Текст книги "Вик Разрушитель 10 (СИ)"
Автор книги: Валерий Гуминский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)
Иван Козачёв мог сколько угодно показывать, что его нисколько не пугает встреча с господином Языковым – Главой Комиссии, но как только он оказался в полутёмном пустынном холле, сохранившим старинный интерьер в виде оббитых деревянными панелями стен, дубовой административной стойки, огромной люстры под потолком, самопроизвольно сглотнул тягучий комок в горле.
– Сударь, вы к кому? – строго спросила солидная дама за стойкой.
Козачёв покосился на лестницу, ведущую на верхние этажи.
– Мне назначено к Богдану Семёновичу, – прокашлявшись, ответил журналист. – Я Козачёв.
– Проходите, – милостиво кивнула дама. – Второй этаж, налево.
– Да, я знаю, – зачем-то ответил мужчина, и шагнул к лестнице, но был остановлен строгим голосом.
– Верхнюю одежду оставьте в гардеробе.
Он поморщился. Действительно, из головы вылетело, что сотрудники Комиссии раздеваются на первом этаже. Порядок странный, но не им заведённый. Поэтому Иван снял пальто и отдал его в руки сухонькой старушки, получив взамен гостевой номерок. Одежда сотрудников висела на отдельных вешалках, и судя по её количеству, сегодня здесь народу не так много.
Цензурная Комиссия имела огромный штат, но большинство людей работало в губерниях, на местах проводя в жизнь циркуляры Главы. Здесь же, можно сказать, находилось сердце организации. Отсюда во все стороны тянулась паутина цензуры, и редко кто, попав в её центр, выходил невредимым.
Козачёв догадывался, зачем его пригласили на аудиенцию к Языкову. Да и трудно не сопоставить нервное поведение главного редактора «Столицы» и звонок разозлённого, расстроенного Адамчика. Его сплавляли в Суздаль, как в ссылку, и никакие ухищрения, былые заслуги не помогли. Серёга пытался найти защиту у Шульгина, но Глава «Техноброни» сделал вид, что вообще не понимает, зачем ему в штате корпорации нужен журналист. Коллеги Адамчика сразу же прекратили с ним контакты. Теперь система добралась и до Козачёва.
Положив номерок в карман пиджака, Иван поднялся по лестнице, покрытой серым ковролином, на второй этаж. Здесь было оживлённее. Сновали чиновники, секретари и секретарши, даже посетители обнаружились.
«У меня, наверное, такое же лицо, – подумал Козачёв, разглядывая унылые и поблекшие физиономии двух мужчин, топчущихся возле дверей какого-то кабинета. Интересно, а куда меня отправят. В Сибирь, освещать местные праздники?»
Он свернул налево. У Языкова был огромный кабинет и приёмная чуть поменьше аж с тремя секретарями. При виде вошедшего Козачёва две миловидные барышни и молодой мужчина с прилизанными волосами одновременно подняли головы, отрываясь от клавиатур.
– Здравствуйте, мне к Богдану Семёновичу, – бодро доложил Иван, кинув косой взгляд на потеющего незнакомого толстячка в костюме-тройке. Тот ёрзал на жёстком диване, словно заранее пытался угадать, какую ему клизму пропишет могущественный цензор, и крепко держался за кожаный портфель.
– Козачёв Иван Николаевич? – уточнил прилизанный. Видимо, среди секретарей он был старшим. Девушки-то сразу потеряли интерес к вошедшему, а вот он уставился на журналиста, как охотник на добычу.
– Он самый.
– Присаживайтесь, вас вызовут.
– Мне на половину двенадцатого назначено, – попытался надавать Иван, увидев, что стрелки настенных часов подползают к нужному времени.
– Ожидайте, – последовал кивок в сторону дивана для посетителей. – Вас вызовут.
Козачёв сел подальше от толстячка; он физически не переваривал людей, нервничающих столь откровенно перед ожидаемой встречей с боссом. Чего дёргаться-то? Если неизвестно, по какому поводу вызывают, сиди спокойно и листай журналы. Вон их сколько на столике. Следуя своим принципам, Иван показывал полное безразличие к происходящему. Он взял глянцевый журнал «Природа и человек», стал его листать. В какой-то момент тихо спросил:
– Долго маринует?
