Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Баня с буфетом

Это Егор Савенков всю деревню с панталыку сбил. А до того дня все как положено было. Под выходной день топили хозяйки бани. Хороший банный дух по дворам стоял. Особенно морозным зимним вечером, когда идешь улицей, и в ядреном, жгучем воздухе каждую баньку носом чуешь. Так сказать, всю ее канцелярию: кто чем топил, чем пропаривал. В таком, на вид простом деле, каждый истопник свою хитринку, свой кураж имел.

В основном культурные люди осину да березу жгли. Угару от них немного, дым легкий, даже приятственный для нутра.

А вот пропаривал баньку каждый хозяин по-своему, свой умысел, свою закавыку, так сказать, в этом, очень даже надобном, деле имел. Одни – водой ключевой, это самые ленивые, что не шибко свое тело уважали, другие – березовой или хвойной щелочью, а самые искусные да искушенные, к баньке большую любовь питающие, пивом или хлебным квасом каленые каменья поливали.

В общем, в деревне каждый свою привычку или сноровку имел. И таким руслом все шло, пока Егор Савенков, конюх из второй бригады, к куму в гости в соседнюю область не съездил. Приехал он, значит, оттельва и давай на каждом своем дежурстве нашенским мужикам чудеса несусветные расписывать. Будто в каком городе Париже побывал, а не в деревне Загогули.

Мужики и без того каждый вечер в конюшенной сторожке гуртовались, там в картишки на антирес перекинутся али полбанки приголубят и про колхозную жизнь покалякают. А тут, прослышав про чудное Егорово путешествие, стали собираться, как на передачу «Вокруг света». И каждый норовил дружка с собой прихватить. Чтоб послухал Егоркину брехню.

Набьются в сторожку, как селедки в бочку, притулятся кто где, сосут до одурения злые, дешевые папироски, преют в своих работных стеганках, а не разойдутся по дворам, пока Егоркину тарабарщину не услышат.

На один из таких вечеров кто-то карту той области невесть где раздобыл и в красном углу под висячими часами с давно подохшей кукушкой повесил. Село то, где Егоров кум как сыр в масле катался, чернильным кружком обвели, чтоб, значит, каждый интересующийся мог беспрепятственно его отыскать.

Лупили мужики намагниченными глазами на этот хренов кружок, и по какой-то им самим непонятной причине каждый норовил его своими пальцами потрогать. От этого очень скоро село Егорова кума просто безобразно заляпали своими работными пальцами. А Савенков, восседая за шатким дощатым столом, теперь говорил, щуря для важности свои кошачье-зеленые глаза на карту:

– Вон там оно, робяты, где чичас не прочитаешь. Загогули прозывается.

Мужики завистливо вздыхали и растопыривали уши. Егор для солидности кхекал в кулак и начинал свой рассказ о деревне Загогули.

– Па-ль-шое село, в три улицы, – закатывал он глаза в восторженном умилении. – Дома у всех крястовые, а ворота, как у семеновского попа, расписные там лебедями всякими, пейзажами. Да-а-а, – качал он рыжей головой, – приехал, значить, я к сродственнику, и, как подобает, обмыли мы такое дело. Ка-ра-шо-о обмыли, – радостно блестел он кошачьими глазами, прикуривая папироску от поданного окурка. – Ну, а поутру, сами знаете, как бывает, башка болит, белый свет не мил, а вчерась ни грамульки не оставили, как всегда у нас бывает. Ну, кум женку потряс, а все бесполезно. Тогда он мне подмигивает: мол, пошли, кум, в баньке совхозной попаримся. Я думаю, че, совсем башкой тронулся, в таком состоянии да в баньку. Ну супротив ничего не сказал: в баньку так в баньку, мыслил. Думаю, он в фатеру меня зовет, где лекарство водится.

Ну, идем, значить, по улице, без веника. Просто так идем, как к Маньке на посиделки. Он мне всякие совхозные достопримечательности показывает, как по музею водит.

«Это, – говорит, – наш дворец культуры. Городские с концертами приезжают. Сидениев аж на пятьсот мест, хучь цельный день сиди, а не устанешь». Ну, приходим, значить, в баню. Баня как баня, ну, конечно, кирпишная. Недалече от реки стоит себе красуется.

