Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

«Постелите мне степь…»

То разуюсь, то обуюсь,

На себя в воде любуюсь,

– Брагу кушаю…

В. Высоцкий

После моей свадьбы у родного дядьки началась неделя похмелья. Это, скажу я вам, маловеселое занятие, даже очень занудное. Особенно, если попал в полосу безденежья. Дядька, хотя и работал начальником снабжения, в данный момент сел на мель в финансовом вопросе. Просто целый анекдот. Снабженец, и без денег.

Я в ту пору работал художником в городской художественной мастерской, где неукоснительно соблюдались три правила: художник должен быть слегка побрит, слегка наодеколонен и слегка выпимши. Нами охотно соблюдалась третья заповедь. В пятницу мы коллективно выпили из ведерка, и я пошел с молодой женой ночевать к бабушке. Она жила вместе с дочерью, моей крестной, в большом доме, располовиненном на две семьи. Во второй половине дома жил вышеназванный дядя Ваня с семьей.

Проснувшись рано утром, я почувствовал недомогание в организме.

«Лечиться надо», – решил я и, обув босую ногу в разбитые тапочки, отправился к дяде Ване.

Надо ж такому случиться, а он бежал с теми же мыслями ко мне, но в галошах и так же на босу ногу. Мы встретились у палисадника на середине дома.

– Юрк, у тебя что есть? – были первые слова его при встрече.

– А у тебя? – ошарашил я его его же вопросом.

Он стал ходить взад и вперед в глубокой раздумчивости.

– Знаешь что? – через время с восторгом вскрикнул он. – Ты иди к моей Тоньке, а я пойду к твоей Нинке, кто-нибудь из них сжалится и даст нам рубль.

И мы разошлись с надеждой на удачу. Когда мы снова встретились, то объяснять было ничего не надо. И так было все понятно.

– Не любят нас наши жены, – с обидой обреченного выдохнул он.

А я понуро зачитал ему четверостишие:

– Надежды не для старых, надеждам нужно время, чтоб их создать сначала, чтоб их разбить потом…

Стихи ему, видимо, не понравились, и он, засунув руки в карманы трико, стал раскачиваться на носках, при этом что-то бубня себе под нос.

Через минуту его лицо озарила счастливейшая улыбка:

– Есть выход! – и, подняв руки над головой, стал пританцовывать и припевать с надеждой. – Сейчас мы с тобой заведем мою машину и поедем за город. Там народу, и все в город едут, на базар. Сегодня же суббота, а значит, народу там прорва. Вот так-то, дорогие женушки. Мы найдем выход, еще какой выход. Айда за машиной, – потащил он меня за рукав к себе во двор.

Я, не сопротивляясь, поволокся. Хотя во мне уже подохла всякая надежда.

– Сейчас мы потихоньку выкатим ее, и нас митькой звали, – всю дорогу радостно убеждал он меня.

Через десять минут мы выехали за город на его новеньком «Запорожце» и покатили в сторону Базарной Ивановки. Проехали одну деревню, другую – дорога была пустынной. Ни одного человека, стремящегося попасть на базар в город Сорочинск, не было видно.

– Куда они все запропастились? – недоуменно гадал дядя Ваня.

– Рано еще, и они же не с похмелья, – высказал я догадку.

Он, перекосив лицо, посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Вдруг впереди, на обочине, мы заметили одиноко стоящую фигуру. Через минуту дядя Ваня лихо затормозил с ней рядом. Это была старуха лет семидесяти или больше.

– Вам куда, мамаша? – бодро спросил он, отправляя меня на заднее сиденье.

– Да в соседнюю деревню, в церковь еду, – скрипучим голосом ответила она. – Довезете?

– Садись! – обрадованно предложил водитель: – А далеко?

– Да километров с пяток будет, – проскрипела она. Дядя Ваня сник и кисло ответил:

– Довезем!

В деревне бабка, вылезая, протянула ему двадцать копеек и голосом страстно верующей добавила: – Думала, не поспею к заутрене. Бог тебе в помощь, сынок. За доброту твою человечную.

– Этого мне только не хватало, – крутя монету в пальцах, недовольно брякнул дядя Ваня. – И что я с ними делать буду? Себе на похороны бы оставила эти бешеные деньги, карга старая, – распалялся он.

Из проулка к машине бежал и махал рукой смешно одетый мужик. Костюм на нем был, видно, на пять размеров больше. Все на нем висело, как на палке, а завершала клоунский наряд белая ковбойская шляпа, нахлобученная на самые уши. На корове седло лучше смотрелось бы, чем на нем весь его гардероб.

– Дядь Вань, я пинжачок нашел, – не спуская с чудика глаз, сказал я дядьке.

– Так забери его, – оборачиваясь ко мне, посоветовал он, смотря по направлению моих глаз.

– А в нем человек.

– Так вытряхни, – поддержал он шутку, заметив бежавшее к машине пугало в штанах гармошкой.

– А это что за инопланетянин? – удивился он, вытряхивая из снятой галоши невидимую гальку.

Тот, кого назвали инопланетянином, подбежал к открытому водительскому окну и зачастил задыхающимся голосом:

– Шеф, подбрось до соседней деревни, вопрос жизни и смерти. Плачу за каждый километр рубль, – барски пообещал он.

– Тебя-то мы и ждали, – обрадовался дядя Ваня, раскуривая папироску.

Мужик бросил тряпочную сумку на пол машины и шустро залез сам.

– Далеко ли ехать, начальник? – поинтересовался дядя Ваня, включая со скрежетом скорость «Запорожца».