– Что, простите? – толстячок замер.
– Долго, спрашиваю, сидите?
– Полтора часа пересидел, – вымучил улыбку мужчина. – Там сейчас поэту Ракушкину мозги на место вставляют. Видать, слишком далеко разбежались по черепной коробке.
Козачёв хохотнул, вызвав укоризненные взгляды секретарей.
– Шутите – это хорошо, – подбодрил он толстячка. – Сами кем будете?
– Драматург Макарычев. Мне требуется резолюция Богдана Семёновича на мою новую постановку. Вот сижу, переживаю. А вдруг зарежет?
Журналист понял, что именно хотел сказать Макарычев. Боится за своё детище, а не за свою жизнь. Покромсает Языков пьесу – и ничего уже не сделаешь. Только интересно, а что за творение такое, что сам Глава цензоров им заинтересовался?
Дверь в кабинет Языкова распахнулась, наружу вывалился пожилой мужчина в помятом костюме и со съехавшими набок очками. Он нервно помахивал рукой, а другую держал у сердца. Проскочив мимо сидящих Козачёва и драматурга, мужчина вывалился в коридор.
– Господин Макарычев, проходите, – заявил прилизанный.
Толстячок прижал к себе портфель и с выпученными от страха глазами вошёл в кабинет, как в клетку с тигром. Иван настолько живо представил эту картину, что едва сдержал смех. Правда, нервный. Не очень-то приятно попадать под каток цензуры.
И снова потянулись томительные минуты ожидания. Стрелки часов так же медленно ползли по циферблату. Козачёву захотелось пить. Он решительно поднялся и подошёл к кулеру, набрал воды в пластиковый стаканчик и вернулся на нагретое своим задом место. Языков умел мариновать своих посетителей – в этом ему не откажешь. Казалось бы, ну сколько можно снимать стружку с провинившегося? Десять-двадцать минут, не больше. Не душещипательные же беседы ведёт Глава Цензурной Комиссии?
Журналист выпил третий стакан воды, пролистал все журналы и уже задумывался о посещении туалета, как из кабинета вывалился потный и мокрый Макарычев. Но лицо его светилось радостью. Портфель он уже не прижимал к груди, а держал в руке. Кивнув на прощание Козачёву, он быстро покинул приёмную.
Прилизанный секретарь перевёл взгляд с монитора на журналиста.
– Проходите, сударь.
Одёрнув пиджак, Иван зашёл в страшный кабинет, аккуратно закрыл за собой дверь.
– Здравствуйте, Богдан Семёнович, – громко поприветствовал он широкоплечего мужчину с грубыми чертами лица. Да и сам цензор был кряжистым, словно всю жизнь занимался тяжёлым крестьянским трудом.
– Проходите, господин Козачёв, – пророкотал Языков. С таким голосищем было даже странно, что ни единого звука не проникало в приёмную. – Присаживайтесь.
Он кивнул на стул, стоящий посреди кабинета, в пяти шагах от рабочего стола цензора. Этакая психологическая экзекуция. Иван был наслышан о таком способе воздействия на приглашенных к Главе ЦК «провинившихся» или «просящихся». Теперь сам оказался в таком положении. Осторожно присев на край стула, Козачёв выпрямил спину и обратил внимание, что в руках Языкова находится газета. Да, это была «Столица». Господин цензор словно намеренно дал полюбоваться названием родного для Ивана печатного издания, а потом положил его на стол. Широкая ладонь накрыла какой-то зелёный камешек – и уши у Козачёва на мгновение заложило. Всё ясно. Поставлен «купол тишины». Вот почему ничего не было слышно. Цензор, возможно, очень громко орал на провинившихся, но хотя бы придерживался этикета: не давал возможности своим секретарям слышать нелицеприятные высказывания шефа, заодно спасая посетителей от конфуза.
Откинувшись на спинку кресла, Языков сцепил пальцы рук на животе.