Заходим, значить, в энту баньку, и у мене глаза на лоб полезли: народу в той бане спозаранку тьма. И причем, одни мужики.

Я, значить, и спрашиваю у кума: «Че, седня мужики купаются?»

Он ржет и отвечает: «Тут завсегда одни мужики похмеляются».

А у них, понимаете ли, банька-то с буфетом и торгует спозаранку. И торгует для своих по записи, как у нас в сельпо селедкой. Ну, милое дело, мужики. Милое дело.

Эту сцену про буфет, торгующий спозаранку, Егор повторял для слушателей несколько раз, закатывая в умилении глаза. Мужики, глядя на лыбящегося Егора, тоже довольно щерились и, качая головой, крякали, восторгались:

– Да, вот живет народец, как в кине, эх, нам бы так! – и сокрушенно вздыхали, как над пустой мечтой.

– Что, мужики, – закинул Егор пробный камень, – поговорим с председателем, можа, он и пойдет народу навстречу.

Мужики в азарте согласно загомонили:

– А че, верно, председатель тожа мужик, ему тожа в баньку надо, – и весело заржали.

По такому делу выбрали бойких говорунов и договорились, что на первом колхозном собрании все собравшиеся в сторожке скопом насядут на председателя и обязуют его построить в колхозе баню, и непременно с буфетом. Егору в усладу через неделю объявили колхозное собрание, и потянулись сельчане к колхозному клубу. Банда Савенкова пошла в клуб заговорщицким скопом.

Собрание шло обыденным руслом, пока председатель не поинтересовался нуждами колхозников. И тут началась буза.

Первым зачал скандал ерепенистый скотник Митюхин, он сразу взял быка за рога:

– Ты как, колхозную баню будешь строить али как?

– Тебе, Митюхин, мыться негде? – принимая все за шутку, улыбнулся председатель.

– Мне-то есть игде, а людям нетуть, – психанул Митюхин и посмотрел на Савенкова, а глаза так и кричали: «Ну подможи, Егор».

И Савенков встрял:

– У остатних людев бани нетуть, им-то как быть?

– Нехай у соседей моються, ты што, соседа Воропаева не пустишь в свою баню?

– Я-то пущу, – согласился Савенков, – а про остатних ничаво не скажу: можа пустят, можа нет. Тогды как?

– Как и раньше обходились. Довольно, пошутили и хватит, – решительно скомкал собрание председатель.

Но Савенкова на угрозах да кислых шуточках не проведешь; он тут и взорвался:

– Дык, значить, супротив колхозников идешь, значить, тобе коллектив не указ, ты, значить, голова, а мы так себе, дерьмо, и нашенские положения для тобя ноль, так скиднем к хреновой матери с должности председателя. Выборочная должность – выберем другого, хто будет печься о нуждах колхозников.

От угрозных слов «выборочная должность» председатель Ерошкин заметно занервничал и принялся нести оправдательную околесицу:

– Савенков мне за невесту мстит, а у колхоза детсада нет. Может, ты к себе домой заберешь детей-то и там нянчиться с ними будешь, а в это время колхозники спокойно работать будут? А то ведь просто беда получается.

– Про невесту вспомнил, – забрызгал слюной горячий Савенков, – ты б еще про патефон, разбитый мной в пятом классе, напомнил. Запамятовал, что ли? – отбрехался Егор.

– Ладно, хрен с вами, будет вам баня, только, когда она план не выполнит, всю недостающую сумму я с тебя, Савенков, вычитать буду. Так пойдет? – и посмотрел зло на конюха.

Тут уж Егор нехорошо заволновался и заверещал на все правление:

– Ты, значить, колхозников не уважаешь, хочешь, чтоб они день-деньской грязными ходили, немытыми, тебе, значить, это в радость, а ты за их, значить, с меня деньги содрать хочешь. Тебе на гигиену плевать. Ладно, напишем в газету. Отпишем, какой ты радетель за колхозников. Как ты у их последнюю трудовую копейку отымашь. Отпишем, внепременности отпишем, и, довольный своей речью, ладонью вытер рот.

Председатель понял, что нашла коса на камень и, махнув рукой, обреченно бухнул:

– Да черт с вами, будет вам баня.

