Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Цыганский поросенок

Вы что, не знаете цыганского поросенка? Так вы много потеряли в своей жизни. Его в станице Заливной любая собака знает. Цыганский поросенок – это вам не фунт изюма, это собственность казачьего хутора и его гордость. Так сказать, его отличительная марка по фамилии Крендель.

Дед Миша Крендель – казак до мозга костей. Его род еще во времена Петра I бунтовал и сеял смуту и вообще мракобесил напропалую. Бунтарский характер и у самого Кренделя. Да вот хотя бы сегодня с утра, ну, попей чайку и ступай по хозяйству. Делов-то куча, невпроворот. Крендель вместо порядочного занятия принялся с телевизором ругаться. Телевизор его не слушает, лопочет свое и баста, а Крендель все ему наперекор возражает и плюется в экран похмельной слюной. Плевался, пока жена, бабка Софья, не разоралась.

– Ну что за мужик мне неладящий достался. С утра с телевизором ругаться, весь день на поллитру собират, нажраться никак не могет, – и в том же духе пошпарила суженого честить.

А тому хоть бы хны. Надел набекрень свою казачью фуражку, с которой не расставался, кажется, с колыбели, подпоясал ремешком выпущенную на волю рубашку и, обув ношеные-переношеные офицерские сапоги, обильно испещренные союзками, почапал на майдан, к месту встречи истых казаков. Таких же, как и он сам.

Увидев деда Кренделя через плетень, заблажил соседский малай:

– Дед Щукарь горилку пить пошел о-го-го, – со смехом крикнул он и показал Кренделю кончик языка.

Крендель шутливо застучал палкой по плетню:

– Ах, я тебя, сорванец, сейчас, – и сделал вид, что перелезает через плетень.

Мальчишка испуганно убежал за дом. Крендель, похихикивая, надел висевший на плетне старенький пиджачок и еще раз, для острастки, погрозил на соседский дом клюкой:

– Ну я тебя, Митька, внепременности высеку как Сидорову козу. За твой поганый язык. Вот Турчонок.

Крендель и взаправду был похож на деда Щукаря. Росточком – метр с кепкой и щуплый, как велосипед. А гонора целая арба с тележкой. Из-за этого казачьего гонора все у него в жизни шло наперекосяк. Все не по-людски. И трудно было поверить, глядя на потешного Кренделя, что его прапрадед водил на турок сотню и горлопанил на сходе. От воинственной родни Кренделю достался только клоунский гонор да память о величии предков.

Когда Крендель ступил на майдан, там уже гуртовались трое пожилых казаков. Или, как называла их его супружина, – бражников. Все они маялись вчерашним перепоем и потому говорили друг с другом вяло, нехотя. Но Кренделя встретили достойно.

– Що, казаченько, головка после вчерашней горилки бо-бо? – гоготнули они, ручкаясь с Кренделем.

– Здорово, станичники, – откозырял он им.

Стали вместе ломать голову насчет поллитры первача. Когда это дело обмозговали, то отправили гонца по намеченному адресу. Сами присели на корточки в кустах дожидаться засланного казака и точили лясы про жизнь.

– Живем, як москали, никакого тебе просвета в жисти, одна маета, – посетовал равнодушно Плужник.

– А все отчего, – подхватил Сурков и сам же ответил, – оттого, что в нас нет жилки единения. Вон за границей, что не по ним, махом затуркают, где Макар телят не пас, а мы, – и он обреченно махнул рукой.

Вернулся с бутылкой первача Чижов и, ставя ее в круг друзей, обрадовал убито:

– Все, Зайчиха обрубила хвост, пока, говорит, долг не вернете, ни грамма не получите.

– А долгов-то сколько? – поинтересовались в голос дружно Крендель с Плужником. – Чай, рублев триста будет?

– Пятьсот не хочешь, – кривя морду, пискляво ответил Чижов.

– Это откель столько? – изумились казаки и удивленно посмотрели друг на друга.

