Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Похищенные домовые

От Ивана Кулика ушла жена. Забрала новую фуфайку, корову в поводок и отправилась к своей матери, на соседнюю улицу.

Иван при ее сборах стоял на крыльце, беззаботно курил, с ухмылкой посматривая на дородную жену и стельную корову, собиравшихся в поход. А когда они, голова к голове, подошли к воротам, бросил веско, со значением:

– Курица не птица, баба не человек…

Жена во дворе промолчала, а на улице раззявила варежку:

– Ты к этой курице еще на карачках приползешь! Иван презрительно сплюнул и с высокого крыльца показал ей в спину известную фигуру.

Сколько он себя помнил, а перевалило ему уже за сорок пять, и лет сорок он себя натурально осознавал, за ним не водилось такого способа передвижения, как на карачках. В сопливом детстве, конечно, а сейчас ни-ни.

Он мог напиться вдрызг, до бесчувствия, но тем не менее всегда шел домой на своих двоих, пусть выписывал по дороге замысловатые вензеля, но законно был на своих двоих.

И потому угроза второй половины карачками была для него пустым звуком. Так что она могла ждать его в такой позе еще лет сто и в конечном результате остаться при своих интересах.

Иван был мужик толковый, на работу спорый. Мог сруб срубить крестовый, печь выложить на старинный фасон, починить швейную машину или часы с давно подохшей кукушкой, выхолостить кабанчика и еще уйму других дел. Которые он хоть считал пустяшными, не мужской руки, тем не менее, когда доводилось их выполнять, делал не тяп-ляп, а на совесть и обязательно со свойственным только ему куражом. Лихой мужик в деле был, с изюминкой.

Лишь скрылись в проулке виляющий зад жены и безразлично болтающийся хвост коровы, Иван принялся ретиво хозяйствовать. Назавтра была суббота, банный день, первым делом загодя натаскал в баню воды и дров. В доме вымыл добрый гектар полов, удивляясь, что когда-то отгрохал хоромы чуть меньше крейсера, на котором служил в юности. В завершение, под вечер, сварил на неделю в огромном чугуне, больше похожем на чан, наваристых щей и, напившись крепкого чаю из крутобокого дедовского самовара, плюхнулся расслабленно на диван с охапкой цветных журналов. Ничуть не страдая от одиночества.

К чтению пристрастился недавно, из-за чего и вышла с женой Валькой буза не на жизнь, а на смерть. Вернее не из-за чтения, а из-за содержания прочитанного.

А все началось с чего. Стали у Ивана слабеть глаза, прописал ему доктор очки. Иван пришел домой, стал критически, с недовольством и вздохами, рассматривать их. Тут жена Валька возьми да брякни без ума:

– Что на них, как мартышка, лупишься, надень да прочти что-нибудь, если читать не разучился, сразу поймешь, как они тебе, может, как корове седло, ни уму, ни зрению.

Иван послушался совета, напялил на свой хрящеватый, битый нос очки в роговой оправе, взял с подоконника забытый дочерью-студенткой журнал и, морща нос с непривычки, забубнил по слогам название – «Красные дни».

Открыл страницу, где буквы помельче, и забухал коряво:

– И ложь оставалась ложью, и правда становилась правдой…

Буква за буквой, слово за словом, и захлестнули цепко Ивана строчки о крутой, жестокой, но завидно красивой судьбе лихого донского казака Филиппа Миронова. До третьих петухов сидел на кухне у припечья, смолил папиросу за папиросой и, читая, скорбно вздыхал. На работу пошел – очки и журнал под смешливый взгляд жены в сумку, в которой полдник носил, как святыню, уложил. В обед мужики в столярке домином стучат, а он уши ладонями захлопнул, губами кисло шлепает.

Чудно столярам, бригадир в очках, да еще читает. Умора, да и только.

И к тому, что с чьего-то занозистого языка профессором Утятиным прозвали, отнесся наплевательски. Только ответил, кривя сизые губы:

– Ты хоть горшком меня прозови, токмо в печь не ставь.

Журнал «Роман-газета» с продолжением оказался.

Иван сходил в библиотеку и только расстроился: там на него очередь больше, чем за бесталонной колбасой в магазине. Тогда под вечер, не говоря жене ни слова, все равно не поймет, выкатил из сарая старенький «Иж» с коляской и затарахтел в сторону города, благо бешеной собаке сто километров не крюк. Вернулся за полночь, замерзший, как цуцик, а посинелые губы в блаженной улыбке застыли.