– С буфетом, – поспешно добавил Митрохин.

– С буфетом, – убито согласился председатель и закрыл собрание.

С триумфом вышла с собрания банда Савенкова и, как первая комсомольская ячейка на селе, победно почапала к сторожке. Егор шел впереди и, довольный, бубнил, потряхивая головой:

– Ишь, что вспомнил, как его женка по молодости со мной гуляла, а я как его, ты б еще про патефон вспомнил, – и он, пораженный своей сообразительностью, прыснул со смеху.

В сторожке, сидя на прежнем месте, он, угрозно потряхивая перед мужиками пальцем, предупреждал:

– Смотрите, мужики, токмо не запейте, а то все, что добились, пойдет козе под хвост.

Мужики со вздохом, вяло соглашались.

– А какой тут антирес, что хотели, добились, сломали председателя на баню с буфетом, а дальше что? Нет антиреса. Хоть зарежься, а антиреса дальше не было.

Не соврал председатель, по первым лужам началось строительство бани. Строители-армяне, как муравьи, хлопотали день и ночь. Банька вышла любо-дорого посмотреть. Из белого кирпича с оцинкованной крышей и вход, как во дворец, – два белых столба подпирают расписной карниз. По краям бетонированной дорожки положили два задних колеса от «Белоруса», насыпали в них земли и посадили цветочки. Получилось симпатичней, чем в Загогулях. От водонапорной башни протянули воду, и целую неделю тюкали топорами колхозные плотники, сооружая лавочки и полати в парилке. Да вдобавок обнесли большую территорию бани витиеватой железной решеткой. Ох и красотища, прямо как в городе Париже. Залюбуешься.

В начале июня завезли в баню пиво и квас, а на следующий день было торжественное открытие колхозной бани. Народу собралось, как на Первое мая.

До августа месяца народу в бане было видимо-невидимо, а в начале августа Нюрка-буфетчица наотрез отказалась наливать пиво по записи.

– Хватит, я должна каждый месяц за вас доплачивать, нашли дуру и сразу стало в бане народу раз-два и обчелся. Командировочные, и те по частным баням расползлись, а какие и в городе мылись. А про местных и разговору нет: каждый, прихватив с собой банку кислушки, а кто и покрепче, и шомором, в собственную баньку перся. А на казенную баню денег жена не дает, вот и приходилось идти старым, годами проверенным, способом.

Возле бани Егора встретила буфетчица Нюрка и вместо «здравствуй» ошпарила новостью:

– Все, любезный, баня закрыта из-за убытков, похмеляйся теперь, где хочешь!

Егор как стоял, так и сел на колесо с цветочками и, ошарашенный, побито закурил папироску. Рядом с ним в ногах стояла брезентовая сумка с бельем для бани и лежал березовый веник.

– Как так? – спросил он у присевших возле него скотника Митрохина с товарищем. – Я куму отписал, что у нас баня с буфетом, приезжай, мол, в гости, а тут нате вам…

Он жадно затянулся папироской и, выдохнув дым, не зная кому, зло просипел со скрежетом в зубах:

– Да пошли вы, свиньи бескультурные, ша-ка-лы! – и, не взяв ни сумки, ни веника, порывисто встал и реши тельно зашагал к сельмагу.

А Митрохин улыбчиво смотрел, как клубный художник вывешивает новую вывеску на здание теперь уж бывшей бани «Детский сад «Солнышко» колхоза «Красный яр». Он хмыкнул и толкнул товарища локтем: пошли к Степанычу, займем и обмоем детский сад «Солнышко».

И они пошли по дороге, похихикивая над дотошным и хитрым председателем колхоза и над ловко одураченным Савенковым, – ишь че захотел, баню с буфетом, ха-ха.

Полосатые подштанники

Что может быть приятней, когда после удушающей своим однообразием заумной школы провести летние каникулы в глухой лесной деревеньке. Где нет ни света, ни газа, да вообще, считай, ничего нету. Есть только дремотная тишина да растянутый ряд неказистых избенок вдоль пыльной дороги.

Вот в такое место меня и сослали родители. Пояснив:

– Такой, заслуженный твоей учебой, отдых намного лучше отдыха на юге.

Они как в воду глядели.