– От наших глоток, – вздохнул Чижов и принялся разливать первач по пластмассовым стаканчикам.

– Да, Горбач уделал нас, – зло процедил сквозь зубы Плужник, – виноградники вырубил, а теперь ходи по станице, за рюмочку кланяйся, своих-то лишились из-за умнющей лысой головы.

– Все они одного поля ягодки, дай только до власти дорваться, а там насулят с три короба, – в тон поддакнул Крендель. – Миллионщиков из ворья наделали и бахвалятся по всему миру, вон, мол, мы какие богачи, а обездоленных глаза не видят. А нам, видишь ли, казачество дали, а что к казачеству имеем, один пшик, виноградники и те повырубали. Одного не поймут золотые головы, что казак, как был, так и остался казаком, во все времена и при любых правителях.

– Сталина на тебя нет, он бы тебе всю политику по полочкам разложил, все бы сразу ясным стало, – перебил разглагольствующего друга Чижов. – Вот ответь мне, брат ученый, почему овца ходит кругляшками, а корова блинами, – и посмотрел на него со смехом, прищурившись. И тут же сам ответил под общий хохот товарищей.

– В дерьме не разбираешься, а еще в политику лезешь. Лучше думай, как нам гроши отдать, – подавая стаканчики казакам, уел он Кренделя.

– Душа, примешь? Не приму. Тогда подвинься, не то оболью, – Плужник, вытаращив глаза, под такую лихую шутку, принял стаканчик.

– Три рубля не деньги, – с такой короткой наплевательской присказкой последовал за ним Чиж.

Когда все выпили, то начали чесать затылки: «Где все же достать денег, на отдачу?»

Сурков, пожевав кончик висячих усов, высказал предположение:

– А что, если продать цыганам что-нибудь.

– Тебя, например, – съязвил Чиж.

Крендель, перематывая портянку, брякнул бездумно:

– А я только хрюкать умею.

Сурков внимательно посмотрел на вошкающегося Кренделя, потом на Плужника.

– А ну-ка покажи, – как-то загадочно попросил Плужник.

Крендель, хмыкнув, встал, притопнул, умащивая сапог на ноге и, не понимая, зачем нужно казакам его хрюканье, принялся воодушевленно повизгивать и похрюкивать, ну в точности, как голодный поросенок.

Казаки восторженно захлопали в ладоши.

– Ну, мастер, ну, специалист, – нахваливали они дружно Кренделя. – Похоже один к одному.

– Остается одна загвоздка, как цыган объегорить, чтоб подвоха не заметили, – заскреб седую голову Плужник.

До Кренделя только дошло, что его хрюканье имеет реальную цену. Допили остатки и стали коллективно ломать голову, как ловчее обдурить дотошных цыган.

Цыганский табор стоял за станицей, у реки. Стоял уже почти полгода, досаждая станичникам гаданием и постоянной кражей живности с подворья. Но, как говорится, не пойман – не вор. Но провести цыган еще никому не удавалось.

И Чиж начал рисовать простенький рисунок своей обдуриловки.

Мь, значит, сажаем Кренделя в мешок, и он начинает в нем неистово хрюкать. Мы тащим этот мешок цыганам и предлагаем им купить его, вернее, хряка, который в нем сидит.

– Только за тыщу рублей, – хорохористо крикнул Крендель, заразившись предстоящим обманом надоевших всем цыган.

– Это козе понятно, не задарма же хряка отдавать, – согласился Плужник и тут же скомандовал Суркову:

– Ты дуй за большим мешком, а Зайчихе скажи, сегодня отдадим деньгами, пусть даст еще одну, не дурить же нам на похмельную голову, – наставлял он Чижа.

– А меня цыгане не отдубасят, когда откроется обман? – робко спросил Плужника хмельной Крендель.

– Мы вот как сделаем, – взялся открывать свой замысел седой аферист. – Как принесем тебя в табор, я пну по мешку, а ты начинай хрюкать, затем, когда цыгане расплатятся, я развяжу мешок, скажу, что мешок я забираю, и вытряхну тебя из его, а ты ноги в руки и тикай. И мы утикем с деньгами.

