Текст книги "Курсантка (СИ)"

Автор книги: Василиса Мельницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

Савелий выключил надрывающийся будильник и рывком выпрыгнул из кровати. В темноте нашарил рукой брюки, натянул их и только потом включил свет.

– Курсант Михайлов, подъем!

Одеяло на соседней кровати зашевелилось, и из-под него высунулась сонная кошачья голова.

– Мя-а-а… – Карамелька зевнула, демонстрируя острые клыки.

Савелий фыркнул и угостил химеру припасенной с вечера шоколадкой. Карамелька слизала конфету и нырнула обратно под одеяло. Ее хозяйки в комнате не было.

Яру Савелий нашел на стадионе. Она нарезала круги в компании Мишки, Степана и Этери. Княжну Эристави отчего-то до сих пор не отчислили из академии. Савелий полагал, что это случится, как только курсанты вернутся в город, однако ошибся.

Соседом Этери по общежитию и, соответственно, ее куратором, назначили Илью Верховцева, и не далее, как вчера вечером он жаловался однокурсникам, что понятия не имеет, как жить в комнате с девушкой.

– Я там появляться боюсь, – делился он. – Она такой бардак устроила, а я голос на нее повысить не могу. Ей разрешат учиться в академии? Но это же против правил. Странно это, все делают вид, будто она парень, хотя знают правду.

«Мне б твои проблемы», – беззлобно думал Савелий.

Яра вещи не разбрасывала, и в душе после себя пол вытирала. Но как жить в комнате с любимой девушкой, не имея права прикоснуться к ней, Савелий не представлял совершенно. Пока положение спасала Карамелька. Это он предложил Яре звать ее на ночевку. После отбоя к ним в комнату точно никто не вломится, и вроде как они с Ярой не наедине.

Первогодки явно что-то обсуждали, и Савелий не стал им мешать. И задержался на стадионе, чтобы Яра могла спокойно принять душ после тренировки.

– Степан хочет жениться на Этери, – сообщила Яра за завтраком.

За столом к ним присоединился Матвей, а Мишка осваивался в компании своего куратора.

– Я так понимаю, не по любви, а по расчету, – уточнил Савелий.

– Мне кажется, по любви, – сказала Яра. – Но он предлагает ей фиктивный брак, чтобы отец оставил ее в покое.

– Отец ее нашел? – уточнил Матвей.

– Давно, – сказала Яра. – Он и сообщил преподам о подмене. Этери решили проучить, потому и сделали вид, что обман не раскрыт. По замыслу ее папаши тяжелый крестьянский труд должен был научить дочь покорности.

Она фыркнула и вцепилась зубами в кусок хлеба, щедро смазанного маслом.

– Откуда такие подробности? – поинтересовался Савелий.

– Этери вчера вечером с братом встречалась, он и рассказал, – пояснила Яра, прожевав кусок. – Это который настоящий Мамука. – Она отложила бутерброд и добавила с горечью: – Этери плакала, когда вернулась. Папаша Мамуку избил. И пообещал, что он тут будет учиться, если уж поступил. Тоже… в наказание. А ее сегодня заберут и до свадьбы запрут в монастыре. Средневековье какое-то! Вот Степан и сделал Этери предложение. Утром обсуждали.

– Этери не согласилась? – спросил Матвей.

– Отказала, – вздохнула Яра. – Неужели ничего нельзя сделать?

– А что Этери? – Савелий с неудовольствием отметил, что расстроенная Яра совсем перестала есть. – Сдалась и подчинится отцу?

– Просила не обижать Мамуку. Сказала, что ему тут будет лучше, чем дома. А сама собирается отказаться от рода. Но у нее ничего нет, и она ничего толком не умеет. Как будет жить – непонятно.

– Да уж, – сказал Савелий.

И невольно взглянул на запястье. Знак рода никуда не делся. У Савелия вошло в привычку проверять его каждый день. Ссора с отцом затянулась, но из рода непокорного сына так и не изгнали. У него не хватало духу самому провести ритуал отречения, и отец не спешил. Надеялся, что сын подчинится его воле? Ну да! У Аси, между прочим, роман с Бутурлиным. Тоже, кстати, выгодная партия.