И началась моя заслуженная каторга.

К нашей бабушке был также сослан, за отличную учебу и примерное поведение в кавычках, мой двоюродный брат Володька, по кличке Сталин. Мой одногодок. Шантрапа дворовая.

Спали мы на погребнице, вдыхая ароматы деревеньки и всю ночь отнимая друг у друга лоскутное одеяло. Рано утром, когда еще дрыхло деревенское стадо, нас будила бабушка:

– Вставайте, гордость родителев. Шарамыги беспутные. Ступайте поливать огород, да на грядках не топчитесь. – И шлепала по нам сложенным вдвое полотенцем.

Мы с покорностью рабов плелись отбывать повинность, на которой надрывались почти до обеда. После обеда нас дожидалась прополка гектара картошки и заливка пустых бочек водой. И все это за ленивое обучение в треклятой школе.

Но школа нам уже казалась вожделенным раем. Сладкой мечтой. Бальзамом для души и тела.

Противостоять бабушке было себе дороже. Приравнивалось к самоубийству. Сталин было однажды возроптал, но получил ухватом по заднему месту. И в дальнейшем прекратил подобные бунты. Стал покладистым и даже подхалимски-хитрым. Но у бабушки такой фортель не проходил. Она все одно жучила его. Он даже однажды высказал мне свою заветную мечту – идею.

– Хорошо бы сейчас в школу пойти, только бы бабку не видеть!

Я, помню, ухмыльнулся и тут же подкузьмил:

– И охота тебе второй раз в третьем классе сидеть? На что он мне веско ответил:

– Не все такие умники, как ты. Троешник несчастный. А я больше не буду на второй год оставаться. Стану хорошо учиться. И меня перестанут на лето к бабке отправлять. Пусть родители сами к ней скачут, если хотят оказывать бабушке самоотверженную помощь, а я лучше в пионерлагерь поеду.

Работа на благо бабушкиного двора была не единственной нашей трудотерапией, в погожие дни нам разрешался сбор грибов и ягод. Точнее, прогулка в лес. Благо, лес начинался почти от самого порога избенки. А грибов и ягод в нем было немерено. Так что наши походы были очень добычливыми. И вечером мы обжирались дарами леса.

Каждую субботу был, как и положено, банный день. Баня находилась под холмом, недалеко от избы, рядом с родником, заросшим душистой мятой.

Мы натаскивали родниковой воды в большой банный чан, скребли стеклышком полати и с чувством праздничного благоговения ждали своего часа. Или банной минуты. Не знаю, как лучше сказать?

И вот ближе к вечеру бабушка отдавала команду:

– Ну, марш в баню, и чтоб без баловства там.

Мы с радостным визгом бежали в баню. Там, скинув в предбаннике свое шмотье, мы дурашливо обливали друг друга холодной водой и поддавали столько пару, что со скоростью пробки от шампанского вылетали в предбанник.

В предбаннике стояла лавочка для отдыха, лежали домотканые половики на земляном полу да сохли сложенные вдоль стены до самого потолка колотые дрова. Вот и все снаряжение предбанника.

Обычно к концу нашей помывки бабушка приносила и клала на лавочку наше сменное белье. Как всегда, это были детские домотканые рубашки наших родителей и такие же подштанники.

Тем, кто не знает, что такое подштанники, популярно объясняю. Подштанники – это прародитель всех видов сегодняшних трусов и плавок. Они чем-то были похожи на шаровары, но только из более плотной материи и укороченные буквально до колен. Одним словом, историческая вещь.

Вот в таком фасоне мы и красовались на огороде и в лесу. На все наши просьбы дать нам наши плавки бабушка неизменно отвечала:

– Ваши отцы в их взросли и вон какими важными людями стали: один богомаз, другой – воинский летун, пытатель. Она имела в виду, что один – художник, а второй – военный летчик, испытатель, но настолько вразумительно чеканил ее голос, что нам сразу возмущаться расхотелось. Да что с ней спорить, все равно не переубедишь. Себе дороже.

Дело в том, что родилась наша бабка еще в далекое царское время и очень была привязана к той, ушедшей в небытие древности. Не зря ее сундук был забит всякой старой рухлядью. Она питала какую-то щемящую нежность, граничащую с любовью, к старинным вещам. Чего только в том сундуке не было, даже сарафан ее бабушки лежал и простенькая кепка моего отца.