– Да, хорошо было на бумаге, да забыли про овраги, – вздохнул невесело Крендель, выслушав задорный рассказ Плужника о побеге. – А коль догонят, – упрямо талдычил он разумнику другу.

Плужник занервничал:

– Ну и что с того, что отдубасят разок, а деньги все равно не отдадим. Зато в кои-то веки цыган нагреем, – мечтательно подытожил он заключительную часть своей аферы. – А ты раньше смерти не умирай, а то, смотрю, загодя полные штаны наложил. И какой ты казак, если из этой передряги не битым выйдешь, – успокоил он Кренделя.

– Дело-то аховое, – пожал плечами Крендель. Вернулись казаки, и все расселись в кружок на траве.

– Ну, как говорится, с Богом, – поднял Плужник сто почку.

Все согласно тряхнули седыми головами. Затем Крендель, кряхтя, залез в мешок, и они тронулись околицей к реке. Не переставая шутить по дороге:

– А что если они его в мешке зарежут?

– Мне за мешок бабка голову оторвет.

– Лишь бы в котел в мешке варить не бросили.

Крендель в мешке себя чувствовал неуютно, но по тому что его положили на землю и загалдели, он понял, что пришли к месту жительства цыган, в табор.

Когда Плужник пхнул его под ребра, он завизжал и захрюкал, как заправский поросенок. Плужник же принялся цыганок неистово убеждать.

– Берите, не прогадаете, по сходной цене уступаю, так похмелиться смертельно треба. Сам бы съел, да про давать надо. – Он долго всякими красивыми словами уламывал цыганских баб, не подпуская их к мешку.

Наконец-то сторговались за семьсот рублей.

– Где вы такую цену видели? – брызгал он возмущенной слюной на столпившихся вокруг мешка цыганок. – Это же почти задарма, и воровать не надо, добро вольно отдаю. Вот если бы с похмелья не болел, я вам его за десять тысяч не уступил бы. Болею, потому от сердца отрываю. Последним куском, так сказать, делюсь.

Цыганки загалдели и стали возбужденно наседать на Плужника:

– Покажи-ка, может, он хворый какой?

– А ты что, скотина-доктор?

– Ромалы, да неужели вы думаете, что я вам больного хряка принесу. Будь он таким, я бы его собакам скормил, а не добрым людям продавал, что, я зверь какой-то.

И убедил, прохвост, цыганок. А их человек двадцать собралось. Цыганская ребятня все пыталась потрогать поросенка. Но Чиж и Сурок были начеку и в корне пресекали такое панибратское отношение к их поросенку. Шугали малаев.

Когда бабы рассчитались, Плужник твердо заявил:

– А мешок я с собой заберу, мне траву в нем носить надо, не то бабка моя меня убьет за его. – И они, развязав мешок, стали вытряхивать из него хрюкающего Крен деля. Как только подставной хряк Крендель вывалился из мешка, тут произошло то, что и должно было произойти с любыми бабами, русские они или цыганки, не в нации дело. Бабы, они и в Африке бабы.

Очухавшись, налетели они возмущенно визжащей лавиной, так что Плужник с товарищами едва унесли ноги. Как говорится, не до жиру, быть бы живу. А Крендель попал, как кур во щи, в толпу взбешенных баб.

Лихую фуражку сбили, рукав у пиджачка оторвали и навернули солидный фингал под глаз. Хотя он клятвенно заверял цыганок, что ни при чем, что он просто заснул в мешке. Но клятвы на рассвирепевших цыганок не действовали, они продолжали яростно волтузить его. Пока одна из обиженных цыганок не притащила за рукав цыганского начальника, то есть цыганского барона.

