшедшим, посулила бы тиф и дизентерию!). Захотел есть, разыскал в холодном шкафу котлеты и огурцы. Котлета в одной руке, надкусанный огурец в другой, – пошел в кабинет Арона и остановился над листом бумаги, где еще ничто не было зафиксировано. Заглотнув в два приема котлету, чтобы освободить руку, он начал зарисовывать схему процесса так, как ему представилось. Зарисовал – и мысль, воплощенная в инженерный чертежик, понравилась еще больше. Почти не думая, надписал: «Метод взрывов В. С. Катенина».

Когда вернулся с дачи Арон, Катенину удалось рассказать о найденном решении без восклицательных знаков, но Арон сам воскликнул:

– Да это же великолепно! Это же открытие!

Арон наполнил квартиру шумом. Вытащил из шкафа белую скатерть, а из-под дивана – коньяк, пустил в ход все запасы. Выпив, Катенин размяк и собрался помечтать, но Арону не сиделось.

– Берись, дружище, и работай без передышки! Как только оформишь, повезу тебя в комиссию, будем добиваться немедленной постановки опыта. Не теряй ни минуты!

Он переоделся, побрызгался одеколоном, от двери сказал:

– Все! Больше мешать не буду!

Катенин смутно понимал, что последние слова Арона – лицемерие. Но Арон прав: теперь, когда метод найден, стоит торопиться.

На следующее утро пришла телеграмма:

«Люда вышла зама живут пока дома удержать не могла случилось быстро очень растроено катя».

Катенин долго не мог понять эту явно перевранную телеграмму. Что значит «зама»? От чего Катя не могла удержать? Кто «живут пока дома»? Что «случилось быстро» и что «растроено»?

Арон расхохотался – вот так штука! Никакого «зама», твоя Люда выскочила замуж, пока ты тут изобретаешь! И она права, твоя девочка! Раз полюбила – отчего не выйти?

Замуж? Люда? Это дурацкое «зама»…

– Может, замуж за зама? У тебя заместитель молодой? Да не расстраивайся, чудак, все девушки выходят замуж, это же естественно!

Нет, это было не естественно, а чудовищно! Люда, хрупкая девочка, со слабыми легкими, – замуж? Ни с того ни с сего, в отсутствие отца, не подождав, не посоветовавшись, стала женой… кого?! Какого-то чужого, грубого мужлана!.. Да, грубого и нечестного! Чем иначе объяснить такую неприличную поспешность и вопиющее неуважение к отцу. И эти слова «очень растроено», что означает – Катя очень расстроена… Еще бы!

Арон достал билет на самолет. Проводил на аэродром. Успокаивал. Убеждал поскорее дорабатывать проект…

– Я так и не был в комиссии, – вспомнил Катенин.

– Я им говорил о тебе. Они ждут. Почва взрыхлена и удобрена, остается бросить семя.

И об этом Арон подумал!

Шагая по краю летного поля в ожидании посадки, оба чувствовали, что сдружились сильнее, чем в юности, что расставаться жаль. И что проект подземной газификации стал их общим делом, общей гордостью.

– Арон! Еще раз прошу: давай вместе. Ты так много помог мне. Почему ты не хочешь?

Арон лучезарно улыбнулся и подмигнул:

– А члена комиссии ты не учитываешь? Куда выгоднее иметь не соавтора, а друга в комиссии! Как говорится, блат!

Катенин уже не раз с удовольствием думал о том, что Арон будет участвовать в обсуждении проекта. Но тем более невозможными были слова Арона. Арон и – блат!

– Ты не доверял мне в юности, я не обижаюсь, я тогда и не заслуживал… Но теперь… в вопросах техники…

Хриплое радио объявило о посадке на Харьков.

– Не чуди, Сева, – с особой ласковостью сказал Арон. – Я не только верю в тебя, я… в общем, я желаю тебе огромного успеха, славы, широченного поля деятельности… ну, и приличного зятя, тестя или как он там называется! – шутливо добавил он. – Кончай проект. И пиши! Обязательно пиши, как и что!