– Прошение на имя императора? – предложил Матвей. – Прецедент уже есть. Скоро и ведьмы в общежитии поселятся. Запрещать женщинам учиться в академии уже как-то… глупо.

– Допустим, на оперативной работе им делать нечего, – вмешался Савелий. – Яр, ничего личного, ты у нас особенный. Но есть переводческий факультет, например.

– И чего раньше молчали? – Яра еще сильнее расстроилась. – Какое теперь прошение? Не успеем…

– Нас никто не спрашивал, – довольно жестко ответил Матвей.

– А ты Разумовскому позвони, – предложил Савелий. – Он тебя обхаживает, не откажет в личной просьбе.

– Да, но за все надо платить, – возразила Яра. – Взамен он потребует каких-нибудь уступок… или чего похуже.

– Рисковать или нет, твое право, – сказал Савелий. – Александр Иванович сейчас ничем не сможет помочь. Я вне игры, потому что в опале. Матвей… – Он взглянул на друга.

– Я могу поговорить с дедушкой, – ответил он. – Но это займет время. Ближе всех к императору Разумовский. И Сава прав, решать тебе. Я бы не рисковал.

– Я тоже. – Савелий кивнул. – Если по уму. Но не всегда стоит поступать так, как велит разум.

Яра смотрела на него с удивлением. Он ощущал ее растерянность и недоумение. Еще бы! Ей чуть ли ни впервые советовали сунуть голову в пасть льву.

– Он тебе должен, – напомнил Савелий. – Кто прикрыл его зад перед ведьмами?

– Но он взял на себя мою отработку, – напомнила Яра.

– Ты его об этом не просила. Он всегда поступает так, как выгодно ему. Яр… – Савелий вздохнул. – Я тебя не уговариваю. Я ответил на вопрос, можно ли как-то помочь княжне. Дальше решать тебе.

Яра долго не размышляла. Быстро собрала на поднос тарелки с недоеденным завтраком и куда-то умчалась.

– Побежала звонить, – задумчиво произнес Матвей. – А, может, ты и прав. Жить по правилам… в ее случае, даже опасно. Она должна учиться рисковать.

– Просьба ерундовая, – сказал Савелий. – К тому же послабления уже начались. Ведьмы вот… Зато можно оценить, как поведет себя князь. Кстати, что там с приглашениями во дворец?

Матвей кисло улыбнулся.

– А никак. Дедушка отказал. Почуял неладное. Сказал, чтобы мы свои авантюры проделывали без его участия. И вообще, это слишком подозрительно… для нашей компашки. Цитирую почти дословно.

Савелий вздохнул.

– Ладно, я попробую сам.

– Как? – Матвей удивился. – Ты с отцом помирился?

– Нет. Пойду к нему с повинной. Да вот сегодня после занятий и пойду.

– Ты серьезно? Так ведь…

– Ася сама мне отказала. Она вон… Мишке котлеты жарит и борщи варит. Отец может давить на меня, но не на нее.

– А Яра?

– Вот умеешь ты по больному! – вспылил Савелий. Но тут же сник: – Прости. Ну… совру что-нибудь. Скажу, что мы не встречаемся. Это же правда.

– Ага. Только спите в одной комнате, – согласился Матвей не без ехидства.

– С Карамелькой она спит, не со мной, – отрезал Савелий. – Ты лучше скажи, с сестрой удалось повидаться?

– Нет. – Матвей помрачнел. – Мать ее увезла. В Америку. Продажей дома дед занимается. Вернее, его юристы. Похоже, сюда мать больше не вернется.

– А ты…

– А я невыездной, как и ты, – с нажимом произнес Матвей. – Закрыли тему.

– Ну, может, и к лучшему… – пробормотал Савелий.

– Ты на часы давно смотрел? – Матвей поднялся из-за стола. – Побежали, нам еще в парадку переодеваться.