Барон был копией барона. В хромовых сапогах, в кожаной безрукавке, а яркая красная рубашка перепоясана широким в металлических бляшках поясом. Сам барон был невысокого роста, но тучным, как пивной бочонок. Одной рукой он разглаживал черную подкову усов, а во второй держал кнут, которым методично постукивал по голенищу сапога. Он что-то спросил у них по-цыгански, указывая кнутовищем на Кренделя. И они, не сговариваясь, кинулись к нему с возмущенными криками.

Барон улыбчиво выслушал бабий визг, затем прокричал им что-то по-цыгански и тут с остервенением принялся стегать их кнутом. Крендель такой развязки не ожидал. Главное, остальные цыгане-мужики, смотря на эту экзекуцию, очень даже весело смеялись. Как будто все было в норме, в порядке вещей.

Когда барон разогнал кнутом своих скандальных баб, то подошел к Кренделю.

«Все, стегать будет», – решил казак и вобрал голову в плечи.

Но барон стоял и молчал, с прежней улыбкой глядя на него.

И тогда Крендель робко, но начал отбрехиваться.

– Понимашь, как дело произошло, я, значит, остограмившись, заснул, а казаки меня в мешок затуркали и пошли продавать вашим. А я знать ничего не знал, я за всегда пьяный храплю. Вот ваши и решили, что я боров. Вот так, значит, все и было. А я тут ни при чем.

Барон ничего не ответил, только с прежними смеющимися глазами достал из глубоких штанов что-то вроде кисета и вытащил из него бумажку в тысячу рублей. Протянул ее Кренделю и говорит:

– Первый раз за всю жизнь вижу человека, который обманул цыган. Держи, это твои наградные.

И пошел прочь, постукивая кнутом по голенищу яловых сапог.

Крендель поднял фуражку с земли и чесанул к реке, куда убежали его друзья.

Они сидели под берегом, взволнованно и жадно покуривая, ждали развязки.

Крендель спустился с крутого бережка и присел рядом.

– Дай-ка, – попросил он у Чижа, – докурить. Тот онемело протянул бычок:

– Ды как ты вырвался от оголтелого бабья?

– С вашей помощью, – обиженно выдохнул с дымом Крендель.

– А мы с цыганками драться не договаривались, – закачал головой Плужник.

– Какое бабье? Там уж цыган орда собралась, а с ними барон, – с обидой просипел Крендель и с прежним недовольством зло сплюнул.

– А барон-то что? – вкрадчиво спытал Сурок. Крендель затоптал окурок и с гордостью затряс перед его носом тысячной купюрой:

– Говорит, орел ты, казак Крендель, что цыганок объегорил. Держи, говорит, за это награду, и дает мне тысячу рублей, гуляй, говорит, казак, напропалую. Куда пойдем-то? – спросил миролюбиво он.

– Идем ко мне. У меня бабка с дочерью на неделю уехала к сыну в Ростов, так что дома никого, – живо предложил друзьям Сурок, отряхивая штаны.

Пошли по берегу, таясь от табора, от греха подальше.

На второй день пьянки пошли все вместе провожать Кренделя до хаты. По дороге все пытались спеть казачью прощальную песню, но больше первой строки не могли вспомнить. Так шли в обнимку и дружно горланили по улице. «Вставил ноги в стремена казаченько…»

Из-за забора соседского дома выглянули удивленно два хлопца.

– О-о-о! – заверещал один из малаев, – это цыганского поросенка с пьянки ведут.

– Ну, Митька, внепременности выпорю я тебя, когда поймаю, – заблажил Крендель. – А откельва он про поросенка-то знает? – озадаченно спросил он у казаков.

Те недоуменно пожали плечами:

– А кто его, сопляка, знает, откудова он про поросенка узнал.

«Вставил ноги в стремена казаченько», – как ни в чем не бывало вновь загорланил песню Крендель, притопывая ногой по земле. Такой уж он был неунывающий казак Крендель, на миру прозванный «Цыганским поросенком».