Жена спросонья на него, ознобисто выплясывающего у порога, глазами лупала, лупала, а когда Иван, что собака с костью, с журналом в зубах на гретую печь юркнул, завыла не хуже пожарной сирены:

– Ты куда, скаженный, на своем драндулете мыкался, где, обормот, до трех часов ночи колобродил, что седина в бороду, бес в ребро…

– Дура, – окрысился Иван с печи, – к Ленке в институт за журналом ездил.

– Ты что, белены объелся, сто верст обормоту не крюк, – начала помаленьку выходить она из столбнячного состояния.

– Для моряков это пыль, – влезая в очки, как послушная лошадь в оглобли, буркнул в оправдание Иван и уткнулся в журнал.

– Тебе к доктору надо, – присоветовала сухо Валька.

– Был! Вот очки прописал, – зачитываясь, нехотя отбрехался Ванька.

– Тебе не глаза, мозги править надо, кому расскажи, смехом до мочи изойдут, в город, на проклятой моциклетке, ой, умора, – продолжала распаляться она.

– Чеши про свой курятник досматривать, – психанул озлобленный Иван, – подымай парус, – кивнул он на широкую сорочку благоверной, – и шустро дуй в гавань, курс прежний.

Жена задрала выше колен ночнушку и накручивая, как для соблазну, задом нехотя поплыла в спальню.

– Так-то будет лучше, – вздохнув, прогудел Иван и завороженно уткнулся в журнал.

И еще две ночи кряду не сомкнул глаз. А когда в конце романа в тюремном дворе вжикнула предательская пуля и упал замертво зачинатель легендарной Первой конной Филипп Миронов, сердечный человек и башковитый полководец, перед Иваном свет померк…

Супружина, увидев остекленелые, как у мертвого карася, глаза мужа-грамотея, с испугу, в кои веки добровольно, поллитровку на стол поставила:

– Трескай, может читать бросишь!

Иван удивленным ужом с печи соскользнул и без лишних вопросов полнехоньким стаканом освежился. А паскудное недовольство все змеюкой сжимало сердце.

Постоял, потер ладонью под рубахой волосатую грудь, разгоняя по телу живительное тепло, присмолил от уголька с печи цигарку и с выдохом ехидно процедил:

– А Ворошилов-то ловкач, подпевала со стажем… Валька, ни сном ни духом не зная, о чем таком вычитал в журнале муженек, безразлично встряла:

– Тебе че, Ворошилов пупок укусил, что ты над ним погаными словами измываешься?

Иван от неожиданного заступничества половины на момент стушевался и принялся потухшим голосом лепетать о том, что, может, по чьей-либо ошибке Иванова деда, командира полка в тридцатом на десять лет в Тмутаракань затуркали и там кончали. Но вдруг, ни с того ни с сего, зло вспыхнул лицом и загремел с яростью:

– Я-то, чабан, своим сермяжным умишком никак дотумкаться не могу, прям невдомек, с какой-такой радости моя благоверная за Ворошилова когти выпустила, а, оказывается, вон где собака зарыта…

– И где же собака зарыта? – прежним равнодушным тоном, но со смешливым лицом полюбопытствовала Валька.

У Ивана от огромных, со сливу, глазищ узкие щели огненных бойниц остались, поднеси пучок соломы, в момент вспыхнет:

– Понятно твое кулацкое нутро, – сверля жену глазами, зло кричал он, – Ворошилов-то партеец…

– Ну и что?

– Гну, – наступая на супругу, распалялся он. – Когда я у берегов Кубы месяц безвылазно в торпедном отсеке мариновался, ты тут с кем шуры-муры гоняла? С партейцем Васей али подзабыла? – наполняя граненый стакан водкой, сквозь стиснутые зубы ехидно цедил он.

Жена, распялив в тягучем зевке рот, вяло отмахнулась, как от надоедливой мухи:

– Мели, Емеля! А при чем здесь партейцы?

– И как же ты рыженького да пузатенького балабола инструктора подзабыла, а?.. – кривя лицо, допытывался с прежним ехидством он.

– Чего это я позабыла, – прыская со смеху, ответила жена, – даже очень хорошо помню. Прислал, значит, ты мне письмо, где с гонором сообщаешь, что вот уже почти месяц спишь с какой-то торпедой. Я девка глупая была, спервоначалу в слезу вдарилась, а как же мой милок Ванечка нашел какую-то иностранную лахудру по имени Торпеда и занимается с ней любовью, вот тогда и подвернулся мне под руку толстенький инструктор Васечка.