И точно, первый учебный день начнется с торжественной части. Построение, поднятие флага, поздравительные речи… Интересно, князь Эристави собирается уволочь дочь прямо с плаца? Врагу не пожелаешь такого папаши. А если, не дай Бог, Степану взбредет в голову вызвать князя на дуэль? И, наверняка, не он один влюблен в красавицу-княжну.

День обещал быть интересным. И пусть бы он дольше не заканчивался. Савелий решил не откладывать визит в родительский дом. Так или иначе, эта ссора давно не давала спокойно спать. Если бы отец выполнил угрозу и вычеркнул его из рода, тогда и сожалеть было бы не о чем. Но ведь знак все еще переливается на запястье расплавленным серебром. Значит, шанс на примирение есть. Но как же не хочется унижаться и лгать…

– Курсант Бестужев! – У входа в общежитие его окликнул комендант. – Вам передали письмо. Велели лично вручить. Прошу прощения, вчера отпрашивался с работы. Держите.

Почерк отца Савелий узнал сразу. Он разорвал конверт, перепрыгивая через две ступеньки на лестнице. И остановился, прочтя послание. Официальное приглашение для проведения ритуала отречения. Дата. Время.

Савелий опоздал. Впрочем, у него не было шанса. Отец готовил публичный ритуал, когда изгнание из рода происходит в присутствии семьи и родственников. Сегодня в особняке Бестужевых яблоку негде будет упасть. Савелий не сомневался, что все приглашенные явятся, чтобы лично лицезреть его позор.

Глава 24

Спеша вернуться в общежитие, откуда можно было позвонить Разумовскому, я чуть не сбила его у главного корпуса академии.

– Стоять, курсант! – рявкнули мне в спину.

За долю секунды я успела испугаться, узнать голос, ощутить, что не ошиблась, и обрадоваться.

– Се…

Произнести его имя я не смогла. От мощного ментального воздействия язык прилип к нёбу.

– Следуйте за мной, курсант, – процедил Разумовский. – Придется научить вас вежливости.

Воздействия я больше не ощущала, пошла следом за ним по собственной воле. Сообразила, что радоваться встрече с князем на глазах у курсантов и преподавателей, как минимум, странно. Разумовскому ничего не оставалось, как заткнуть мне рот таким грубым способом.

Мы поднялись по тесной боковой лестнице на третий этаж, пересекли общий коридор и очутились в закутке с одной-единственной дверью. На табличке я прочла имя князя.

– Это ваш кабинет? – спросила я после того, как меня впустили внутрь.

– Добрый день, Яромила, – язвительно поздоровался Разумовский, запирая дверь.

– Ой, добрый день, Сергей Львович, – спохватилась я.

– И что тебя так удивляет? – продолжил он. – Я преподаватель академии. И у меня есть свой кабинет.

Скромный, к слову. Рабочее место у окна. Скамья у стены. Многочисленные папки в шкафу со стеклянными дверцами.

– Простите… – начала было я, но Разумовский остановил меня жестом.

– Времени мало. Давай сразу к делу. Что за срочность? Что-то случилось?

Я растерялась. Неужели во время краткого воздействия он успел и мысли мои прочесть? И если первое я легко простила, то это…

– Яра?

– Я же не успела ничего сказать! Как вы узнали?

Разумовский поджал губы, но не от злости. Наоборот, он сдерживал смех.

– Ты бежала куда-то, ничего вокруг не замечая, а когда я тебя остановил, очень сильно обрадовалась. Навряд ли из-за того, что соскучилась. Скорее, нашла то, что хотела. Я не прав?

– Правы, – признала я.

– Кстати, прости, что пришлось пресечь твой бурный восторг. Ради твоей же пользы. Обычно курсанты при встрече со мной так не радуются. Это вызвало бы ненужные разговоры.

– Да, я поняла. Сергей Львович, мне очень нужна ваша помощь!

Я отбросила и ложную скромность, и здравый смысл, обращаясь с просьбой к Разумовскому. Я ведь не только видела, как Этери плачет, не только слышала ее грустный рассказ об отце-тиране. Я ощущала ее эмоции, чувствовала ее тьму – глухое отчаяние, безысходность. И понимала, какой конец ее ждет. Позволить ей учиться в академии – единственный шанс спасти княжну. Не прощу себя, если позволю гордыне взять верх.