Писарчук

Эту болезнь Славка Чумаков подхватил в армии. А иначе эту невероятную любовь к писанине и не назовешь. Замполит его так и прозвал «Правильный писарчук». Писарчук мог день напролет просидеть у радио, записывая пламенную речь Брежнева, а затем в красном уголке перед солдатами, запинаясь, толковать ее, видно, получая от этого большое удовольствие. И вообще он был странный, этот парень Писарчук. Солдаты пытались его метелить, но отучить от бумагомарания так и не сумели. А вред он капитальный воякам приносил. Что где услышит или увидит, тут же в дивизионную газету настрочит. Просто какое-то умопомрачение было.

Но с горем пополам все же отслужил свой срок и вернулся в родную деревню, весь увешанный значками, и с саквояжем, полным почетных грамот, за отличное выполнение воинского долга.

Но в деревне-то работать надо, а не фигней заниматься.

Писарчук был комплекцией худенький, росточка небольшого да вдобавок в дюймовых очках. И куда его можно было направить на работу с такой клоунской внешностью и с физическими данными заморенного клопа? Но его отец, такой же чудик, как и сам Писарчук, все же пристроил его на молочную ферму учетчиком. Работа так себе – шалтай-болтай, только мертвый не справится, а времени свободного хоть отбавляй. Денег правда больших не платили, но Писарчука устраивало и такое положение. Вроде бы числился на работе, а на самом деле марай свои бумажки, сколько душеньке угодно. И Писарчук полностью ушел в свою бумажную заразу. Писал о любом мало-мальски приметном случае. О рождении теленка, о пьяном трактористе, о поступлении партии колготок в колхозный магазин. Колхозники лыбились и сквозь ехидную улыбку подзадоривали его: напиши, Славка, про мово соседа, он вчерась с фермы охапку соломы умыкнул. Вор, ох и ворище.

Писарчук не заставил себя долго уговаривать и отписал в правленческую стенную газету о краже соломы с фермы. Даже председатель колхоза его зауважал. Похлопал по спине панибратски и сказал:

– Орел, Чумаков, дотошный, как отец. Тебе бы в город поехать, вот там ворья хватает. Пиши хоть всю жизнь и не перепишешь, богато их там. Но за сигнал спасибо, будем иметь в виду.

Однажды зимой возвращался с фермы пешком, и пристроилась с ним в дорогу телятница с красивым, но не деревенским именем, Матильда. Девчушка была года на три моложе Писарчука и ничем особенно не выделялась.

Писарчук топал по зимней дороге и делился с ней своими замыслами:

– Сегодня Черненко будет выступать, я запишу его речь, а завтра на комсомольском собрании прочту вам. Верю, что много поучительного в том докладе будет.

– Вячеслав Иванович, а вы стихи не пишете? – перебила она, льстиво заглядывая ему в глаза. – А я иногда пишу, – пунцово зарделась она от своей откровенности. – Как прихожу домой, так меня и тянет писать, как будто кто-то силой заставляет. Просто нет возможности сопротивляться. Вот вчерась пришла и написала про корову, хотите послушать, может, что присоветуете как мастер слова. – И она начала торжественно читать:

 
Мычит одинокая корова
У хозяйки своей во дворе.
Молодость вспомнила снова,
Об игривой своей поре.
Не быть тебе больше счастливой,
 И зря ты стоишь под окном,
Уж шла бы ты лучше, скотина,
Чтоб дать молока вечерком.
 

Писарчук замотал головой от словесной несуразицы, но голосом кота Леопольда похвалил сию белиберду. Матильда-то ему приглянулась, и он чувствовал, что не может обойтись с ней жестоко. И он сказал вкрадчиво:

– В целом чувствительное стихотворение, но мысли тесновато лежат, даже аляповато, но это все поправимо. Ты не пыталась в районку посылать, там слабость питают к крестьянским стихам, к стихам, пропахшим землей.

Ему нравилось, что он ей говорил. Хотя из симпатии к ней врал безбожно. Сам-то он уже отправлял свои стихи в районку и получил от редактора газеты «шукшинский» ответ: «уж лучше бы ты табуретки делал, больше пользы бы было». Он хорошо понимал, что не каждого поэта сможет оценить даже редактор газеты. Права была народная пословица «На вкус и цвет товарищей нет». Перед самой деревней он все же не сдержался и открылся Матильде.

