Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Маленький Дон

Кучерявый партизан, прижимая кутенка к груди, спустился в землянку начштаба.

– Вот, товарищ майор, – бодро гаркнул он. – Принес, как вы и просили, кутька овчарки. У немцев оттяпали, – пояснил он весело, передавая щенка майору.

Начштаба подкинул его на руках, благодарно улыбнувшись и кивнув головой, пошел на выход.

Никитка сидел на срубленных ветках дерева за дощатой столовой и, уронив лицо в ладони, безутешно плакал.

Егоров присел на корточки напротив Никиты и, успокаивающе поглаживая вырывавшегося щенка, сказал:

– Вот Дон из-под Смоленска передал тебе своего сына, чтоб тебе, значит, не скучно было без него. А он сам там сейчас воюет.

– Вы врете все, Дон умер, спасая дедушку, – жестко сглотнул слюну Никита.

– Кто тебе сказал? – спросил Егоров.

– В землянке партизан подслушал, – шмыгнул мальчишка носом.

– Какой там умер, ты только посмотри! – с восторгом вскрикнул майор, поднимая щенка над головой. – Между прочим, Доном кличут, – передавая его в Никитины руки, горячо убеждал Егоров.

Мальчишка вдруг поймал себя на странной мысли, что это все уже когда-то видел. Видел и белобрысого майора, и щенка, и деревья вокруг. Все было точно так. Но когда это было? Не вороша своих воспоминаний, он прижал щенка к груди.

Щенок вдруг успокоился и принялся неистово лизать Никиткино мокрое от слез лицо. Как будто насухо хотел слизать несправедливую мальчишескую боль. И Никитка, радостно засмеявшись, чмокнул кутенка в нос.

– Дон, Донушка, ты пришел, ты вернулся ко мне!

Красный ливень

Хирургам г. Сорочинска посвящается

…Протопали лошади, лошади,

неизвестно к какому концу

унося седоков.

В. Высоцкий

I

Ванька сидел на земле у могильного взгорка, плакал навзрыд. Взахлеб. Сиротливо жалобился: «Вам хорошо, вы вдвоем, а пошто меня одного оставили? Аль не сын я вам? Бросили, как кутька-сосунка, вертись, как могешь.

Степку еще при вас забрили на войну с колбасниками, так с того дня ни слуху ни духу. Сгинул брательник. А был бы он в дому, разве б меня забижали? Охочие все по холке дать сироте. Ты вот сейчас спытайся дать мне маклашек – я тебе такие салазки загну, век помнить будешь».

Размахивая рукой, доказывал Ванька свою силу дубовому кресту. По кресту – ножичком – буквы резные – «Тимофей и Анна Березины» и чуть ниже «Спите с миром».

Ванька перестал плакать. Вытер тыльной стороной ладони мокрые глаза. Достал из внутреннего кармана чекушку казенки, ударом о дно ловко вышиб пробку, вздохнул судорожно, глядя на крест, и, поднеся ко рту, запрокинул бутылку. Торопливо забулькало.

«Коды вы с матушкой сорвались с кручи, лошадь тоже убилась вусмерть. Опосля ваших похорон приходит, значить, твой кум Никодим и байт: отдавай за лошадь коровенку, я и так, мол, тобе уступку немалую делаю. Ну, я с ним рассчитался. Живность-то его была, будь она неладна».

Ванька неожиданно икнул и стал поспешно шарить глазами вокруг. Сорвал махонький кустик белесой полыни, стал, давясь, жевать, забивая привкус неприятной отрыжки. Морщась, сплюнул зеленоватую жеванку и, вытирая рот рукавом пиджака, продолжил невнятно: «Башмака и овец проел, а одну ярку уперли, так что хозяйства у меня таперыча нетуть». – Хмыкнул безрадостно, что «ничего у него нетуть», и опять приник к бутылке.

Поджав губы, закачал головой: «Вы не думайте, что я забражничал, мне магарыч лавочник поставил за то, что я у него картоху окучивал».

Остаток в бутылке нетвердой рукой поставил под крест: «Это тебе, тять, выпьешь за нас со Степкой. А можа, он уже с тобой, так вдвоем и посидите, выпьете за жисть нашу бякову. Сейчас по всей России релюция прет, это чтоб всем было поровну». Чего поровну – Ванька так и не разъяснил, да он и сам забыл, о чем вел речь.