Разумовский выслушал меня очень внимательно. Прочесть его эмоции я опять не могла и пыталась понять реакцию по выражению лица, но и тут не преуспела.

– Ты предлагаешь мне сделку? – спросил он, наконец.

– Сделку? – удивилась я. – Нет, я прошу помочь.

– Но не себе, – уточнил он.

– И что? Этери…

– Мне это неинтересно, – перебил он. – И вы все равно не успеете. Даже если я вернусь во дворец, чтобы передать ваше прошение императору, это ничего не изменит. Князь Эристави уже в академии.

– Этери! – охнула я и бросилась к двери.

– Остановись! – приказал Разумовский. – Мы не закончили разговор. И нет смысла спешить. Разоблачение произойдет сразу после торжественной части.

– Да как вы можете! – не сдержавшись, закричала я. – Вы все! Это же происходит с ведома ректора и преподавательского состава! Хорошо, я согласна, княжич и княжна Эристави нарушили правила, обманули, но… но… у них смягчающие обстоятельства!

Я и эмоции укротить не сумела, и теперь задыхалась от обиды и несправедливости. А Разумовский спокойно ждал, когда я закончу обвинительную речь.

– Они же заложники своего отца, – наконец закончила я, выровняв дыхание. – Хуже, чем крепостные. Он использует их ради собственной выгоды. Мамуке еще повезло, он продержится здесь до своего полного совершеннолетия, а потом получит наследство матери и сможет жить, как пожелает. А Этери… она сдалась. Вы понимаете, о чем я?

– Терпеть не могу слабаков, – произнес Разумовский ровным голосом. – И приписывать мне чужие решения – ошибочное суждение. Если ты намекаешь на собственную судьбу, то мы побеседуем об этом позже.

Он не хотел помогать. Мог ли? Не знаю. Однако совершенно определенно не хотел. И напоминать ему о ведьмах – бесполезно. Но ведь не ради себя!

– Сергей Львович, кажется, вы мой должник.

– Какая наглость! – восхитился он. – Я о чем-то тебя просил? И давай начистоту, спасала ты не меня, а Шереметева.

– Что вы хотите за помощь? – не унималась я.

– Просьба. Шантаж. Торги. Теперь ты предлагаешь сделку. И что можешь предложить?

Вопрос прозвучал так, что сразу стало понятно, у меня нет ничего, что заинтересовало бы Разумовского. Даже моя покорность ему ни к чему.

– Не знаю, отчего мне казалось, что вам не чуждо сострадание. – Съязвить в ответ – все, что мне оставалось. Жаль, что это ничем не поможет Этери. – Прошу прощения за беспокойство, ваше сиятельство.

– После занятий подойдешь к дежурному офицеру. Доложишь, что я назначил тебе наказание, час хозяйственных работ.

– Будет исполнено, ваше сиятельство.

В общежитие я вернулась в расстроенных чувствах и тут же получила нагоняй от Савы. До начала построения оставалось пять минут.

О том, чтобы обсуждать с ним что-то, не могло быть и речи. Переодеться в парадку, добежать до плаца, встать в строй, перевести дыхание. И обрадоваться первой по-настоящему хорошей новости сегодняшнего дня. Старшим куратором нашего курса назначили Александра Ивановича. На поблажки я не рассчитывала, но к его строгости уже привыкла. Да и вообще, воспринимала, как родственника. Почти как отца. И это… мой личный секрет.

Этери стояла рядом. Бледная, почти прозрачная, отчего ее темные глаза стали еще темнее, превратившись в два бездонных колодца. Ощущать ее эмоции было тяжело, но я не пряталась за блоком. Весь наш курс, так или иначе, переживал за Этери. Слух о том, что на построении произойдет что-то из ряда вон, разошелся быстро. Я чувствовала общее напряжение. Торжественные речи, кажется, никто не слушал.