– Я почти к каждой своей заметке пишу стихи, вер нее, пробую, не всегда получается, но я учусь и не стыжусь этого слова. И он, поправив шапку, прочитал ей свое любимое стихотворение «Чабан». Читал он громко, с чувством, как на колхозной сцене:

 
Скакал чабан по полю
На взмыленном коне,
Вокруг большой отары
Прекрасен был он мне.
А конь разгоряченный
Грызет все удила,
И чабан веселый
Встает на стремена.
Привстав, глянул с улыбкой
 На стриженых овец
И про себя подумал,
Наелись наконец.
 

Он опять поправил лохматую шапку и посмотрел на Матильду выжидательно: мол, ну, как мои шедевры стихосложения.

Матильда восторженно закатила глаза, прижала руки к груди и заахала:

– Вячеслав Иванович, это бесподобно, это прекрасно, я как воочию увидела всю картину со скачущим чабаном. Вы ну, прям как Пушкин, видите всю картину целиком. Я слов не нахожу от восторга.

– Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку, – покривив губы, но с явным удовольствием от услышанной похвалы пролепетал Писарчук.

– Нет, что вы! – искренне возмутилась Матильда и даже всплеснула руками, – я откровенно поражена вашим талантом. Таким оригинальным, и пусть другие его не понимают, но годы нас рассудят. Все встанет по своим местам.

Писарчук все продолжал довольно кривиться и шмыгать носом, как получивший народное признание поэт. Но уже подошли к его дому.

Скрипнула калитка, и со двора вышел его отец. Одетый в старую работную фуфайку и новенькую шляпу. Хотя на дворе стоял мороз под тридцать градусов.

– Тять, ты куда? – окликнул его Писарчук, поправляя наехавшую на глаза шапку.

– Ты скотину покорми и Ваське с уроками помоги, а я скоро, – и он отмахнулся рукой, направляясь в сторону колхозного правления.

– Вот всегда так, – недовольно забурчал Писарчук, угощая Матильду семечками, – купит зимой шляпу и обязательно носить станет, хвалясь перед деревенскими, а летом та же история с новым стеганным пальто. Преть в нем до одурения будет, а не скинет, пока последний колхозник не увидит его в новой покупке. Рокфеллер хренов, – вздохнул Писарчук и, сняв очки, стал протирать их.

– Да, старость не радость, – философски вздохнула Матильда, – Вячеслав Иванович, а почитайте еще свои стихи, – умоляющим голосом попросила она, смущенно ковыряя носком валенка снег.

– Да мне скотину пора кормить, давай завтра, – залезая в дужки очков, как в оглобли, предложил он. – И что ты меня все на «вы»? – неожиданно возмутился Писарчук. – Знаешь же, что на вы у нас только выродки и… – едва не заматерился он и торопливо продолжил: – ты же ненамного младше меня, давай перейдем на «ты».

Матильда смущенно закрыла лицо варежкой.

– Ой, неловко как-то, – зарделась она.

– Ничего, нормально. Ну, я пошел, – и он пнул ногой калитку.

– Вячес… Слав, Славик, – крикнула она ему вслед, – не забудь, пообещал стихи на завтра. – И она, сияя от счастья, радостно помахала ему рукой.

Ковыряя на карде навоз, он восторженно думал о своей поэзии и с ненавистью о пучеглазом редакторе газеты. «Ничего, годы нас рассудят, еще поймешь, кто такой был поэт Вячеслав Чумаков. Меня народ признал, – думая о Матильде во множественном числе, хорохорился он. – Сам табуретки делай, учитель лысый, – распаляясь, все ожесточенней работал он, пока не взмок. – Статейку черканул, и он самый умный, а я их вон сколько написал. Тебе и не снилось, чмо лысое», – в сердцах плюнул Писарчук себе под ноги и зло отбросил вилы. Он стремглав кинулся домой и там, швырнув пальто на койку, сел за стол писать поэму. Ее первые строчки только что пришли к нему. Он жил ими, он чувствовал их. Как чувствует земля приход весны. И сейчас он утопал в рифмованных словах. Писарчук жил ими.