Иван залпом опорожнил стакан и с громким стуком поставил его на стол:

– Так вот где собака зарыта. Клемент, значит, партеец, и твой рыжий хахаль того же поля ягодка, вот и раскрылась твоя неуемная сущность.

– Дурак ты, Иван, читал бы лучше про «Красную Шапочку», коль в серьезных книжках ни бельмеса, – психанула и Валька.

У Ивана недобро желваки под небритой кожей перекатились.

Жена, ученая горьким опытом, шомором с лавки скинулась и в дверь спальни попятилась.

– Я дурак, а Васенька, значится, умненький, – свирепел Иван. – Да катись ты к своему недомерку! – кричал он, все более распаляясь.

Жена шустро напялила юбку, сорвала с гвоздя новую фуфайку и в тапочках, пятясь к двери, как заведенная, талдычила:

– Ты что, Вань, ополоумел, ты что как с цепи сорвался…

И уже в открытую входную дверь высказала ему все, что о нем думала:

– Ты что, в детстве головкой с печки падал, заладил: «Ворошилов, Буденный», они-то пожили в свое удовольствие, на таких дураков, как ты, чихая с вышки без передышки. Чего щас-то расхорохорился, чего ж пять лет назад в тряпочку сопел. Свободу почувствовал, вам еще энта свобода и демократия выйдет боком, помяните мое слово. Вспомните еще и Буденного, и Ворошилова, и Брежнева, да уж повернуть будет невозможно.

Да так за собой перед оторопевшим Иваном входной дверью саданула, что будильник с навесной полки солидно брякнулся и задребезжал, как полоумный. Истеричный звонок будильника как отрезвил Ивана, и он понуро пошел провожать жену с коровой.

Три дня Иван жил без жены, кум королю, солнцу брат. Никаких тебе бабьих хлопот, никаких скандалов по пустякам, не жизнь, а малина.

Читай вольготно, сколько душе угодно, и никаких споров о партейцах тебе.

В такой роскошной жизни приволок Иван из библиотеки кипу разных журналов. И принялся азартно читать, а под конец просто листать. Смотря разные картинки.

В одном из журналов наткнулся на копию обнаженной Вальки. Ванька ту картинку без зазрения совести из журнала выдрал и кнопочкой к стене над кроватью прилепил. Днем ничего, а ночами в снах стала являться, такой, как на картинке. Маялся Иван ночами, встанет мокрый среди ночи и смолит папироску за папироской. За неделю с лица спал, вот довела проклятая картинка.

А тут беда за бедой нахлынула, как проклял кто-то.

Первым подох поросенок, за ним сукотная ярка, по чужим дворам разбрелись куры да гуси. В общем, куда ни кинь, все Ивану клин. Весь изнервничался.

А тут как-то зашел за папиросами в сельмаг, да и прикупил к ним литр водки. Горе квасом не залечишь!

Пришел домой, врубил телевизор, там депутаты рубахи друг другу рвут, каждый доказать хочет, как лучше жить. Иван плюнул в сердцах и переключил на другой канал – там президент золотые горы обещает, а в противном случае кричит: «Под поезд лягу». Ивану стало жалко поезд, и он выключил балаболку. Понял только одно: пора выпить за такую чудесную жизнь. Вышел на улицу в поисках напарника, с кем задушевной беседой взбаламученное сердце разрядить.

Смотрит, дед-шабер через дорогу к колонке с пустым ведром шкандыбает. Иван лихо свистнул. Обернулся старик, Иван по кадыку пальцем щелкнул и на свой дом указал.

Глухой старик, как тетерев, но зоркий, как сокол. Поставил чинно пустое ведро на край обочины и прытко в направлении Иванового двора пошкандыбал.

Только чинно расселись за столом, Иван стал сало нарезать, как прикатилась дедова старуха с чилиговым веником и давай охаживать старика:

– Я те куды отправила, за водой, а ты, басурман, куды приперся?

Иван еле утихомирил бабку.

– Горе у меня, тетка Маша, горе, понимаешь, поросенок издох и ярка вместе с им, вот за их упокой и решили выпить, – канючил он.

Бабка угомонилась и присела на краешек лавки.

Выпили по одной, закусили. Иван налил по второй.