Когда ректор, пожилой мужчина с цепким взглядом и военной выправкой, взял слово во второй раз, напряжение достигло апогея.

«Началось…»

– К сожалению, должен сообщить, что во время испытания в этом году…

Разумовский вдруг шагнул к нему и что-то сказал, наклонившись к уху.

– Вы уверены? – с удивлением спросил ректор.

Разумовский коротко кивнул. Курсанты замерли. Наш курс, и вовсе, перестал дышать. Этери судорожно икнула.

– Что ж, это большая неожиданность… огромная честь… – Ректор внезапно прекратил причитания и рявкнул: – Равняйсь! Смирно! Его императорское величество…

Далее он перечислял титулы и звания императора, пока тот бодрым шагом подходил к трибуне. После троекратного «Ура!» в честь важного гостя наступила оглушающая тишина.

Интересно, если после поздравительной речи императора я выскочу из строя, чтобы замолвить перед ним словечко за Этери, меня выслушают или сразу уволокут прочь?

Однако поздравили нас коротко, определенно дав понять, что не это главная причина сиятельного визита.

– Спешу сообщить, что этот год станет для академии особенным, – говорил император. – Потому что испытание впервые прошла девушка.

Курсанты резко выдохнули.

– Откровенно говоря… две девушки, – продолжил император.

Курсанты синхронно вдохнули и задержали дыхание.

– Одна их них прибегла к хитрости, другая сдала все экзамены честно.

Над плацем пронеслось что-то вроде стона.

– Княжна Этери Эристави, выйти из строя!

Пошатнувшись, Этери сделала шаг вперед.

– Ввиду особых обстоятельств тебе позволено будет пересдать испытание для зачисления на факультет переводчиков.

– Виват императору! – заорал кто-то из курсантов.

И без всякой команды грохнуло троекратное «Виват!»

Пожалуй, я одна стояла ни жива, ни мертва, ожидая собственного разоблачения. Нет, ничего страшного в этом не было. Просто… обидно, что это происходит по чужому сценарию.

– Другая девушка… – Император обвел взглядом курсантов, не останавливая его на мне. – Кто-нибудь знает, кто это?

Императору не лгут? Я ждала признаний, но все посвященные в мою тайну молчали. Даже Венечка.

– Что ж, я так и думал, – самодовольно заявил император. – Предлагаю вам игру. Семестр, чтобы вычислить оборотня. Условия…

Он перечислил практически все правила, придуманные Глебом в лагере. Это когда-нибудь закончится⁈ Охота продолжалась. Только сейчас еще и приз объявили! Зачет автоматом по одному предмету на выбор.

Надо будет сказать ребятам, чтобы воспользовались шансом. Может, успеют раньше Венечки.

Перед первой парой мы вернулись в общежитие, чтобы переодеться. Сава ушел в ванную, оставив мне комнату. Собираясь, я уронила рубашку, наклонилась – и заметила скомканный листок бумаги под кроватью Савы. Подняла его машинально, мы договаривались следить за чистотой. А зачем развернула, даже не знаю.

Сава, вернувшись в комнату, выхватил листок из моих рук.

– Поздно, – произнесла я мрачно, так как успела прочесть письмо. – Ты собирался мне об этом сказать? Судя по твоей физиономии, нет.

И, поджав губы, отправилась на первую пару, на лекцию по теории государства и права.

Глава 25

Савелий ущипнул себя за бедро. Боль была настоящей, значит, это не сон. И это действительно император, а не плод его воображения.

Однако…

Савелий предполагал, что князь Разумовский выполнит просьбу Яры, но прошение еще нужно составить, объяснить ситуацию, выбрать подходящий момент. Допустим, Разумовский ускорил события. В целом, это заняло бы день или два. Но пять минут⁈

За княжну можно порадоваться. Вот только злость, смешанная с завистью и ревностью, оказалась сильнее. Савелий научился держать в узде своих демонов. А настроение… Оно и так паршивое. И стало еще хуже, когда Яра прочла злополучное приглашение. Сам виноват.