Посмотрел помутившимся оком на крест, пошамкал безмолвно губами, читая заученную наизусть надпись, дословно собираясь рассказать о чем-то тайном, сокровенном, воровато огляделся окрест.

«Леха Гончаренко, ну, который солдатом был, – шепотом, пьяно покачиваясь корпусом, сообщал он в комель креста, – манит меня в Сороку, к Ивану Коновалову в красный отряд, могет быть, завтра и пойдем. А могет, и не завтра, могет быть, вскорости. Леха скажет».

Пьяные мысли скакали вразброд, и Ванька, гоняясь за ними, захихикал. «Авдеев грозился мне башку оторвать за то, что я его Надьку споганил, ее подстилают все, кому не лень, а меня виноватить вздумал». – Парень вдруг отрезвело и неистово стал махать щепотью, бросая на грудь святой крест: «О чем это я, чур меня, чур меня…»

Горько вздохнул: «Степка так и не ведает, что вы вусмерть расшиблись, да, не ведает».

Взял недопитую бутылку и просительно обратился к кресту: «Глотну я еще, тять, что-то все вокруг шиворот-навыворот, и прогала не видно».

Ванька пьет – и мгновенно хмелеет, становится сонным и неловким. Он негнущимися пальцами пытается скрутить самокрутку но табак сыплется на землю. Он досадливо и неловко засовывает брикетик в карман и пытается встать. Но вдруг вспоминает, что носит отцовы яловые сапоги и братов праздничный картуз, начинает пьяно кланяться могиле: «Завсегда одеваю маманькину косоворотку, что маманька сшила…» Он вдруг умолкает, ему кажется все это мелким и ничтожным, машет рукой и, покачиваясь, уходит с кладбища.

«Вы отдыхайте, родные, а я к вам завсегда приду», – обернувшись, говорит он, хотя сам не верит в это. И очумело бредет к большаку.

Солнцем до холстяного цвета выбелено небо. Чертят замысловатые фигуры стремительные стрижи, но еще звенит где-то в самой бездонной верхотуре, словно привязанный, крохотуля жаворонок. И торопливо, словно наперегонки, бегут обочь дороги, аж до самого пруда, ватажкой молоденькие тополя. А там, далеко, за окоемом степи, по холмам и взгоркам отсверкивает живым серебром волнующаяся под слепким солнцем ковыль-трава. Тишь и вялая истома господствуют по всей степи. Душно, как перед грозой.

Ванька плетется, спотыкаясь о собственные ноги, подолгу стоит, разговаривая сам с собой и жестикулируя.

Ближе к деревне, на выгоне, маленький, как гном, пастух волочит на плече по жесткой степной траве, ровно бы пятиаршинную змею, плетеный кнут и для острастки стрекочет тонким голоском на коров: «Куды чесанула, мать твою через седелку!..»

Ванька стягивает с русой головы картуз, приветственно машет им гному. «Домовой, – шумит он, – айда в волость девок щупать», – и закатывается в пьяном смехе.

«Домовой» рассерженно хлобыщет кнутом и показно поворачивается к парню спиной. Ванька с презрением смотрит на удаляющуюся спину гуртовщика, плюет со значением себе под ноги, шагает через жидкую, квелую рожь, напрямки до своего дома.

Распугивая кур, копошащихся в просыпанной по двору золе, идет к колодцу, где стоит кадка с водой. С треском насаживает на железную рукоять колодезного ворота картуз и с шумным вздохом окунает голову в затхлую воду. Устроив себе купель, трезвеет на глазах. Вода стекает с нестриженых волос за воротник косоворотки и бежит по потному хребту прохладными струйками. Щекотно.

По соседнему двору идет, переваливаясь по-утиному бабка Пелагея. Ванька, напяливая на мокрую голову картуз, шумнул шутейно:

– Бабка, дай кваску испить, так хочу исти, шо негде переспать, – и заржал над своей потехой.

Старуха какое-то время из-под козырька ладони слеповато всматривалась на голос, но, распознав шабра, радостно зашамкала:

– Ах, анчихрист, спужал старую, как есть спужал, иди уж – дам квашку.

Через минуту она вынесла из просевшего на один бок чулана деревянный щербатый корец, полный терпкого кваса и, подавая его Ваньке, поинтересовалась как бы ненароком:

– Что выходил, удалец, куда ж ноги штоптал шпозаранку?

Ванька осторожно сдул в сторону хлебные сухарики и жадно припал к холодному набродившемуся квасу, потом утробно отрыгнул и ответил с опышкой:

– Ходил маманьку с тятькой попроведовал, – и снова припал к ковшу.