Детей у нее было одиннадцать и целая прорва внуков. Двое из которых и были мы со Сталиным, то есть с Во-лодькой.

Итак после бани нас ждала такая расчудесная амуниция.

Закончив помывку и баловство, мы вышли в предбанник, облачаться в девятнадцатый век. И первое, что я увидел на лавочке, – это новенькие полосатые подштанники. Они лежали поверх штопанной рубашки, красуясь своими матрасными полосками. Они попросту зазывали к себе своим необычным видом. Рядом с ними лежали серенькие застиранные подштанники, пугая своей невзрачностью.

Я сразу схватил полосатые. Они мне очень даже приглянулись.

Но шедший позади Сталин также ухватился за них, заверещав:

– Не тронь. Это бабушка для меня положила.

– С чего это для тебя? – взревел я и пнул Сталина по ноге.

Тот в отместку припечатался своей головой к моим зубам. Тогда я звезданул кулаком по его конопатому носу так, что он упал на дрова, и они все, как и положено, с деревянным стуком посыпались на пол. Но подштанники он все равно из кулака не выпустил. Так, с подштанниками в кулаке, мы и выкатились на улицу и там, голые, как сама святость, продолжили сражение за полосатые подштанники, нещадно волтузя друг дружку. И совсем зря забыли про бабушку. Она не преминула тут же заявиться. И не одна, а с пучком крапивы в руке.

В чью пользу была победа, вы уже догадались.

Мы, разом выпустив подштанники из хапужных рук, кинулись в баню. А бабка из предбанника все чехвостила нас жесткими словами:

– Вот, малаи беспутные, что не поделили курам на-смех? Подштанники! Да дошью я вам завтра вторые! Токмо успокойтесь и не бузите!

– На чем сошьешь, у тебя «Зингер» твой сломался? – крикнул Сталин, обливаясь водой, – ух, все тело горит, ух, и горит, – визжал он.

Я, расчесывая поясницу, поддакивал ему.

– И как она голыми руками крапиву срывает, убей, не пойму, – скреб я кожу ногтями.

– Не твое, сопля, дело, а руки у меня на што, – ответила сердито бабка, постукивая складываемыми в поленницу чурками.

– А правда, на что ей руки? – задался я дурацким вопросом.

– Чтоб нас, внуков, крапивой стегать, – процедил сквозь зубы вождь народов и принялся скрести ногтями задницу.

– Хватит мыться, ступайте исть. Там шабер свежей рыбы занес, так я пирогов испекла, в крынке молоко прокисшее. Жрите, бестолочи. Щас подштанники принесу, – крикнула она через время.

– Нужны нам твои подштанники, как попу гармонь, – сказал, кривляясь, Сталин, когда бабка ушла.

Мы вышли из бани. Напялили мышиного цвета подштанники и теперь молча сидели на лавочке, думая каждый о своем.

У меня же настроение было цвета подштанников. Одним словом, нулевое. Я не чувствовал буйного запаха мяты, не радовали мелодичные голоса птиц. Все вокруг было серым и скучным.

– Ты прости меня за эти форсистые рейтузы. Еще месяц поживем мы, что угодно делить станем, – сказал Сталин и протянул руку для мирового пожатия.

Я потряс ее за пальцы, и мы лениво пошли к дому трескать пироги с рыбой.

Назавтра был следующий день нашей ссылки.

Эксперимент в базарный день

Мишу Суркова на деревне Кожемякой прозвали. Что за дядя был этот Кожемяка, думаю, вам разъяснять не требуется. Все про него книжки читали.

А вот о втором Кожемяке, о Мишке Сурке, написано не густо. А то, что есть, все в одном экземпляре. Метрика о рождении, паспорт, белый военный билет, книжка колхозника и свидетельство о браке. Тираж невелик, да интересоваться там особенно нечем. Подвигом на благо отечеству нигде близко не светит. То, что родился семимесячным, далеко не геройство, а вынужденная необходимость. И вовсе не рыцарское дело собственным поджигом собственный глаз вышибать. Глаз-то другой вставили, изумрудно-зеленый. Из бутылочного стекла, похоже, но и его не то, чтобы на былину, а на куцую районную заметку не хватило. Скрепя сердце можно Мишкину женитьбу на блудливой почтальонке из соседней деревни к геройскому поступку приравнять, но вся закавыка в том, что его свадьба оказалась смешней съезда районных скоморохов. Отечеству же пользы с гулькин нос принесла.