Он постоял на поле, пока не скрылись в утренней дымке поблескивающие крылья самолета, уносившего сына профессора Катенина. Не доверяю? Чудак! Не объяснять же ему, что сам он тут ни при чем, что есть такие вещи, как благодарность и возврат долгов… Только бы ему удалось!

А Катенин глядел в окно самолета. Небо было широченное, удивительно легкое, поля внизу – чисто изумрудного цвета, поезд, пробегавший внизу, был похож на детский заводной, а дым из трубы паровоза, казалось, не поднимался вверх, а расстилался по земле вместе с летучей тенью от самолета. Как прекрасно было бы это утро, весь этот мир с его трудом и надеждами, если бы не Люда. «Вышла зама…» Боже мой, только бы это оказалось ошибкой!

Когда он вихрем пронесся по лестнице и поднял трезвон у двери своей квартиры, открыла Екатерина Павловна.

– Сева! – вскрикнула она, обнимая его, и заплакала. Но он отлично видел, что она уже не расстроена, что она особенно тщательно одета и причесана, даже серьги надела.

– Ну? – спросил он, скидывая пальто прямо на пол.

– Вот тебе и ну! – сказала она виновато и весело. – Такая уж наша судьба. Узнавать последними. Вышла замуж.

– Да за кого? – с отчаянием выкрикнул он.

– Господи, разве я не написала? Да за своего майора… за Анатолия Викторовича… Неужели я не написала? Но он очень милый и очень любит ее, и, знаешь, в конце концов, может, оно и к лучшему…

– Я вижу, ты тоже влюблена в него, – раздраженно прервал Катенин. – С ума посходили!

– Т-с-с… она дома.

– Ну и что? Радоваться прикажешь? Поздравлять? Хвалить?

– Сева, умоляю тебя… Конечно, это вышло так скоропалительно…

– Ты объясни, почему пришлось так неприлично торопиться?

– Боже мой, Сева… Ну, влюблены, ну, решили… теперь все проще, чем в наше время. Он приехал из лагерей, встретились… Разлука многое проверяет… Я тебя уверяю, он такой милый и порядочный…

– Это я уже слышал. Где Людмила?

– Спит.

– В полдень – спит? А этот ее… супруг?

– Он уехал на службу… Сева, умоляю тебя!

Оттолкнув жену, он, не стучась, вошел в комнату дочери. Люда лежала в постели, но совсем не спала – видимо, услыхала голос отца.

– Папка! – восторженно проворковала она. – Папка приехал!

И, закрыв голову руками, со смехом сказала:

– Если сердишься, бей! Я приготовилась к хорошей трепке!

Обняв отца за шею, она целовала его, дурачилась, охала, снова целовала и между поцелуями и смехом говорила:

– Виновата! Оправданий нет! Влюбилась! Привела в дом чужого, страшного мужчину! С пистолетом в кобуре!

– Люда, ты подожди, ты…

– Папочка, уже поздно! Он уже тут! Если б он не уезжал в чертову рань на службу, ты бы сейчас увидел рядом со мной во-от э-та-кие-е страшные черные усы!..

Серьезного разговора с дочерью не получилось. И рассказа о методе взрывов тоже не получилось: и жена, и дочь были заняты своим. Но днем заехал обедать майор – Катенин впервые рассмотрел его как следует и не мог не признать, что Анатолий Викторович – славный, застенчивый и очень влюбленный человек. Страшных усов у него не было, но ему перевалило за тридцать, и легкие морщинки уже намечались под усталыми глазами. После первых минут взаимной настороженности именно майор заинтересовался изобретением Катенина и долго расспрашивал о всяких подробностях: бывший механик, он легко улавливал особенности и трудности новой технической проблемы.

– А теперь скажите мне, Анатолий Викторович, почему вы так поторопились? – спросил Катенин, оставшись наедине с майором.

– Я целых два года торопился, – со вздохом ответил майор. – Это Людочка все тянула… Поймите меня, Всеволод Сергеевич!