– Как они там? – участливо поинтересовалась сердобольная старуха, не понимая глупости своего вопроса.

– Че им станется, покойно, – уже спускаясь по скрипучим сходням, пробухтел Ванька. – А и где сам-то?

– И где ему быть-то, штукнотому? Твой плетень шпозаранку штережет, – со злым напевом ответила дородная бабка, выплескивая остаток кваса. – Мошет, штопку будешь?

Ванька замотал головой: не хочу, дескать.

– Оно ж правильно: похмелье – вторая пьянка.

Дед и вправду сидел у Ванькиного придорожного плетня. Паренек, крадучись, подобрался к старику и гаркнул ему в ухо:

– Че, дед, в губернию за сеном собрался?

Старик, который до этого слеповато таращился в сторону деревенской лавки, судорожно обернулся, долго моргал, всматриваясь, наконец по-детски заулыбался:

– А-а, едрешь вошь, Ваньша, что ли? Не признал спервоначалу убей, не признал. Думал, хлюст какой из волости, щас их до хрена по деревням шастаить. Убей, не признал…

Старик заерзал по земле сухеньким задом, устраиваясь поудобней, не переставая талдычить:

– А это, значит, Ваньша-ферт. – И старик ни с того ни с сего вдруг зашелся в беззвучном смехе. Закрыл глаза, беззубый рот раззявил, только тонкий, поросший старческими, желтыми волосиками кадык нервно дергался.

– Чему закатываешься, пень трухлявый? На себя бы посмотрел, кикимора болотная, – принимая смех старика на свой счет, ранимо вспыхнул паренек. – Вырядился чучелом огородным. Пентюх и есть Пентюх, – цедил сквозь зубы Ванька, стараясь отплатить старику тем же. Но дед все ловил ртом воздух.

Почти семьдесят лет тому назад волостной священник окрестил нынешнего старика Пантелеймоном, но сердобольная бабка Пелагея, в то время девка Пелагея, с явным удовольствием перекрестила его Пентюхом. С тех пор намертво приросло: Пентюх.

Дед относился к своему новому имени философски-терпимо: «Хучь горшком прозывай, токмо в печь не ставь». В этом и был весь Пентюх.

Отвеселившись, старик стал подушечками ладони тереть влажные глаза.

– Обидчивый, как горский басурман, – пропищал он, поплотнее заворачиваясь в задрипанный тулуп. – Куды ж ты навострился, ответствуй, коли не секрет.

– На кудыкину, – буркнул разобиженный Ванька.

– Куды, куды? – не понял тугоухий старик, приставив раковиной ладонь к уху.

Ванька нагнулся к лицу деда и прохрипел по слогам:

– На ку-ды-ки-ну.

Старик оглушенно отшатнулся:

– Че орешь, блаженный, не глухой, чать, – шебурша пальцем в ухе, нервно пропищал он.

Ванька стал перематывать портянку, искоса следя за чудаковатым дедом.

Дед усердно кутался в тулуп, подсовывая его лохматые полы под квелый зад.

– Скажи мне, мил человек, – пропыхтел старик, – какого ляда мужики у лавки гуртуются? Я почитай спозаранку туточа угнездился, а они и того ранее кучкуются. Что за вопрос их мнет – ума не приложу.

– Шел бы да спытал, можа, они тебя в волостные писаря выбирают, – с отголоском прежней неприязни при советовал парень.

Старик сморщил печеным яблоком и без того хлипкое личико, сокрушенно вздохнул:

– Не в мочи я, кости хворые. – Замолчал, опять плотнее закутываясь в латаный тулуп. – По молодости на барский пруд аккурат по весне собаки загнали. Вот по читай с того моменту все хвораю. Кости корежит, силов никаких нетуть. Кажну ноченьку как на Голгофу взбираюсь.

Старик перестал жалобиться и скорбно посмотрел на ноги, обутые в старые чесанки.

– Ты меня табачком-то угостишь? – неожиданно перевел он разговор. – Токмо бабке ни гу-гу, аначе замордует. Ка-ра-к-тер – не приведи осподи, как у унтер-офицера ампираторской гвардии. Вот те хрест, у-у-ух, – с каким-то непонятным восторгом закатил дед глаза.

Скручивая заскорузлыми пальцами самокрутку, вздохнул сокрушенно:

– Хреново дело – релюция, хреново…

Ванька притопнул ногой, напяливая сапог, поинтересовался:

– Чем тебе революция-то негожа?