– Мне всегда казалось, что профессия журналиста требует объективности, честности, непредвзятости, – между тем совсем негромко проговорил хозяин кабинета. – Даже несмотря на независимый статус газеты, репортёр должен придерживаться журналистской этики. Я прочитал ваш последний опус, в котором вы очень живо, интересно, и с изрядной долей язвительности описали процессы, происходящие в области высоких технологий. Тему вы знаете, и я даже не стану укорять вас в откровенном лоббировании интересов одного концерна, коим управляет господин Шульгин. В конце концов, это не страшно. Вы заинтересовываете людей, заставляете их приобретать продукцию «Техноброни». Но именно последняя статья стала настоящим пасквилем, порочащим очень серьёзных людей.
Палец цензора поднялся вверх. Козачёв остался спокоен. Он и так знал, что Мстиславские начали по-тихому воздействовать на строптивых журналистов. Адамчик уже пострадал. Очередь за Иваном. Так чего нервничать? Вопрос в том, какое наказание изберут для него?
– Я всего лишь описал ситуацию, которая ярко иллюстрирует стремление людей за счёт чужих достижений обосноваться на узком рынке бронекостюмов, – пожал плечами Козачёв.
– Каких людей? – прогрохотал Языков, не повышая голос. – Можете назвать фамилии?
– В статье они указаны.
– И всё же я хочу услышать от вас эти имена.
– Извольте, Богдан Семёнович. Это княжич Мамонов, младший сын якутского князя. Он каким-то образом заполучил линейные двигатели, изобретённые Арабеллой Стингрей, и построил экзоскелет, полностью опирающийся на прототип «Арморекса» – американского бронекостюма…
– Стыдно не знать, господин Козачёв, кто был создателем линейных двигателей, – усмехнулся цензор. – Арабелла Стингрей, кстати, недавно получившая подданство Российской Империи, только развила идеи своего отца. Создал линейный двигатели именно он, а не его дочь. Ну да ладно, сейчас это не важно. А чем вам, а точнее – господину Шульгину не угодил княжич Мамонов?
– Дерзкий, неуправляемый молодой человек! – оживился Иван. – Герман Викторович неоднократно выходил на него с предложением продать линейные двигатели, чтобы на их основе создать более современные изделия…
– То есть вы открыто утверждаете, что Шульгин пытался нарушить авторские права? – грохот валунов стал отчётливее.
– Я этого не говорил!
– Как же не говорили, если только что я слышал собственными ушами! Шульгин хотел скопировать изделия фирмы «Мехтроникс» для собственной выгоды!
«А Языков хорошо подготовился к беседе, удивлённо подумал Иван. Знает об американской фирме, знает о Стингреях. Какие ещё сюрпризы я услышу?»
– Я не вникаю в политику «Техноброни», Богдан Семёнович, – журналист стал уходить от прямого ответа. – Речь шла о дерзкой выходке юнца, использовавшего высокотехнологичное изделие в качестве оружия. Или вы не слышали, что произошло на «Северной вилле»?
– Слышал, – прервал его Языков и положил огромные кулаки на стол. – А кто дал вам право даже косвенно намекать на молодого княжича, что это именно он стрелял по людям? Исходя из ваших посылов, умные читатели сразу же подумали на него. Соответственно, были задеты интересы князя Георгия Мамонова, а через него – и главной Семьи Империи.
Языков попытался неуклюже завуалировать фамилию Мстиславских, и даже сам поморщился, поняв, что можно было сказать и открыто, кто есть кто.
– Я никого не хотел обидеть, Богдан Семёнович, – Козачёв пошевелился и сел поудобнее. – Вы вначале говорили о беспристрастности, так я и старался в статье описать проблему высоких технологий, которые одни лица пытаются удержать в собственных руках, а другие хотят использовать их для блага Империи.
– То есть Шульгин, получив в руки линейные двигатели «Арморекса», банально их скопировал бы, и на этой основе создал бы двигатели «Техноброни». Такой шаг повлёк бы за собой укрепление позиций концерна на внутреннем рынке бронекостюмов, – кивнул цензор. – Ловко. Иначе не скажешь. А вся эта возня и шум вокруг княжича Мамонова призвана задавить конкурентов на первичном этапе технологической гонки. В общем, я понял одно: вы поступили неэтично, и даже очень грубо, выставляя уважаемых людей ворами, а господина Шульгина чуть ли святым человеком.