В перерыве после первой пары Савелий бодрой рысцой добежал до ближайшей кондитерской, чтобы купить горячий кофе. В кафетерий академии соваться бесполезно, там сейчас толпятся первокурсники. Здесь же хозяйка давно выучила расписание и знала вкусы тех, кто заглядывал к ней в точно обозначенное время. Так что Савелий почти сразу получил свою чашку с черным несладким кофе и свежую булочку с корицей.

Матвей махнул рукой, приглашая за стойку у окна.

– Чего такой мрачный? – спросил друг.

– Следующая пара у Разумовского, – процедил Сава. – Напомни мне, что мы с ним в разных весовых категориях, а то боюсь не сдержаться.

– Что опять? – удивился Матвей. – Я чего-то не знаю?

– Все ты знаешь…

Савелий надкусил булочку, поморщился, будто она горчила, и ополовинил чашку.

– Намекни, – попросил Матвей.

– Визит императора.

– И при чем тут князь? А-а-а… Ты думаешь, что это из-за просьбы Яры? – Он, наконец, догадался. – Нет, так совпало. Его величество уже находились в академии, когда мы завтракали.

– Откуда знаешь? – хмуро поинтересовался Савелий.

– Ромка, сосед по комнате, видел, как кортеж к задним воротам подъехал.

– Император… и к задним? – усомнился Савелий.

– Сюрприз хотел сделать? – предположил Матвей. – Да без разницы. Главное, он тут не по просьбе Яры.

– Зато за княжну заступился по просьбе, – возразил Савелий. – Теперь понятно, как Разумовский успел ее передать.

– Не он. Ты всё? Нам обратно бежать пора.

– То есть, как не он? – спросил Савелий на обратном пути.

Они шли быстрым шагом, поглядывая на часы.

– Я с дядей успел парой слов переброситься. От него узнал, что судьба брата и сестры Эристави отчего-то сильно взволновала императрицу. Настолько, что она заставила мужа вмешаться.

– Императрицу… – растерянно повторил Савелий.

– Слушай, все же знали, что Мамука – это Этери, – сказал Матвей. – Я тебе навскидку с десяток фамилий назову, кто мог передать во дворец просьбу посочувствовать бедной девушке. Все, мне пора, увидимся в столовой.

Настроение улучшилось, но ненадолго. Разумовский не забыл летнего обещания. Он объявил тему лекции и тут же вызвал Савелия.

– Курсант Бестужев, займите место рядом с кафедрой, – велел он. – Вы нужны мне… для опытов. Будете подробно описывать всё, что ощущаете.

– Как же я буду конспектировать, Сергей Львович? – запротестовал Савелий из упрямства.

– Уверен, товарищи поделятся с вами записями.

– А практиковаться…

– Практиковаться позволю на себе, – довольно улыбнулся Разумовский.

Курс назывался «Виды ментальных воздействий, распознавание источника, защита, противодействие». На первом занятии Разумовский читал вводную лекцию, параллельно демонстрируя сказанное. Савелия тошнило. Он рыдал и смеялся. Танцевал и маршировал. Нес какую-то ахинею, повторяя чужие слова. Орал от боли и страха, уверенный, что на нем горит одежда. Ползал по аудитории на животе. Зажимал нос, когда воняло гнилью. И ненавидел, уже по собственной воле, преподавателя.

За длинный язык и дерзость пришлось расплатиться сполна. Савелий с облегчением перевел дыхание, когда Разумовский объявил, что занятие закончено.

– Курсант Бестужев, задержитесь.

Когда аудитория опустела, Разумовский подошел ближе и взял его за оба запястья.

– Не дергайтесь, Савелий. Лучше закройте глаза и постарайтесь расслабиться.

Он так устал, что послушался, не чувствуя ментального приказа. По телу разлилось приятное тепло, негативные эмоции стали мягче, тусклее.

– Вот так… – Голос Разумовского звучал тихо, умиротворяюще. – Савелий, вы молодец. Держались хорошо. Я доволен.

«Он еще и доволен…» – подумалось как-то вяло.

– Все, можете идти.