– После первой всегда идет вторая, – сказал и почокался со стоящими.

Бабка выпила и начала говорить тайным шепотом:

– Это все Валька изделала, за то, что ты ее из дому турнул, она у тебя домовых и забрала.

Иван криво поморщился. Дед, как слыша, кивал головой.

– Чаво морщишься, – возмущенно вспыхнула на Ивана бабка, – Федьку Кочергу не помнишь, женка от ево ушла, так через месяц у ево ногу отрезали, говорят, ханхрена, какая к черту ханхрена, она сама Гальке-вертолету сказала: «Посмотрим, как он без домовых-то поживет?» – и бабка торопливо закрестилась.

Иван уже захмелел и соглашательски покивал головой, чтоб угодить скандальной старухе. И бабка начала рассказывать еще уйму других историй, так или иначе связанных с домовыми. У Ивана голова пошла кругом, и он начал верить в домовых.

Но тут очухался глухой дед и сразу начал возмущаться о плохой пенсии.

– Разе в советское время такое было, штоб люди в мусорках куски подбирали, а, ответь мне, – пристал он к Ивану.

– Дед, ты же сам в советское время семнадцать лет отсидел, а сейчас хвалишь советскую власть, как такое может быть? – крикнул старику через стол Иван.

– Я за свое сидел, и все сидели за свое, а щас все кричать, ды я сидел али мой папа ни за што, все за свое сидели, правда, сроки большие были, а так все получали свое.

– А энтую, как там ее, Задворскую-Надворскую, – крикнула бабка.

– Во-во, Наводворскую я бы сшас сам расстрелял, – возмущался старик, размахивая рукой, – власть ее кормила, поила, выучила, а она, когда стала разумной, давай энту родную власть обсирать, – разошелся в крик дед. – Сталина на нее нетуть.

– Айда домой, айда, – торопливо залопотала старуха, загребая старого в охапку, – а то еще на семнадцать лет угодишь. – И уже из дверей крикнула Ваньке: – Поверь, без домовых твой двор пойдет прахом, – потолкала деда во двор.

– Куфайку новую забрала, – забубнил Иван бабе вслед, словно та могла услышать его. – Вот с куфайкой она домовых и умыкнула, – пришел Иван к окончательному выводу – внепременности с куфайкой.

И заплакал.

Вернулась бабка Маша, забрала свой веник, Иван ее за широкую юбку ухватил:

– А какие они, домовые, а-а?

Старуха почмокала обескровленными губами и залопотала певуче, как при покойнике:

– Махонькие, ну прям тобе котята.

Поправила концы головного платка и более строго закончила:

– Без домовых, Иван, поверь старой на слово, ни в одном хозяйстве достатку вовек не будет, поверь сведущему человеку.

Иван зарыдал в голос, уронив голову на стол.

Старая махнула на него веником и пошла восвояси.

На столе, ни с того ни с сего, заверещал будильник. Иван поднял голову от стола, долго и тупо смотрел на него:

– Че, урод, разверещался, как с Валькой домовых упускать, так ты – нате вам, пожалусто, а как…

Иван потерял нить рассуждения и, обреченно махнув на будильник рукой, пошатываясь, направился в переднюю комнату. Там долго сидел на диване, обхватив буйну голову руками, затем взгляд его упал на сейф с ружьем. Он встал, долго не мог открыть его. Когда открыл, то достал из него двуствольное разобранное ружье. Затем собрал, еще раз невесть для чего подул в порожние стволы, и, закинув ремень на плечо, решительно направился на улицу.

В соседнем дворе визжала до хрипоты бабка Маша, дед горланил песню: «Хазбулат удалой, дам коня, дам седло…»

Были слышны удары веника по старику, на что старик сменил песню:

– «Генерал аншеф ему отпуск дал…»

Бабка, завидев Ивана с ружьем на плече, запричитала:

– Ты куды, обалдуй, с ружжом направился-то, ты што, непутевый, удумал-то, – дребезжала она, грозя Ивану веником.

– Домовых возвращать, – хмыкнул пьяно Иван и пошел за калитку.

По дороге в расхлябанной телеге ехал вдрызг пьяный егерь Рафкат Садыков, поминутно чмокая на кобылу тонкими губами. Завидев шагающего Ивана с ружьем, натянул резко вожжи, падая на спину.

Спросил, неуклюже слезая с телеги:

– Твой куда с ружьей пошел? – и икнул.