И всего-то оказалось сходства у Мишки Кожемяки с былинным Кожемякой немереная богатырская сила. Мишка словно был сшит из одних жил, причем воловьих. Он мог шутейно переломить две сложенные вместе подковы. Намотать на шею и на ногу цепь, на которой подвешивалась почти тонна груза, и, как гнилую нитку, порвать ее.

Чудной фортель выкинул Всевышний, с лихвой напичкав щуплую неказистую фигуру деревенского паренька могучей силищей. И для чего, спрашивается? Мишке настоящая работа редко перепадала. В кои веки карду от навоза освободит, день-другой топориком потюкает, дрова на зиму заготавливая, а остальное время за овечьими хвостами по полям мыкается. Дремотно в седле носом поклевывая. Тут дурню ясно, что при такой зевотной работенке силушка так же нужна, как попу гармонь у аналоя.

Мишка характера робкого, даже трусливого. До нехорошего бурчания в животе боится три вида людей. Начальников всех мастей. Боксеров всех весовых категорий. Жену Клавку. В Мишиной арифметике Клавка занимала последнее место не от доброты своей, а от количества.

Количеством супруга была сиротливо одна, но зато ее через край хватит на целый вид.

Трепет перед женой и начальниками мало кого удивит. В свободном государстве он так же естествен, как слет передовиков. Но панический страх перед боксерами с Мишиной мамонтовой силой и кошачьей верткостью, случай, ни в какие ворота не вписывающийся. Хотя имеет свое объяснение. Лет пятнадцать тому назад, когда Миша еще ходил в пятый класс, он как-то раз повздорил с городским пареньком, приехавшим к родне на каникулы. Паренек был старше Миши на пять лет и уже учился в каком-то ФЗО. Да к тому же занимался в секции по боксу.

Повздорить-то повздорили, но ведь не драться надо. Надо сказать, что для Миши этот поединок закончился плачевно. С тех пор и пришел к нему страх перед боксерами. Правда значительно позже он за Клавку все-таки отколошматил этого боксера, но страх все же остался. Он холодной змеей жил у Мишки в груди, а как избавиться от него, он не находил ответа. Хотя и не сказать, что Кожемяка был уж дико трусоват. Нет, далеко не так, хотя намеки в этом позорном деле были.

Тут под Новый год в пятницу заехал на розвальнях Клавкин отец, а значит Мишкин тесть. Клавка по такому случаю припасенную бутылочку казенки на стол выставила и тарелку сала нарезала.

Тесть рюмочку поднял и весело так заявляет:

– За нашу с Мишкой удачливую торговлю в воскресенье.

После такого тоста Мишка чуть водкой не подавился:

– За какую-такую торговлю, я ничего не знаю! Тесть Кожемяке кусочек сала услужливо подает и так заискивающе говорит:

– Я в субботу кабанчика буду резать, а в воскресенье мы с тобой его в городу продавать повезем. Один ехать я пужаюсь, вдвоем-то сподручнее. Народ щас ох какой лихой, ложки до рта не дадуть донесть, обязательно отымут. Не от голода, а оттого, что в них кровь лихая, бандитская значить. Вон у нас Болтин поехал курев продавать, а его на обратных путях встретили и все гроши отняли, ладно бы просто отняли, да еще по мордасам надавали. Лихой народ, лихой. А вдвоем мы с тобой о-го-го, нам сам черт не страшен.

Тесть еще себе и Мишке плеснул и рюмку поднял:

– Давай, сынку, за нашу дорожку скатертью. Значить, в воскресенье я за тобой заезжаю, можа, че тебе прикупим али Клавке. Ну, спасибо энтому дому, пойду к другому.

Кожемяка, проводив тестя, затылок пятерней поскреб: чудит старый, зачем я ему нужен в городу.

– Поезжай, Миша, поезжай, – зачастила Клавка. – Можа, чего нам и прикупит в хозяйство, он ведь после смерти матери один нас тянет. Грех старому не подсобить.