Савелий открыл глаза и заморгал. Разумовский отошел к кафедре и открыл журнал.

– Сергей Львович…

– М? – спросил он, не отрываясь от журнала.

– Я прошу прощения…

На него взглянули удивленно.

– … за дерзость, – закончил Савелий неуверенно. – За несдержанность. За то, что грубил…

– Достаточно, – остановил его Разумовский. – Я вас услышал. Быть моим личным пособием несладко, верно?

Савелий почувствовал, что краснеет, но согласно кивнул.

– Хорошо. Я принимаю ваши извинения. Если подобное повторится, поблажек не ждите.

Вот так… просто? Разумовский посчитал, что курсант Бестужев уже достаточно наказан? Лучше ретироваться, пока князь не передумал!

– Савелий…

Он замер и немедленно повернулся, вытянувшись.

– Вам необязательно меня ненавидеть, – сказал Разумовский. – Есть обстоятельства, против которых бессилен даже я.

Савелий отчего-то согласно кивнул.

В столовой яблоку негде было упасть. Бестолковые первокурсники сбивались в кучи, двигали столы и шумно делились впечатлениями. Старшие им не мешали, лишь время от времени осаждая самых горластых.

– Научатся, – сказал Матвей, наблюдая за знакомой троицей. – Пара недель, и снова станет тихо.

Яра, Мишка и Степан что-то эмоционально обсуждали, размахивая руками.

– Вы опять поссорились? – спросил Матвей у Савелия.

Вместо ответа тот сунул ему измятый листок.

– Я, дурак, его бросил, а она нашла, – проворчал Савелий. И добавил с вызовом: – Да, я не хотел вам об этом говорить. Право на личное пространство никто не отменял.

– Я пойду с тобой. – Матвей не колебался ни секунды. – Снаружи подожду. Не подойду, если не захочешь, но буду рядом. А она поймет. Яра ценит доверие, ты же знаешь.

Савелий вдруг понял, что не хочет отказываться. Можно сколько угодно хорохориться, но то, что ему предстоит пережить, приятным времяпрепровождением не назовешь. Матвей не позволит ему сотворить какую-нибудь глупость после того, как все закончится. Поэтому он ответил коротко:

– Спасибо.

После занятий Яру пришлось искать. Савелий не хотел уходить, оставаясь с ней в ссоре. А она, как назло, куда-то исчезла. Наконец, он обнаружил ее на задах академии. Яра скребла асфальт метлой, собирая в кучу опавшие листья.

– И что ты успела натворить? – спросил Савелий, подходя.

Рядом – ни души, подслушивать некому.

– Разумовского разозлила, – ровно ответила Яра, не прерывая своего занятия.

– Чем?

– Просьбой. И нарушением субординации.

– Черт! Это я виноват, – расстроился Савелий. – Я ж посоветовал.

– Мое решение – моя ответственность, – проворчала Яра.

– Прости. Я не хотел говорить, но… сказал бы.

Она перестала скрести, взглянула на него уже без обиды.

– Можно мне пойти с тобой?

– Пойдет Матвей…

Яра отвернулась, недослушав, и Савелий осекся, не в силах закончить фразу.

– Хорошо. Мне будет спокойнее.

– Яр, тебе учиться надо. Я же знаю, перваков сразу заваливают работой. А это… Это же не новость. Так, пустая формальность. Много еще? Я помогу.

– Иди отсюда, – вздохнула Яра. – Сама справлюсь.

Но он все равно сбегал за метлой, а потом помог ей собрать листья в мешки и отволочь их к мусорным контейнерам.

Окна в особняке Бестужевых светились все. И дом из-за этого был похож на сияющую елочную игрушку. Савелий поежился.

– Слушай, ты же хотел извиниться, – напомнил Матвей. – Может, еще не поздно? Что так, что эдак, позора хлебнуть придется, но все же род…

– Поздно, – перебил его Савелий. – Отец не меняет решений. Все, дальше я сам.

Он расправил плечи и почти взбежал по лестнице, ведущей к парадной. Последний раз он входит в особняк, как член семьи.