– А че красного-то? – взъерепенился старик. – Цигарку и ту скрутить не с чего: газетов, почитай, год нетуть. А карасин, скажи на милость, где? – И закатил глаза к небу: – Пьют реционеры его, што ля, нет карасина, язви их через седелку.

Ванька прикурил, некоторое время слезливо хлопая махнушками ресниц.

– Пойду я, дед, а то, мотрю, ты до вечера собрался турусы о карасине разводить. А мне, как есть, не с руки твою брехню слухать.

– Погодь, – дед прытко цапанул его за штанину. – Ты, милок, вот какой вопрос мне просвети.

Ванька улыбчиво разжал слабые стариковы пальцы, освобождая штанину, и присел рядом на корточки.

– Надысь баял мне шабер, Ерема Гусь: мол, стражаются в релюции воинство белое, красное, зеленое и черное – какие-то то ли ртисты, то ли антихристы. Правда али брешет шабер?

– Анархисты, – громко поправил Ванька.

– Во-во, ихних самых, – обрадовался дед. – А есть ли еще какого цвета-колера али нет?

– Есть, – давясь смехом, подтвердил Ванька.

– Какого, любопытствую? – удивленно заерзал старик.

– Серо-буро-малинового в желтый горошек, – скороговоркой выпалил Ванька и, вставая, зашелся в дребезжащем кашле, уводя хохочущие глаза от ошарашенного лица старика.

– Морочишь мне ум, варнак, пустобрех! – плюнул в сердцах старик.

– Как есть, правду баю, – заправляя за голенище сапога вылезшую штанину, давясь смехом, отпирался Ванька.

Старик глубоко задумался.

«Всю неделю мозговать будет», – глядя в тронутые думой белесые глаза Пентюха, решил Ванька.

– А что, могет такой фортель быть, – неожиданно ожил тот и тут же начал доискиваться до выгоды подобного оборота. – Ты посуди, – опять хватаясь за Ванькину штанину, рассусоливал он, – им ить насчет штандартов голову ломать не надо: взял любой бабий сарафан – и бузуй с им воевать в релюцию, язви их во все цвета.

Ванька фыркнул, выпростал штанину и, шутейно откозыряв заумному старику, навострился к лавке, где, по-видимому, собралось все мужское население деревни.

– А к какому они народу-партее относятся? – крикнул вопрошающе ему вслед дед Пентюх.

Ванька обернулся, снял картуз, почесал затылок и, скривив рот, ответил:

– В основном, гуртовщики, – с намеком на бывший приработок старика.

Пентюх онемел и, по всему видать, надолго. Ванька же уже шел в сторону лавки, будоража сапогами бархатистую желтую пыль.

II

Над толпой, крытой белесым облаком взбученной пыли да сизыми махорочными дымами, стоял базарный гул.

Ванька в конвое мата и тычков протолкался в середину толпы, где в тугом возбужденном кольце мужиков стоял, настороженно перемещаясь, невысокий, с бойкими глазами цыган.

– Ты, сучий кот, не юли, а со спокойствием и обстоятельством поведай обчеству: что, где и как, а то зачал стращать. Какие власти держат на данную моменту шапку верховодства – большаки али эсеры, али еще какие, всех бы их корове в трещину. – Неказистый, чахоточного вида мужичок воровато зыркнул по лицам, в масть ли обчеству попал или впустую языком чесанул.

Его поддержали:

– Чего уж там, верно Звонарь балакает.

– Говори, цыган, как на духу, плохо ли, хорошо, токмо не мытарь.

– Не мамзели на сносях, от истерик не упадем!

Толпа дружно, но напряженно гоготнула.

Цыган порывисто прижал руки к груди и с откровенной мольбой в глазах пошел по кругу, смотря людям в ожидающие лица:

– Да посудите, какой мне навар с того, что я вам совру? Вот если бы я говорил, что мой цыганский род никогда у вас коней не крал и красть не будет, тут дело ясное: вру. А сейчас какой мне резон обманывать вас?

– А можа, ты гитатор, и с умыслом все плетешь? Цыган ощерился, обнажив снежной белизны зубы, сквозь густые брови полыхнули весельем агатовые глаза.

– Если я кого и могу гитировать, и с умыслом, – цыган сделал паузу, – так это только ночью бабу…

Мужики опять загоготали, но теперь свободно, во всю мощь своих луженых глоток; густота смеха показывала, что шутку они приняли, цыгану верят.