– Но почему было не подождать… хотя бы моего приезда.

– Она… мы… порешили отпраздновать свадьбу, когда вы приедете…

– Вы еще не зарегистрировали брак?

– Как можно! – вскинулся майор. – Мы зарегистрировались еще там, в лагерях…

Поняв, что проговорился, майор густо покраснел.

– Люда ездила к вам в лагеря?

– Всеволод Сергеевич! Я вас уверяю… Когда мы уже решили, она вдруг приехала в гости… Вы не подумайте…

У Катенина создалось впечатление, что майор выгораживает ее, но торопливость была продиктована Людой. Господи, до чего сумасбродная девочка!

– Как же вы собираетесь жить дальше? Ведь у Люды талант, ей нужно учиться.

Майор поднялся и сказал торжественно:

– Я люблю ее, Всеволод Сергеевич, и сделаю все, чтобы ей было хорошо. На уроки я ее сам отвозить буду. А жить… у меня есть комната в военном городке, очень хорошая комната… Но Людочка сказала, что не хотела бы расставаться с вами. Будет так, как решите вы.

Когда майор снова уехал на службу, Катенин позвал дочь.

– Он тебе понравился! – заявила Люда, ласкаясь к отцу.

– Мне хотелось бы, чтобы ты закончила учебу…

– Так я и кончу!

– Люда, ты теперь замужняя женщина. У тебя будут домашние заботы…

– Какие же заботы, когда мы живем здесь?

Катенин усмехнулся чистосердечности ее молодого эгоизма. Правда, какие у нее заботы? Просто лишние заботы маме…

На следующий день Люда подробно расспросила отца о методе взрывов, рассмотрела набросок схемы и постаралась понять… Муж ли рассказал ей? Или сама вспомнила?

– Ой, папка, какой же ты у меня умный, оказывается! – Ее лицо зарделось, глаза заблестели. – Если примут… мы переедем в Москву, да?

– Ну, об этом пока рано думать. И потом… ты-то все равно останешься, ты же замужем, девочка!

Она застыла с приоткрытом ртом.

Досада и недоумение так явно читались в ее лице, что Катенин отвел глаза и начал кнопками закреплять чертеж – пора было приниматься за работу. Две тонкие ручки обвили его шею.

– Ой, папочка, я не хочу без тебя…

– Людочка, я ж еще никуда не уезжаю! Наконец, ты сама решила свою судьбу.

Она пошлепала его по щекам.

– Ты еще недоволен, что твоя единственная дочь по-прежнему дома и больше всех на свете любит своего папку?!

Он растрогался, но холодок в сердце остался. Весь этот день он принимался чертить – и надолго задумывался, опустив руки на чертеж. Кажется ему или так и есть – то, что приоткрылось сегодня в дочери?

Недавние дни в Москве казались далекими-далекими. Счастливый, целеустремленный человек жил там в пустой квартире Арона Цильштейна, творил, мечтал, ни о чем другом не думал и ни от чего не страдал. Энергичный, деятельный человек по вечерам ожидал своего друга и тут же выкладывал ему свои сомнения и вопросы, и друг заинтересованно помогал… Очень его не хватало сейчас, Арона!

До конца отпуска осталось три дня. Два дня. День. Вот уже и на работу вышел, нахлынули повседневные дела. В субботу отпраздновали свадьбу; свадьба запомнилась усталым лицом Кати и счастливым – Анатолия Викторовича, шумной суматохой в доме и непроходящей неловкостью перед зятем оттого, что Люда играет, да, талантливо играет роль юной, застенчивой новобрачной.