– Да как вы могли такое подумать? – вытаращился на цензора Иван. – Кого я назвал ворами? Ни единого слова, ни единого намёка в той статье не было!
– Молчать! – пристукнул кулаками по столу Языков. – Я могу похоронить вашу профессиональную деятельность лишь одним щелчком пальцев только за то, что вы получаете дополнительный доход за написание лоббирующих деятельность «Техноброни» статей! В них вы довольно резко отзываетесь о продукции «Экзо-Стали» и «Имперских доспехов»! Я не поленился прочитать ваши ранние произведения, в которых явно прослеживается откровенное передёргивание фактов о больших проблемах в изделиях названных корпораций. Это не голословное заявление! Мне пришлось отрывать от дел таких уважаемых людей, как Измайлов Михаил Тимофеевич, представляющего интересы «Экзо-Стали», как смоленский князь Козловский Борис Григорьевич, держащий «Имперские доспехи»! А зачем? Мне больше делать нечего? А затем, что я хотел услышать вторую сторону. И знаете, господин Козачёв? Проблемы существуют, никто не отрицает очевидное. Но не в таких пропорциях, кои вы описали. Это же не игрушку из пластмассы отлить! Я удивлён, как вас ещё по судам не затаскали за клевету! Посему…
Языков внезапно замолчал, как будто переводил дух после долгого спича. Удивительно, что он не кричал, не стучал кулаками по столу. Да, говорил громко, но не пытался давить на эмоции.
– Закрыть уважаемую газету, в которой вы работаете, я мог бы в одну секунду. Достаточно поднять трубку телефона и позвонить вашему редактору, чтобы тот искал новую службу себе и своим сотрудникам, – цензор снова откинулся на спинку кресла. – Но моя работа не состоит в том, чтобы бездумно лишать заработка тех, кто живёт журналистикой или писательством. Моя работа нужна для правильного отражения общественной жизни без перегибов и истерик. Пьесы не должны призывать к неподчинению власти; тексты песен должны нести правильную смысловую нагрузку, а не вызывать дурные ассоциации у молодёжи – основного потребителя музыки. С Глобальными Сетями полегче. У нас есть механизм блокировки непотребного контента. Тем не менее… вы заметили, что информация от зарубежных источников куда-то пропала?
– Нет, – признался Иван. – Она не пропала.
– Вот именно! Наша стратегия не сводится к недопущению инакомыслия. Наоборот, мы даём возможность людям сравнить разные точки зрения! У кого есть мозги в голове – тот всегда разберётся. Но призывы к насилию и свержению действующей власти – увольте! Буду лично резать!
– То есть вы хотите сказать, что вы не такой уж и злой?
– Я всегда с опаской отношусь к людям, утверждающим, что «они не такие». Этакие кокетки, с ума сойти! Как раз они и являются рассадником инакомыслия и бардака в неокрепших умах! Вы знаете, какое прозвище мне дали?
Языков тяжёлым неподвижным взглядом уставился на журналиста, словно примериваясь, с какой стороны начать его есть.
– Цербер, – осторожно ответил Козачёв. Одно дело – не бояться угроз главного цензора, потому что хуже уже не станет, и так голова в петле торчит. Другое – сказать лично в глаза Языкову, как его обзывают в Москве. Кличка – это истинный психотип человека, который он старается прятать за десятками личин-обманок.
– Цербер, – покатал валуны во рту Глава ЦК. – Трёхголовый пёс, охраняющий выход из царства мёртвых. Смысл сего прозвища отражает мою основную работу. Три головы следят за созданием, хранением и потреблением информации. И что будем делать с вами?
– Вопрос риторический? – поинтересовался Козачёв.
– Вы сами можете выбрать себе наказание, – пожал плечами Языков. – Когда мелкий камешек попадает между жерновами, его участь – быть стёртым в пыль. Кем или чем хотите быть вы?
– Продолжать работать по своей профессии, – осторожно попросил Иван. – Я всё осознал.
– И что именно? – проявил любопытство главный цензор.
– Я готов открыто покаяться в печати за свою недальновидность, принести извинения важным людям, и впредь думать, с кем водить дружбу.