– Так вот, золотые мои, что я вам выдам, – крепкий, зычный голос цыгана осадил смех, – от Питера и, почитай, до сибирской земли власть стоит твердо красная. Большевиков, значит.

– Это уж ты, нехристь, загибаешь, – обиженно и зло встрял лавочник Митрохин. – Что, правда глаза колет? Сибирская земля-то, слава богу, за Уралом, а мы как ни есть Уральское казачество, а власти большаков и видом не видели: тут погорлопанили одни – не знаю, какого цвету они были, – да вот бяда: куды-то запропастились, что днем с огнем не найдешь.

– Над ветром нет хозяина, нет хозяина над цыганской душой, а я сказал, что знаю, что видел, а за красную власть не беспокойся: она тебя своим вниманием не обделит, подстрижет, как ярку. Придет.

– Держи карман шире, как бы не пришла, вон банда с Сороки, шайка девицы Маруси, почитай, чуть не год по всей губернии шурует. Да я еще краем уха слышал, – плутоватым прищуром он сверлил цыгана, – что идет в нашу сторону белая армия под предводительством лихого казачьего генерала, атамана Дутова. Что ж ты про это помалкиваешь аль не уразумел?

– Дык сейчас не поймешь, где белые, где красные, – встрял в перепалку Мишка Егоркин. – Мы с маманькой под Тоцкое ездили, так нас красные встрели. Обратно едем – там уже белые…

Отодвинув Мишку, цыган шагнул к Митрохину:

– Твою хваленую банду еще по весне на башкирской земле, под Стерлитамаком, и в хвост и в гриву раздолбали, а от атаманши Маруси остались одни шикарные галифе, так как ночью под тачанкой она любила спать без их.

Цыган заложил руки за спину, покачнулся на каблуках.

– О какой-такой армии ты толкуешь? Уж не о тех ли изгоях, что катятся на восток, оставляя за собой кровь да пепелище? И не твою шкуру они спешат спасать, а свою за границу ховать тащат. И по загривку им дает не кто иной, как Красная Армия. Так-то, мой кум Митрохин, – задиристо подмигнул цыган.

Одутловатое лицо лавочника враз побагровело, впору прикуривать, выдавил зло с нервной хрипотцой:

– Я тебе не кум, гусь свинье не товарищ.

– Ну что ж, – хохотнул цыган, – тогда я полетел.

– Счас ты у меня полетаешь! – Лавочник широко размахнулся и наотмашь ударил своим пудовым кулаком цыгану в переносье. Цыган ойкнул, схватившись руками за глаза, и ватно присел на корточки, сквозь пальцы побежала струйкой кровь. Митрохин развел руками, готовый оправдаться, но тут ему в висок припечатал крепкий на кулак кузнец Семенин. Лавочник кулем брыкнулся на цыгана. Ваньке кто-то вгорячах звезданул слева, и он свалился на Митрохина.

И тут началось. Кто кого бьет и за что – понять невозможно. Люди волтузили друг дружку, казалось, без разбору.

Ванька, прикрывая от ударов голову, вылез из драчливого круга и, поглаживая щеку, сел подле коновязи.

За спиной у него, на крыльце лавки, длинноволосый скуластый дьякон громогласно вопрошал толпу:

– За кого юшку пущаете, ироды? За лихоимцев красных, за голопузых сынов Иуды? Да будьте вы прокляты, нехристи!

Кто-то стремительно вырвался из свалки и непочтительно спихнул дьякона на землю.

На его место тут же вполз цыган, рядышком притулился Митрохин. Сидели, вытирая кровь с лица, меряя друг друга волчьим взглядом.

И дошли бы до греха мужики в жестоком, диком бое, да тут загалдела забравшаяся в палисаднике на деревья вездесущая ребятня:

– Верховой по большаку!

– Ох и шибко идет. Палит коня.

Разом отрезвели мужики и, уныривая друг от дружки глазами, потянулись гурьбой к деревьям. По пути осипшими голосами спытали пацанов:

– Далеко?

– Не с оружием ли?

Сверху охотно, но вразнобой отвечали:

– Недалече.

– У поскотины.

– Вроде без оружия.

Минуты через три вылетел наметом из проулка конь, на спине всадник болтается.

Шарахнулись мужики от хода коня, один лишь цыган, распахнув руки, навстречь пошел. Недоскакав, вздыбился конь, всадник кубарем со спины скатился.