– Дык я не супротив, надо помочь, дык помогу, в чем проблема, – согласился хмельной Кожемяка.

А в это время на окраине города, в городской квартире сидел старый махровый рецидивист Шалопут и вел с дворовыми пацанами толковище:

– Ну что, гопники, готовы к бузе, на носу воскресенье, базарный день, и всякий уважающий себя урка к этому дню готовится, так сказать, загодя.

– Нет, я не могу в воскресенье. У меня мать в больнице, бабке помогать надо, она стирать собралась, я полы мыть буду. Не могу я, ребята, – оправдывающимся голосом сказал паренек лет шестнадцати и виновато потупил голову.

– Пошел отсюда, дешевый фраерок, и чтоб на глаза не попадался мне, волк тряпочный! Пошел, – зло крикнул Шалопут, выпроваживая мальчишку за дверь.

Недобро сузив глаза, он повернулся со скрипом на стуле к четырем оставшимся паренькам:

– Ну что, дешевки, кому еще полы драить, признавайтесь?

Оставшиеся мальчишки, которым было по шестнадцать-семнадцать лет, принялись горячо убеждать старого бандюгу в обратном: да ты что, пахан, мы воровских законов хоть не знаем, но на такую дешевку, как мыть полы, не рисанемся, за кого ты нас принимаешь, мы всегда с тобой, Шалопут.

– Ну добре, добре, – уже миролюбиво прогудел пахан. – Одно скажу: никогда не будьте дешевками, как ваш кореш. В тюрьме за такие дела ответ один: пику в бок, и вся арифметика. Ясно? А теперь кинем расклад наших действий. Начнем с мясного ряда, там более денежные волки.

Он закурил и, смачно сплюнув в угол, сквозь полотно табачного дыма обратился к худощавому рыжему пареньку:

– Ну скажи мне, Апельсин, как мы научно прозовем нашу авантюру?

Рыжий встал с дивана и довольный ощерился: «Эксперимент в базарный день». Пахан жестом руки усадил его на место и, закашлявшись, проговорил:

– Ну, нехай будет так, а теперь построим план эксперимента. Ты, Апельсин, подойдешь к деревенскому лопуху и примешься приторговывать кусок мяса. Ты, Губастый, зайдешь мужику за спину и усекешь, куда мужик кладет деньги; если в коробочку под прилавок, то уведешь эту коробочку, если кладет деньги в карман, то нырнешь за ними в карман. Тебе помогать, или вернее мешать мужику, будут стоящие рядом братья Вареные. Они же будут у тебя за спиной и на тот случай, если мужик будет не один, а со своим телохранителем. Вы, перворазрядники по боксу, – обратился он к двум рослым братьям, – не забыли, для чего у вас сии маховики? – кивнул он на пудовые кулаки братьев.

Они гоготнули, недвусмысленно потрясая кулачищами: любому шустрому шейку свернем, как гусенку, гы-гы.

– Ну ладно, ладно, – осадил Шалопут развеселившихся братьев. – Не говори гоп, пока не перепрыгнули. Если, не дай бог, вляпаетесь в руки ментов, то в один голос твердите, что вас послал незнакомый мужик, пообещал литр водяры за то, что вы пошутите над его знакомым, сам, мол, он остался их ждать у киоска. Ясно, голопупики? Все была шутка за литр водяры. Ну, а теперь давайте выпьем за удачный эксперимент, – и он достал из-под стола бутылку самогона.

Пацаны задвигали стульями, подсаживаясь ближе.

Кожемяка от ворот собственного дома и почти до города щелкал, как белка, земляные орехи. Тесть нет-нет да похлопывал по саврасой кнутиком, со смехом косясь на зятя. А Кожемяка, носом уткнувшись в тулуп, азартно плевал скорлупой на убегающую из-под саней зимнюю дорогу. Перед самым городом тесть принялся распарывать карман у полушубка. На немой вопрос зятя ответил, хитро кхекнув:

– Энто я для очень жадных до чужих денежек. Потом поймешь.

Когда они приехали на место, уже начало светать, и тесть загодя занял место у прилавка недалеко от входных ворот.