Теперь с работы он возвращался с Матильдой, по дороге читал ей витиеватый курс деревенской поэзии, умиляясь строками собственного сочинения.

– Вот, послушай, – остановился он на дороге и, жестикулируя, прочитал отрывок из новой поэмы:

 
Шумно в теплой избенке,
Дым до пола стелется.
Кто играет в дурака,
Кто на нарах щерится.
Посторонний кто войдет,
Задохнется разом,
Делать нечего ему
Без противогаза.
 

Матильда млела от этих строчек и только восторженно ахала. Писарчук начинал горячо объяснять, где он увидел картину и почему пришел к мысли написать в стихах этот жизненный набросок.

– Понимаешь, этот будничный рисунок достоин того, чтобы его увековечили в поэзии, – с блеском в глазах доказывал он девушке. Та, кивая головой, была согласна со всеми объяснениями Писарчука. Она просто его боготворила.

Однажды в конце февраля, под праздник, Писарчук сидел в комнате отдыха доярок и пил чай, когда увидел, как из ворот фермы два человека, завфермой и фуражер, выволокли связанного теленка и положили в розвальни. Затем накрыли рогожкой и погнали лошадь в сторону города. Благо, город был рядом.

– Вот ворье ненасытное, – в голос ругнулся Писарчук и, взяв с полки общую тетрадку, сел, возмущенный до предела, писать заметку в районку. Он и назвал ее «Утренние воры».

Писал от души, возмущенный произошедшим, он искренне костерил расхитителей народного достояния. Обзывал их хапугами и ненасытными крохоборами. А закончил патриотическим всплеском: так мы коммунизм не построим никогда, пока рядом с нами живет такое ненасытное ворье. Презрение хапугам. И еще в конце он приписал: а телку увезли на новых санях. Словно это имело значение – на чем увезли телку.

Писарчук выдрал из тетради исписанные листы и отнес их городскому шоферу, приезжающему на ферму за утренним молоком. Пугающе строго наказал водителю – только лично завотделом сельской жизни.

А через час он рассказывал Матильде, брызжа слюной и размахивая руками, о том, какие паскудные в их деревне люди, – первый председатель Симагин погиб за строительство новой жизни, а сейчас, когда жизнь идет семимильными шагами в светлое будущее, к коммунизму, среди нас полвека спустя живут расхитители народного достояния, тормозя своей алчностью, своим стяжательством движение к светлому будущему. В радужную цивилизацию, и, значит, напрасно геройски погиб Симагин, луч света в темном царстве капитализма.

Писарчук в своей пламенной речи сознательно ушел от сплетен. А правда была в том, что спустя пятьдесят лет открылась истинная причина гибели первого председателя колхоза Симагина: его треснули колом из-за бабы в пьяной драке на гулянке. Похотливый, как бык-производитель, первый председатель был слаб перед каждой юбкой и, конечно, выписывал донжуанские кренделя. За что и получил колом по башке. А позже раздули, что убит был рукой кулака за пахотную землю. И мемориальную доску на правлении колхоза водрузили. А теперь по весне там торжественно принимали в комсомол. Писарчук в бытность там тоже стоял по стойке смирно, весь гордый от происходящего.

Конечно, Писарчук об этом знал, но он специально ушел от этого пустого наговора, он был выше всяких ненужных, даже вредных сплетен.

Матильда, затаив дыхание, слушала захватывающую речь Писарчука, а под конец спросила заговорщицким тоном:

– А сегодня в кино пойдем?

Писарчук даже онемел от неуместности и несуразности подобного вопроса.