– Опровержение уже готово, под ним пойдёт нужная статья, которая сгладит острые углы противоречий между концернами. Вы, Иван Николаевич, талантливый журналист. Вот и попытайтесь создать образ истинных патриотов в лице господ Шульгина, Измайлова, князей Оболенских и Козловских, ну и не забудьте молодого княжича Мамонова. Особенный упор сделаете на его образе. Можете… нет, обязаны с ним встретиться, принести извинения. Не нужно образ патриота страны, кто недавно был награждён иностранной медалью за подвиг, чернить намёками о каких-то нелегальных боях, в которых он участвует. Найдите другой ракурс…
– Я всё понял, – Козачёв с трудом проглотил сухой комок, вставший в горле.
– А раз поняли – идите. Более вас не держу. Надеюсь, через пару-тройку дней увидеть в уважаемой газете правильную статью, – широкая ладонь припечатала «Столицу» громким шлепком.
Из здания Цензурной Комиссии Козачёв выходил в паршивом настроении. Ему никогда не было так гадко, как сегодня. Фактически, он признал своё поражение, мало что не стоял на коленях, выпрашивая «живота, но не смерти». Языков ничего особенного не сделал. Без угроз и ора расставил метки перед Иваном и предложил самому выбирать, на что ориентироваться.
Но больше всего Козачёв недоумевал, почему за одинаковые «прегрешения» Адамчика показательно вышвырнули из Москвы, а его только пожурили. И только в машине дошло, что «Искры» позиционирует себя как независимая газета. А подобный рупор общественности не всем по нраву. Значит, удар был направлен не на Адамчика, а на тех, кто держит издательство в качестве площадки для высказывания личных мнений. «Столица» же давно на поводке цензуры.
«Лучше уж так, чем с „волчьим билетом“ пробовать пробиться даже в самую захудалую редакцию», подумал Козачёв. Быть песчинкой между жерновами всегда неприятно. Но растёртым в порошок – ещё хуже.
Примечание:
[1] Тельфер – подвесное грузоподъёмное устройство с электрическим приводом, обеспечивающим подъём и перемещение груза как по вертикали, так и по горизонтали вдоль двутавровых балок.
Глава 9
Никанор подъехал к знакомому мне дому, аккуратно прижался к краю дороги, заодно посматривая, чтобы кто-то из ребятни не сиганул под колёса. Появление роскошного автомобиля в мещанском районе вызвало у них большой интерес. Дети с любопытными мордашками столпились на тротуаре и с галдежом стали обсуждать, что за зверь посетил их скромный двор.
– Игорь, разберись, – буркнул в гарнитуру Эд, сегодня сидевший на пассажирском кресле. – Яким, Вася – на сопровождение.
Из внедорожника вылезли мои телохранители. Игорь, лениво разминая плечи, подошёл к пацанам и о чём-то стал с ними разговаривать, постепенно оттесняя в сторону. Вася распахнул дверь.
– Дорога свободна, – усмехнулся он.
– Посиди здесь, – обратился я к Дайаане, с любопытством поглядывающей по сторонам. Новые впечатления всегда приносили ей радость. – Я скоро.
Захватив букет роз, я вылез на приятно покалывающий щёки морозец, поправил свободной рукой воротник пальто, поглядел на светящиеся окна квартиры Рудаковых, протяжно вздохнул (как меня встретят?) и направился к подъезду, сопровождаемый сахалярами. Для соблюдения элементарной вежливости показаться на глаза родителям необходимо. Тем более, Януш Сигизмундович курировал меня, когда я находился под опекой Булгаковых. Надеюсь, при матери и отце Илана не станет хлестать меня букетом по морде. Такой экзекуции, по справедливости, не заслужил. Кто же виноват, что наши дороги стали стремительно расходиться?
Первыми в подъезд зашёл Вася. Яким остался со мной, заодно контролируя двор.
– Чисто, – через минуту сказал он, услышав в гарнитуре голос друга. – Можно идти.