Потоптал бы конь неловкого наездника, да кто-то из подоспевших мужиков вовремя изловчился узду перехватить. Разгоряченный конь, роняя хлопья пены, рванулся было, забесновался по кругу, но, почувствовав окорот, смирился.

– Тю-тю, никак пацанка? – изумленно присвистнул кто-то. Перед толпой и впрямь стояла девчушка лет пяти, в мешковатом платье, синих шароварах и босиком.

Пихая столпившихся людей, с палкой на плече, к коню протиснулся местный дурачок Сенька-патефон.

– Я ампиратор, – гордо сообщил он девчушке и начал делать палкой всякие военные жестикуляции. Пацанка, испуганная необычным манером Сеньки, в опаске прижалась к ноге коня.

«Ампиратора» вытолкали взашей, тогда он принялся маршировать подле плетня и бубнить свои «ампираторские» уставы, не обращая внимания на толпу.

Девчонка стала быстро о чем-то говорить по-своему, показывая рукой на дорогу.

– Че она балаболит?

– Покличьте Леху, он иху словесность разуметь могет, – кинул в толпу кузнец.

– Казашка, – удивленно выдохнул кто-то позади Ваньки, только сейчас разглядевший девочку.

В разом наступившей тишине стало слышно, как конь перекатывает на зубах железо мундштука, всхрапывая и роняя с губ клочья пены.

Сход расступился, пропуская тщедушного мужичка в залатанной солдатской гимнастерке.

– Мин татарча блямс, – прошелестел он разбитыми губами.

Девчушка, заслышав схожие с родным языком слова, шагнула к солдату, пытаясь понять смысл вопроса.

Кажись, про воинство лопочет, – дыхнул на ухо Ванькин сосед.

– Да тише вы, дайте послухать.

– Чего слухать-то, один хрен ничего не понимаешь.

– Да замолчите! – крикнул солдат раздраженно. Девчонка, захлебываясь, сказала еще несколько слов и замолчала, кулачком, с намотанным на него поводом уздечки, вытерла запыленное лицо и напряженным взглядом обвела обступивших ее людей. Мужики осадили солдата.

– Докладай, о чем она балакала?

Пальцы солдата зашарили по распахнутой груди в поисках оторванных во время бузы пуговиц.

– Говорит, ехали в гости в Башкирию, да в верстах двадцати от нас напоролись на отряд конных солдат. Батя посадил ее на выпряженного коня и послал упредить нас. А что с ним самим сталось – она не ведает.

– А чей отряд – белых али красных?

– А тебе какая разница, кто у тебя лошадь отымет: белые али красные?

– Тоже верно.

– Сказала, что солдаты.

– Что делать будем, мужики?

– Обсудим.

– Опять друг дружке морды бить?

– Это как получится.

– Пацанку кто-нибудь возьмите домой, накормите, успокойте. Батя-то ее большой души человек оказался: незнакомую деревню упредил, большое дело изделал.

– Она будет со мной, – солдат обнял девчонку за плечи, сказал ей что-то, объясняя, и они, взявшись за руки, пошли в проулок, к дому солдата.

– Давайте, мужики, ховаться и вещи какие ховать, – высказал кто-то мысль всех. – Пока не поздно.

– Это мы еще посмотрим.

– Кажный сам за себя.

И сход стал расползаться по домам.

Через минуту на площади осталось от силы человек десять.

Ванька подобрал оброненный в свалке картуз, стал выбивать из него пыль, когда его окликнул кузнец Серафим. Подходя к ним, Ванька расслышал последние слова, что говорил кузнец цыгану: «Хороший паренек, круглый сирота…»

– Ну, парень, – обнял он Ваньку за плечи, – как тебе сходка?

Ванька неопределенно пожал плечами.

– Было бы еще веселее, коли пришли богатеи Сопрыкины да Анохины. Ты вот что, паря: приходи до меня, пополуднуем, совместно о жисти потолкуем. Придешь?

Ванька утвердительно затряс головой. Ему было вдвойне приятно, что такой человек, как кузнец Серафим, приглашает его вместе пообедать и побалакать, да к тому же он наверняка увидит его дочь Настю. Зазнобу Ванькиного сердца. Уже ради этого стоило идти.

Он подосвиданился с кузнецом и цыганом за ручку и в распирающих грудь чувствах бесцельно побрел по улице, цепляя ногой все встречные кочки и палки.