– Вас, егерей, отстреливать, больно много вас развелось, почти как начальников.

– Не имеешь таких правов, – возмутился искренне Садыков, – и опять икнул.

Выбежала бабка Маша и метнулась с причитаниями к Ивану:

– Не бери греха на душу, нет никаких домовых, по-шутковала я, а ты сразу за ружжо, не балда ли, всякой брехне верить, и прям как из ума выжила, с кем пошутила, – и старуха сокрушенно всплеснула руками по юбке.

– Есть домовые, – убежденно топнул ногой Иван и едва не упал.

– Дурню хоть кол на голове теши, он все равно скажет есть, – окрысилась старуха, стараясь вырвать у Ивана ружье.

– Че ты лезешь? – отпихивая старуху, недоуменно спросил Иван. – Оно все равно не заряжено.

– Какой домовой? – заинтересовался Садыков, доставая с передка телеги бутылку самогонки.

Иван начал бабкин пересказ, вставляя подохшего поросенка и Валькину куфайку.

– Понимаешь, – теребил он Садыкова за рукав, – они махонькие, но они-то жили у меня, а значит они мои, и нечего их хватать всяким Валькам, они мои.

– Значит, моя Файка тожа уперла томовых в одияле, то-то я смотрю, у меня пиджачок сохарелся, а суседка ховорит, курить ф пастели надо меньше, а енто, оказывается, фее финофата Файка, я чичас к ней поеду и заперу сфоих томовых, – заклинило на домовых и егеря Садыкова.

– Да делайте вы што хотите, – психанула бабка и отправилась за пустым ведром к колонке, бурча по дороге: – Ну, пьянь, ну, обормоты, худшее робят…

Они выпили предложенную Садыковым бутылку прямо из горлышка, каждый занюхал своим рукавом пиджака, и мирно разошлись, каждый за своими домовыми.

В дом к теще Иван зашел без стука, как в егерскую, с ружьем на плече.

Теща, сухопарая баба, с самозабвением месила тесто в квашнице на лавке у стола. Валька стояла у печи и, отворачивая лицо, подкладывала березовые чурки в ненасытный зев печи. Обе были заняты стряпней. Здоровый рыжий котяра заискивающе крутился под ногами у тещи. Мирная обстановка господствовала в доме на берегу оврага.

– Здоровенки булы, – поздоровался Иван разухабисто, весело.

Обе удивленно и испуганно обернулись на его слова.

– Ты какого приперся-то? – вместо «здравствуйте» сухо отчекрыжила половина.

– Домовых возвертай, – решил он брать быка за рога, – а то поросенок издох, – и Иван как назло забыл, что он еще хотел сказать Вальке обидное.

– А черта с рогами тебе не надо? – вытаскивая руки в тесте из деревянной кадушечки, взвизгнула очухавшаяся теща.

– То, что у вас такого добра хватает, я знаю, но возвертайте подобру моих домовых, – стукая прикладом ружья об пол, как можно строже сказал он, – а то ведь шутки закончились, – и потряс ружьем.

– Стреляй, милок кучерявый, – и Валька нахраписто шагнула на мужа.

– Ты брось, брось, – более миролюбиво утихомиривал жену Иван. – Оно к тому же и не заряжено, и отставил ружье в угол возле лавки. – А домовых вы мне возверните, – уже упрашивающим тоном попросил он.

– А че их искать-то, вон они в подполье, – запела ожившая от страха теща и подмигнула дочери, – Валька, как заявилась, так туды их спрятала, от греха, говорит, подальше, Иван-то, говорит, все захапал, а мне хоть домовые достанутся. И конфет им еще дала, – скрючила теща умильное лицо.

Иван, не разуваясь, протопал к крышке лаза в подполье и, открыв его, погрозил теще пальцем:

– Ну, ежели объегорила, то ховайся, зашибу.

Когда начал спускаться по крутой лестнице, попросил Вальку:

– Ты хоть бы огня какого дала, темно, как у негра в попе.

– И везде ты, Ваня, побывал, – съязвила Валька, подавая фонарик.

Теща захлопнула крышку лаза и хотела поставить на него флягу с водой.

– Помоги, что ли, чаво стоишь? – прикрикнула она на дочь. Вдвоем и справились.