Возле двери квартиры Рудаковых я несколько раз глубоко вздохнул, насыщая кровь кислородом, а вернее – успокаивая быстро застучавшее сердце. Давненько я здесь не был, к своему стыду. Обещал приглядывать за Иланой, а сам увлёкся иными делами. Отбросив ненужные рефлексии, нажимаю на кнопку звонка. И дверь тут же распахнулась, явив на пороге стройную девушку с распущенными по плечам волосами. Голубое платье вполне допустимой длины давало возможность оценить гибкую фигурку и ножки.
– Привет, Илана, – я улыбнулся. – Выглядишь на все сто. Это тебе!
– Странствующий рыцарь вернулся, – усмехнулась похорошевшая Илана, пропуская меня в прихожую. – А я уже и забывать стала, как ты выглядишь. Спасибо за розы. Они чудесные.
Я осторожно чмокнул девушку в подставленную ею щеку и затоптался на месте, ожидая, когда бывшая одноклассница закроет дверь. Яким с Василием по моему приказу остались на площадке дожидаться нашего выхода
– Проходи в гостиную, мне ещё надо несколько минут, – Илана усмехнулась и потянула за собой. – Мама! Папа! У нас гость! Господин Волховский собственной персоной!
Прокричав это, она нырнула в соседнюю комнату с букетом, оставив меня наедине с родителями. Я поколебался, но скинул пальто. Несколько минут могут запросто перерасти в угрожающие полчаса. Впрочем, успеем. Вряд ли кто раньше времени в «Алмазный дворик» подъедет.
– Андрей, проходи, не стесняйся, – навстречу мне с кресла поднялся майор Рудаков в домашнем костюме. Положив какую-то очень толстую книгу на кресло, он подошёл ко мне и протянул руку для пожатия.
Я отметил, что бывший куратор назвал меня настоящим именем, а не тем, под каким я учился в Щукинской гимназии. Значит, до сих пор интересуется моей жизнью.
– Здравствуйте, Януш Сигизмундович! Очень приятно снова вас увидеть. Мария Ерофеевна, вы, как всегда, блещете красотой!
– Льстец! – рассмеялась мама Иланы, тоже решившая подойти к нам. – Как ты повзрослел, возмужал, Андрюша! Проходи-проходи! Пока Иланка губы накрасит, глаза подведёт – ещё и чай успеем попить.
– Нет-нет, тётя Маша! Не стоит утруждать себя, – я присел на диван, а майор Рудаков вернулся в своё кресло. Книга перекочевала на журнальный столик.
– Наслышан о твоей награде, – он внимательно посмотрел на меня. – Тебе же ведь нет ещё восемнадцати? Не военнообязанный, не учащийся кадетского училища. Почему ты был привлечён к спасательной операции? Я пробовал выяснить через военное министерство, но меня попросили не совать нос в это дело.
– Спасибо, дядя Януш, что так заботитесь обо мне до сих пор, – искренне поблагодарил я Рудакова. – Отдел «К» не обязан следить за своими подопечными, когда у них появляются родители. Наверное, ваш запрос вызвал подозрение?
– Скорее, недоумение. Но я проявил настойчивость, и меня направили в ГСБ. Ты и в самом деле там числишься кадетом? И к какому отделу приписан?
– А вот это уже служебная тайна, дядя Януш, – улыбнулся я и развёл руками. – Скажу только, что был введён в состав спецгруппы, как пилот ППД.
– Ага… – задумчиво потёр подбородок майор. – Тогда кое-что проясняется. Ну, раз это тайна, то и настаивать не буду. Искренне рад за тебя, Андрей, и за твою награду. Не каждый молодой дворянин из России удосуживался похвалы иностранного правителя.
– Ну, я же не один действовал, – решил поскромничать я. – Там такие волкодавы работали, что мне только оставалось их спину прикрывать.
– Что нисколько не легче, – усмехнулся Рудаков, увидев в моих глазах хитринку. – Как сам поживаешь? Планы на будущее?
– Да нормально всё, дядя Януш, – я пожал плечами. – Весной заканчиваю гимназию. Дальше пока не знаю, куда пойду. Есть пара идей, но всё как-то зыбко.
– Почему? – спросила Мария Ерофеевна, внимательно слушавшая нас и одновременно ловко работая спицами. Два клубка шерсти в плетёной корзинке – белый и серый – подпрыгивали на месте, когда натягивались нитки. – Тебе прямая дорога в университет. Непохоже, чтобы ты готовился прожигать жизнь, имея за спиной очень богатого отца.