Дверь не заперта, но никто не распахнул ее перед Савелием. Дом пугал тишиной. Везде горел свет – и никого. Савелий обошел пустые комнаты. Отца он нашел в кабинете. Тот сидел в любимом кресле и держал в руке бокал с коньяком. Других алкогольных напитков Бестужев-старший не признавал.

– И где все? – спросил Савелий, останавливаясь на пороге.

– Здравствуй, сын.

Отец встал, отставил бокал, отошел к темному окну, не задернутому шторой.

– Здравствуй. Я перепутал время?

– Не был уверен, что ты придешь, если я тебя позову. Однако не сомневался, что явишься на ритуал отречения. Ты никогда не был трусом.

– Ты меня… заманил, что ли? – опешил Савелий. – Обманул?

Отец молча смотрел, и от его взгляда Савелия бросало то в жар, то в холод. Эмоции… Им хотелось верить. Но слишком странно ощущать их от отца. Неужели что-то случилось?

– Что? – спросил Савелий внезапно севшим голосом. – Что-то с мамой? С тобой? Кто-то из вас заболел?

Отец очутился рядом так быстро, что Савелий едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Обычно за таким резким порывом следовали оплеуха или подзатыльник. Но его обняли. По-мужски крепко. И так же по-мужски неловко.

Савелий похолодел. Неужели мама…

– Я боялся, что больше не смогу тебя обнять. Молчи. Знаю, что не делал этого раньше. Это после того, как тебя чуть не похоронили…

Отец замялся. Он с трудом подбирал слова. Обычно властный, грубоватый, резкий и скорый на расправу… он совершенно потерялся, пытаясь вести себя иначе. И Савелий ему не помощник, у самого горло перехватило.

– Ты стал взрослым. И остался ребенком. Моим сыном. Боюсь, я не смогу объяснить, как такое возможно. Поймешь, когда сам станешь отцом. Ты останешься сыном. Но… Прости, я был не прав, обращаясь с тобой, как с ребенком.

Савелий с опаской посмотрел по сторонам. Вроде бы потолок не рушится, стены не трескаются, и вообще… Вселенная как-то равнодушно отнеслась к тому, что он впервые услышал.

«Прости, я был не прав».

– Я собирался прийти, – произнес Савелий. – Сегодня. Еще до того, как получил письмо.

Его обдало искренней радостью.

– Извиниться хотел, – продолжил он. – И соврать, что раздумал жениться. Потому что… – Он сглотнул. – Папа, ты можешь вычеркнуть меня из рода, лишить наследства, титула. Но… я не готов стать сиротой при живых родителях. В общем… прости.

– Ох, Сава, Сава…

Косточки хрустнули, но теплее объятий были эмоции, что испытывал отец. Только сейчас Савелий понял, как сильно отравляла ему жизнь эта ссора.

– Мы можем… не соглашаться друг с другом, но оставаться… сыном и отцом? – спросил он. – Я не смогу жить по твоей указке.

– Брак с Анастасией невозможен, если ты об этом, – сказал отец.

– Мне жаль… что из-за этого… твои дела…

– Да прекрати заикаться! Жаль ему… Ничего, не обеднеем. Ты всерьез решил жениться на Морозовой?

– Боюсь, от моего решения мало что зависит, – признался Савелий. – Я люблю ее. Но жениться…

– Ее прочат в жены Разумовскому.

– Ты знаешь?

– Да уж пришлось узнавать. Она эспер? Это правда?

– Правда.

– Чудеса…

Так дело в этом? Отец выяснил, что Яра – эспер, потому и поспешил помириться с сыном? Да и… ладно. Пусть так. Это совершенно неважно.

– Ну, женись, коли сможешь. Я возражать не буду. Но ведь…

Отец замолчал, и Савелий ощутил его сочувствие. Мол, понимаешь же, сынок, что Разумовского тебе не одолеть.

– А это мы еще посмотрим, – пробурчал Савелий.

Яра может выбрать не его. Мало ли! Но в том, что выбор она будет делать сама, он почти не сомневался.