Иван какое-то время настырно торкался в доски лаза, кроя жену и тещю отборной матерной бранью, затем подозрительно затих. Только послышался стук передвигаемых стеклянных банок. А затем его восторженный басок:

– Ну и славная у тебя медовуха, мать, сама в рот льется, и закусить добра хватает, – и тут же громко за горланил: «Врагу не сдаеться наш гордый варяг, врагу ни за что не сдается…»

Теща испуганно хлопнула себя по худым бедрам и запальчиво закричала ему:

– Паразит непутевый, вот пустила козла в огород, – и все суматошно нахлопывала себя по бедрам. – Ты брось лакать-то, я ведь на седьмое ноября приготовила, вот паразит, чтоб вы провалились со своими домовыми. – И начала одна оттаскивать флягу с люка лаза.

Ванька все горланил песню, но вылезать, несмотря на все уговоры и увещевания тещи, отказывался. Она уж тогда подключила дочь:

– Уговори своего беспутного, что домовые у тебя спрятаны в сарае, и ты ему счас их вернешь, только пущай вылезает с погреба, пока там все не переколотил, ну, навязались на мою голову…

Ванька после долгих уговоров все же вылез с трехлитровой банкой медовухи в обнимку и башкой в паутине. Теща было кинулась отнимать свое хмельное, но это оказалось бесполезным делом. Легче было кота научить разговаривать, чем отнять у зятя алкоголь. Только облилась вся медовухой.

– Ох, дура я, дура, – тонко причитала она, беспомощно смотря на дочь, – давайте собирайтесь и у себя дома шукайте домовых, приедет Галька с мужем, чем я их угощать буду? – вопрошающе допытывалась у зятя Ивана.

– Молоком, – хохотнул Иван, усаживаясь возле окна на лавку и пригубливая из банки, – хоть бы стакан дали, – укорил он женщин, глядя в вечернее окно.

– Счас и стакан, и домовых, – равнодушно отбрехалась Валька.

– А че сюда Садыков приехал? – тычась носом в стекло, спросил Ванька, – и лошадь уже распряг.

Валька тоже прильнула к окну и через минуту ехидным голоском пропищала:

– Допился, забулдыга, свою корову от лошади отличить не в силах.

– Ступайте, ступайте оба до свово дому, – стала агрессивно выпроваживать их шибко радушная теща, – хватит людей-то смешить, все домовых ищут…

– Это мысль, – разом отрезвев, поддержал тещину идею Ванька, – пошли, Валь, домой. Я даю тебе крест, – и он перекрестился, – читать брошу, честное слово.

– А пить?

– И пить!

– Тогда оставь банку, и пошли, – обувая материны галоши, устало согласилась Валька.

– Идитя, идитя, – обрадовалась теща, забирая у зятя банку, – только свою пукалку не забудь.

– А ты из нее соседей стрелять будешь, – заржал Иван, закидывая ружье на плечо.

На улице прошел небольшой дождик, и было свежо, и чувствительно пахло ожившей зеленью. Ваньке дышалось легко и радостно.

– А ты домовых-то забрала? – спросил он жену.

– Успокойся, забрала, – шагая с коровой впереди, ответила равнодушно жена.

– А то эта злыдня враз присвоит, скажет, что мои.

– Да зачем они ей, у нее самой их прорва, – оборачиваясь к мужу лицом, улыбнулась жена.

Вышли на дорогу к дому.

Слева затарахтела таратайка.

Повозкой правила садыковская жена Фая. Сам Рафкат полулежал позади бистарки с обнаженной ногой на кипе одеял. Вторая нога в сапоге свисала вольно с брички. Рядом сидел малай лет двенадцати с гармоникой в обнимку.

– Здравстфай, Ифан, – пьяно помахал Рафкат рукой.

– Привет, Рафкат! Бричка остановилась.

– Что с ногой-то? – поинтересовался, подходя, Иван.

– Понимаш, его сестра, – он указал рукой на жену Фаю, – сказал, што томовые живут на подловка, вот я полез, а лестница поломался и вот, – указал он на ногу, – поломал, наверно. А Файка сказал, што я пит не буду, и томовой и он всегда со мной будет. – А как твоя?

Иван головой указал на Вальку и подмигнул Садыкову.

Лошадь тронулась, Садыков опять упал на спину.

– Пошли, что ли, – дернула жена Ивана за рукав.

– Пошли, – согласился Иван. – А мой дед прав был.

– В чем?

– Что в патифоне люди есть. Ведь играет кто-то.

– Играет, – согласилась Валя, открывая плечом калитку во двор.