– Маша, – укоризненно поглядел на неё Рудаков. – Будь аккуратной в высказываниях.
– Я не обиделся, – спокойно улыбаясь, ответил я. – Семья, конечно, не оставит без денег. Но самому хочется реализовать свой потенциал.
– А в чём ты его видишь? В военной службе или в укреплении Рода?
– Про строящийся завод бронекостюмов слышали?
– Да, что-то такое мои коллеги обсуждают, – подумав ответил Рудаков. – Они уверены, что тот не выдержит конкуренции с такими зубрами, как «Техноброня» и «Экзо-Сталь». Слишком далеко они ушли вперёд в своём развитии. Разве только у владельцев нового завода в загашнике не затаился козырь в виде прорывной технологии.
– Затаился, – улыбнулся я. – Уговорил я отца заняться выпуском экзоскелетов нового поколения с совершенно иной архитектурой.
– Тогда тебе обязательно нужно продолжать учёбу в Политехническом университете, – посмотрела на меня Мария Ерофеевна. – Это ведь гарантированное техническое образование, и оно ближе к твоим амбициям.
Из комнаты выпорхнула Илана, и обдав меня запахом духов, потащила в прихожую.
– Мы уходим! – крикнула она. – Рано не ждите!
– Не беспокойтесь, лично привезу её домой, – сказал я родителям, вставшим, чтобы проводить нас. – И прослежу, чтобы никто не обижал.
– Надеюсь, до этого не дойдёт, – усмехнулся майор, оценивающим взглядом окидывая мою фигуру.
– Доча, не забудь пакет с туфлями, – напомнила заботливая мама и сама же держала его в руках, пока Илана одевалась.
Через несколько минут мы, наконец, вышли из квартиры. Илана с любопытством поглядела на сахаляров и вежливо с ними поздоровалась. Кажется, она впервые осознала, что от прежнего Викентия Волховского ничего не осталось, и сразу притихла. А когда увидела «Фаэтон» и стоявший за ним огромный внедорожник, вообще загрустила. Держась за мою руку, она молча дошла до машины, но всё же улыбнулась, когда Игорь галантно распахнул перед ней дверцу.
Так как Илане пришлось сидеть рядом с Дайааной, девушки уже через пять минут весело чирикали о чём-то своём. Молодая шаманка имела невероятную коммуникабельность, несмотря на внешнюю холодность. А я, особо не вслушиваясь в их разговор, позвонил Арине. Судя по шуму голосов, в «Алмазном дворике» уже довольно весело.
– Почти все собрались, – доложила княжна. – Нескольких ребят нет, и Лида ещё не подъехала. «Скоморохи» и Анжелика уже на месте, немного разогрелись. Спели пару песен. Публика неплохо их приняла.
– Арина, ты скажи ребятам, чтобы они к нашим столикам подходили, – попросил я. – Сначала посидим, шампанского выпьем.
– Хорошо, – согласилась девушка. А потом в её голосе проскользнуло любопытство. – Как там твоя одноклассница? Не сильно сердилась, что ты с ней давно не встречался?
– Не поверишь, даже обрадовалась, – я усмехнулся и заметил, что Илана погрозила мне пальцем. Поняла, что про неё разговор идёт. – Мы скоро будем. Не скучайте.
– Ага. Поторопитесь. О, княжна Булгакова собственной персоной появилась! Всё, пока!
Арина отключилась, а я с видимым облегчением вздохнул. Организация подобных мероприятий, независимо от размаха, требует недюжинной выдержки и напряжения всех сил. Дайаана, к примеру, рассказала мне, как она со «Скоморохами» целый день, пока мы были в Клину, репетировала танец. Казалось бы, обкатанная десятки раз композиция должна сразу же зазвучать в новой аранжировке, но вместо этого парни несколько часов мучались, чтобы отшлифовать музыку. Костя никогда не работал в группе, отчего Рустаму очень многое не нравилось. Но Раух молодец. Настырный парень. Сжав зубы, отрабатывал ошибки, и уже к вечеру студию сотрясали будоражащие душу звуки «шаманской» музыки.