– Дура, баба! – взревел он и задергал нервно щекой, в дикой ярости смахнув рукой со стола чернильницу. Он не мог поверить, что неглупая вроде бы девушка могла после его душевной речи задать неуместный вопрос о кино, это его окончательно взбесило. И, высказав ей все, что он о ней думал, неприятно растревоженный, ушел домой.

А через два дня, под вечер, когда Чумак корпел над поэмой, к ним в дом влетел взбешенный председатель колхоза, а следом за ним участковый милиционер. Председатель швырнул на стол газету и взревел:

– Где ваш хренов бумагомаратель?!

Писарчук, несколько испуганный диким голосом председателя, вышел из передней комнаты.

– Ты что, олух царя небесного, натворил? – рычащим голосом, багровый от возмущения, накинулся на него глава колхоза. Участковый предусмотрительно встал между ними.

– Ты угомонись, Ерофеич, остынь. Разберемся, – осадил он взбешенного председателя.

– Ты что ж непроверенные факты пишешь, не согласованные, так нельзя, сейчас проверяющие замучают, – мирным голосом сказал участковый и рукой преградил дорогу озверевшему председателю.

– Он у меня с работы вылетит и из деревни тоже, – крикнул председатель и упал грузно на лавку.

– Ды что ж ты натворил, сынок? – запричитала мать.

– Я и сам не знаю, – испуганно пролепетал Писарчук.

– Почитай, олух тупорылый, – швыряя газетой в Писарчука, прокричал председатель.

Писарчук поднял газету с пола и, открыв ее, увидел свою статью «Утренние воры».

Он как-то радостно посмотрел на мать и выдохнул облегченно:

– А тут все правильно.

– Что правильного? – снова взревел председатель. – Этого теленка еще по весне купил районный зоотехник и деньги по квитанции заплатил, и чтоб колхоз кормил его до весны, тоже деньги заплатил. Все квитанции в бухгалтерии, проверь. А что ты хочешь, начальство есть начальство, – скривил он лицо в гримасу, – и поперек батьки стоять незачем. Всем угождай, всем стелись. А в благодарность тебя в газете пропишут как вора. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Теперь проверяющие замордуют, работать некогда будет, и за это низкий поклон вашему сынку, – встал и потешно поклонился.

– А завтра на работу не выходи. Я тебя уволил. Писарчук хренов, – плюнул он в досаде и вышел из дома.

За ним поспешил участковый.

– Ну что, дописался, остолоп разумный? Взять бы дрыну да отходить тебя по первое число, – после ухода Ерофеича бросил веско отец и ушел в переднюю смотреть телевизор. Ругаться с остолопом ему не хотелось. А назавтра он пошел в правление колхоза ломать шапку перед председателем за непутевого сынка. С правления пришел хмурый и, швырнув на стол бумажку угрюмо сказал:

– Председатель скрепя сердце дал филькину грамоту. Езжай от колхоза, учись на киномеханика, баламут.

Назавтра Писарчук вышел на большак ловить попутку в город. Как будто ничего не случилось, следом прибежала Матильда и кинулась к нему:

– Ох, я услышала, что ты уезжаешь учиться, вот, прибежала проводить, – на одном дыхании выпалила она и зарделась.

Писарчук снял очки и в смущении за свою былую несдержанность стал протирать их, говоря нервно:

– Да, вот послали учиться на киномошенника. Через месяца три вернусь, – вздохнул обреченно и брякнул:

– Все равно председатель ворище! Все бумаги, видишь ли, у его в порядке. Копни поглубже, там черт ногу сломит. Ворье ненасытное. Я их всех на чистую воду выведу. Ох и доберусь я до них. Еще узнают, почем фунт лиха. Как писал, так и писать буду. Никто и ничто меня не остановит. Я знаю, что на моей стороне правда.

Остановилась грузовая машина, и Писарчук, неловко чмокнув Матильду, побежал к транспорту, крича по дороге:

– Я писал, пишу и писать буду.

Матильда стояла на дороге, провожала машину с дорогим ей человеком и счастливо улыбалась.