Назавтра он выехал на одну из шахт, где на участках глубокого залегания происходило много несчастных случаев. Несколько часов провел на этих участках, в штреках, продуваемых насквозь мощной струей холодного воздуха, смягчающего невыносимую жару земных глубин. Простудился. Возвращался больным. Температура вызывала озноб, кашель не давал уснуть. И тут, бессонной ночью в темном вагоне, к нему пришел стыд. Мучительный и гневный стыд. Как я смею отвлекаться, медлить, терять время на посторонние переживания, когда в моих руках метод, способный избавить тысячи людей от тяжелого и опасного труда под землей? Как я смею лениться оттого, что рядом нет стимулирующей энергии Арона? Или я не в состоянии осуществить свою – свою собственную! – идею без подталкивания и чужой помощи?

Проводив врача, предписавшего постельный режим, Екатерина Павловна вернулась к больному и не поверила своим глазам: в телогрейке, с забинтованным горлом, сразу осунувшийся и пожелтевший, Всеволод Сергеевич вдохновенно размечал чертеж и беспечно напевал песню их студенческой юности: «Крамба-ам-були – отцов наследство…»

14

Игорь мчался по степи на подножке грузовика, вглядываясь в приближающиеся огоньки станционного поселка. Когда шофер резко тормозил, чтобы в темноте определить дорогу, слышно было, как дружно стрекочут кузнечики. Потом к этому звуку присоединились дальние тревожащие – многоголосый пьяный крик.

– Нажимай! Черт с ней, с дорогой! – умолял Игорь.

Разморенный горячей баней, ужином и накопившейся за много дней усталостью, он крепко спал, когда отец растолкал его и погнал в поселок, потому что заведующая чайной сообщила: «Ваши хлопцы буянят, вызываю милицию, лучше забирайте их сами!» Изыскатели за один субботний вечер давали чайной доход, равный недельному, их там привечали и, если иной парень не в меру выпьет, панику зря не разводили. Значит, дело серьезное.

Когда Игорь на ходу соскочил возле чайной, криков уже не было. И никакого буйства не было. На крытой галерейке, где любили пировать изыскатели в компании незнакомых Игорю молодых людей сидела Лелька Наумова в своем единственном шелковом платьице, с цветком в волосах, азартно веселая и очень бледная, – вероятно, выпила лишнее. Перед чайной, в потемках, подступавших к светлому кругу, отпечатанному на земле уличным фонарем, полукольцом теснились люди. Среди них Игорь увидел кое-кого из своих изыскателей и двух подавальщиц в белых наколках; все чего-то ждали, но не переступали через край светлого круга, усыпанного осколками стекла и черепками битой посуды.

В центре круга, опираясь спиной о фонарный столб, одиноко стоял Никита Кузьменко. Он не казался пьяным: стоит себе принаряженный для гулянья красивый паренек с молодецки развернутыми плечами, светлый чуб свисает на лоб, на губах детская подкупающая улыбка.

– Что стряслось? – спросил Игорь.

Захлебывающийся, шалый голос Лельки пояснил:

– У нас тут представление, Игорь Матвеевич, идите в первый ряд балкона. Очень интересно!

В это время на земле, у ног Никиты, что-то заворочалось, закряхтело, заохало – какой-то странный белый мешок. Никита мгновенно вскинул над головой руку с финским ножом и бешено рявкнул:

– Лежи! Убью.

Взвизгнули девушки. Из открытой двери чайной донесся женский голос, кричавший в телефон: «Милицию! Алло! Алло! Милицию!»

Игорь хотел подойти к Никите, но его удержали. Со всех сторон раздались предостерегающие возгласы.; «Не троньте! Убьет! С ножом кидается! Глядите, что с хлопцем-то сделал!»

Игорь вгляделся: у ног Никиты лежал человек, закатанный в скатерть; с одного конца свертка торчали ноги в изыскательских сапогах, с другого конца – голова с кляпом во рту.

– Кто это там? Товарищи, что же вы стоите?

Свои хлопцы ответили из темноты:

– Пробовали! Порежет, хуже будет. Не в себе он! Что ж, его под тюрьму подводить?

Лелька снова подала голос:

– Гошка там. Отдыхает. Очень даже удобно. Как младенец спеленатый.

Буфетчица нашептывала в самое ухо Игоря: «Она все время и подзуживает… из-за нее все… Тоже выпивши…»