– Тут мне сподручней будеть, народу сдесь поболее, – пояснил он между прочим Кожемяке.

А поутру торговля пошла бойко. Дед, получая выручку, все совал ее в прорванный им же самим карман полушубка.

После обеда Шалопут, раскурив папиросу, указал спичкой на старика, торгующего мясом:

– Вот этот лопух уже созрел, крупные деньги кладет в правый карман, разменные – в левый. Все ясно? Начинайте торг. Вареные, Вареные, держите в поле зрения вон того дохленького мужичка, придавите его слегка, но, смотрите, без мокрого.

И ребята вальяжно направились в сторону Кожемяки. Мишка от безделья все прогуливался взад-вперед вдоль прилавка, поплевывая треклятые орехи. И совсем напрасно не обращал внимания на густо облепивших старика молодцов.

И тут площадь разрезал истошный стариковский крик: «Мишка, грабють!» Но старик намертво зажал локтем руку воришки в своем подпоротом кармане.

Мишка мгновенно кинулся к ним, но тут на его пути выросли фигуры двух рослых молодцов, явно не с добрыми намерениями по отношению к нему. Кожемяка с лету ударил одного кулаком в грудь и едва увернулся от прямого удара второго нападавшего.

Второй разом принял боксерскую стойку и, пританцовывая, стал надвигаться на Кожемяку. Тот на мгновение растерялся, но, получив крепкий удар по носу, разом отрезвел и тут же нанес сокрушительный удар в его челюсть. И услышал характерный хруст.

Участковый милиционер Васькин был в отпуске, когда, прогуливаясь по рынку в поисках втулки для своего мопеда, услышал шум драки у мясных прилавков. Он скорее по привычке кинулся туда. Там творилось что-то непонятное. Щупленький мужичишка в затрапезной фуфайке и чесанках, раззадорившись, одним ударом сбивал с ног здоровых парней. Васькин по неписаному закону милиционера кинулся ему на спину, желая своей стокилограммовой массой свалить драчливого хулигана. Мужичок только и сказал: «Ах вы этак, тогды получите!»

Васькин почти не помнил, как он перелетел через прилавок и, припечатавшись спиной к стоящим напротив прилавкам, панически закричал: «Милиция!» Дед-татарин, торгующий всяким железным скарбом, спросил участливо: «А тебя чаво нато-то, тапора?»

«Ничава», – в тон, корявя слово, ответил ему Васькин и увидел трех подбегавших к нему рыночных милиционеров. Он, захлебываясь от запоздалого возмущения, с пятого на десятое рассказал им о тщедушном мужичке в фуфайке и указал в его сторону рукой. Но мужичок в фуфайке стоял спокойно и слушал улыбчивого старика, продавца мяса, а возле них лежали вповалку четверо парней.

Шалопут раскурил новую папироску, криво ухмыльнулся, глядя на то, как четыре милиционера силятся усадить в подоспевший уазик мужичка в фуфайке, тут же прыгал строптивым козлом и возмущенно размахивал руками продавец мяса. Шалопут в сердцах вдавил ботинком окурок в снег и как ни в чем не бывало пошел к выходным воротам, цедя сквозь зубы невесть кому «Молокососы».

Два дня Николай Кузьмич, Мишки Суркова тесть, пытался выкупить зятя из кутузки, куда, как он считал, Кожемяка попал по его недогляду, по его оплошности. Он ходил из кабинета в кабинет и предлагал, как он считал, большие деньги, всю выручку за хряка. Но денег у него никто не брал, ссылаясь на какой-то дурацкий закон. Правду сказать, на второй день дежурный по райотделу милиционер шукнул ему по секрету, что у двух гавриков, что сейчас лежат поломанные в больнице, вчера взяли отпечатки пальцев, и каково было удивление милиционеров, когда они совпали с отпечатками грабителей магазина.

– Все у тебя, дед, нормально будет, – успокоил дежурный и заговорщицки подмигнул.

Кожемяка, завернувшись в тулуп, лежал на старом месте в санях и никак не мог надышаться после каменных стен кутузки, нет-нет да вздыхал с шумным присвистом. Тесть, сидя в передке лицом к Мишке, безмолвно шелестел губами, пересчитывая оставшиеся от продажи хряка деньги.