Когда «Фаэтон» свернул на улицу, где находился «Алмазный дворик», Никанор присвистнул. Широкая дорога оказалась перекрыта парочкой внедорожников с гербом Мстиславских на дверцах, а у тротуара посверкивал проблесковыми маячками полицейский «Сатурн». Чуть дальше огромная вереница машин застыла у клуба, залитого светом иллюминации. С противоположной стороны улица тоже оказалась заблокирована полицейским патрулём.
– Кажется, Великая княжна Лидия пожаловала, – предположил я, что было совсем нетрудно.
Навстречу нам выдвинулись двое крепких парней в меховых куртках, но без шапок или кепи. Один из них властно вздёрнул руку вверх, призывая Никанора остановить машину.
– Ну это уже слишком! – проворчал водитель-телохранитель, притормаживая. – Они не видят, кто едет? Да такая тачка единственная в Москве!
– Угомонись, – я на всякий случай разогнал ядро. Беспечность дорого обходится тем, кто уверен в дружелюбности союзников. А с Мстиславскими надо всегда быть начеку. – Останови тачку, но мотор не глуши.
– Надо же, самого виновника торжества не пускают, – хихикнула Дайаана, с любопытством разглядывая «Алмазный дворик», до которого оставалось почти рукой подать.
– Пустят, куда денутся, – я пожал плечами. Правила безопасности для особ императорского Рода никто не отменял. Это мне надо было головой думать, и за Иланой заехать раньше на пару часов.
В окошко постучали. Я услышал, как щёлкнул предохранителем пистолета Игорь. Молодец, бдительности не теряет. Никанор опустил окошко наполовину, и в салон сразу ворвался бодрящий морозец и шум улицы.
– Прошу прощения господа, – проговорил парень, чуть наклонившись, чтобы посмотреть, кто находится внутри машины. – Проезд по этой улице запрещён. Только по особым приглашениям.
– Я княжич Мамонов, – громко говорю в ответ. – Не могу же я сам себе посылать приглашение!
– Одну минуту, – парень выпрямился и прикрыл ладонью левое ухо. Негромко забормотал, потом замер, выслушивая рекомендации. Потом вдруг спросил Никанора: – А что за марка авто?
– «Фаэтон». Американский.
Парень продублировал ответ моего водителя, кивнул.
– Прошу прощения, светлый княжич! Проезжайте, пожалуйста!
Отойдя на пару шагов назад, он подал какой-то знак и оба внедорожника разъехались, освобождая нам проход, достаточный для того, чтобы машина сопровождения и «Фаэтон» проскочили за импровизированный блокпост.
– Значит, кто-то из личников Лиды здесь находится, – прикинул я вслух. – Только они знают, на какой тачке я разъезжаю.
Никанор пробурчал, что даже встать некуда, настолько плотно была забита улица автомобилями разных марок. Он на медленной скорости проехал вдоль тротуара, внимательно поглядывая по сторонам.
– Видишь, свободный пятачок возле входа? – заметил я и тыкнул пальцем. – Давай туда.
И в самом деле, точно напротив «Алмазного дворика», сверкающего, яркого и красивого, обнаружилось местечко, как будто специально оставленное для моего «американца». Будет забавно, если это так на самом деле. Почти два десятка человек, в которых угадывалась охрана императорской внучки, тут же профессионально пододвинулись ближе, но не вмешивались ни во что. Скорее, просто взяли под наблюдение новый объект.
– Уф, приехали, – выдохнул Никанор, остановившись. Заглушил двигатель.
– Не торопись, – сказал я Дайаане, захотевшей открыть дверцу. – Охрана сейчас сама всё сделает. Жаль, с нами Куан не поехал. Вот он бы показал класс, как надо своего хозяина сопровождать.
Мои личники окружили машину, Яким и Вася с обеих сторон распахнули дверцы, и проведя необходимый ритуал появления из салона, мы втроём застыли перед входом во «Дворик», откуда глухо звучала музыка. Это не «Скоморохи» отрабатывали, а обычная музыка из аппаратуры. Чтобы публика не скучала, пока музыканты отдыхают, обычно так и делают.