– Да тут рядом, километров пять, сказали, сам-то я не местный. Еду по переписке жениться. Надоело по тюрьмам скитаться. Да и годы уже не маленькие, за сорок. Пора свой угол иметь, – талдычил словоохотливый мужик всю недалекую дорогу. – В этой деревне кореша навестил, чалились в Оренбурге на нарах вместе. Вот костюмчик подогнал и шляпу. Хоть и велико все, но на халяву ничего, сойдет. Теперь по-людски и свататься можно, ха-ха, – как из пулемета шпарил он.

– Магазин тут есть? – спросил дядя Ваня, принимая от пассажира пятерку.

– А кто его знает, я и сам тут впервые. Теперь Сидорову надо искать, – высказав нам свою заботу, он потешно почапал к ближнему дому.

Мы черепашьим шагом ехали по улице, но по-орлиному искали дом с вывеской «Магазин».

– Посмотри, Юрка, это не магазин? – указал дядя Ваня рукой на маленький домик под вывеской «Сельмаг». – Глаза у меня с похмелья ну ни хрена не видят.

– Тормози, дядь Вань, прибыли к месту, – скомандовал я, перелезая на переднее сиденье.

– Лишь бы вино было! Надо же, в деревне, и с девяти магазин открытый, – изумился он, вылезая из машины.

– Это же советская деревня! – крикнул я ему гордо вслед.

Вернулся он через пять минут с большой бутылкой «Вермута», булкой хлеба и бумажным кульком. Вываливая весь свой груз на заднее сиденье, возмущенно говорил:

– Ну, Советская власть, ну, власть для народа, выпить на любой твой вкус, а пожрать, извини, лапу пососешь.

– А ты что, сюда жрать приехал? – подколол я его. Выехали за деревню на берег небольшой речушки.

Дядя Ваня из машины, падая на траву, сказал:

– Хозяйничай, Юрка, я больше не могу, сил нет! Выкладывая все хозяйство похмеляторов на траву, я спросил:

– А стаканы где?

Дядя Ваня, не поднимая головы с земли, пробурчал:

– Возьми за спинкой заднего сиденья.

Я полез за заднее сиденье за стаканами. В углу лежала скомканная тряпка. Я машинально поднял ее и оцепенел. Под ней лежала полная бутылка водки.

– Дядь Вань, это что такое? – подкидывая ее на руке, подошел я к нему.

Он поднял голову и посмотрел на нее глазами мертвого окуня. Тут же вскочил и залупцевал себя ладонями по голове:

– Ох… ее через седелку, я же ее вчера на похмелье заныкал, а сегодня начисто забыл. Ой, не дурак ли. Вот козел, вот козел. Где еще таких козлов найдешь. Совсем дырявая голова стала, как решето. – Он бы долго и беспощадно бичевал себя, но мне это уже надоело, и я от крыл бутылку.

– Надо ж было за сто верст киселя хлебать, – с укором сказал я, наливая по стаканам. Хотя пить мне уже не хотелось.

Когда допивали вторую бутылку, дядя Ваня запел:

– Если я заболею, к врачам обращаться не стану я. Обращуся к друзьям, не сочтите, что это в бреду. Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманами. В изголовье поставьте упавшую с неба звезду.

Пел он, конечно, хреново. Больше орал, как недорезанный поросенок. Но песня мне понравилась. И я даже всплакнул ненароком.

Потом дядя Ваня, обняв меня за плечи, начал уговаривать:

– А поехали в Башкирию, в Стерлитамак, на могилу твоего отца, а моего брата. Заодно к твоей матери в Стерлибашево заедем, тут-то недалеко осталось, километров двести.

Соблазн был велик, но я нашел логический отказ:

– Мы не доедем, бензина не хватит, а денег на бензин у нас нет.

Убедил, убедил! Тогда поехали в Ивановку, она тут уже недалеко.

– А что в Ивановке мы будем делать? – полюбопытствовал я.

– Ты что? – загорячился он. – Пол-Ивановки Кононенко, все твои деды с Украины туда переехали, ты что, этого не знал? Там у нас родни о-го-го сколько! Поехали, не пожалеешь.

Он меня уговорил. И мы поехали в Ивановку. Как мы доехали до Ивановки, одному богу известно, говорят же, дуракам и пьяницам ангел помогает. Так оно и вышло. Деревня встретила нас разноголосым лаем собак и гоготанием гусей. Дядя Ваня остановил машину возле дома с покосившимся к земле плетнем и длинным колодезным журавлем во дворе.

– Пошли, чего ждешь, особого приглашения? – пьяно позвал он меня, вылезая из машины.

Он попытался поднять плетень, но попытка оказалась тщетной.

– Мой верный маячок, я и ночью дом нашел бы, не заблудишься, – похвалился он.

– А если бы плетень убрали, тогда как? – съязвил вопросом я.

Дядя Ваня растерялся и зарыскал глазами вокруг, но, наткнувшись на колодезный журавль, находчиво ощерился:

– А это тебе что, не верный ориентир? Пошли, Сусанин, – дернул он меня за рукав.

Мы прошли сумрачным коридором и вошли в дом. На кухне за столом обедали два мужика, а кривоногая толстая бабка хлопотала у газовой плиты.

– Хлеб да соль этой хате, – поприветствовал дядя Ваня присутствующих, опираясь о косяк.

Мужики и бабка удивленно обернулись на голос.

– Едим, да свой, – в один голос ответили они.

– А я тут думаю, дай заеду к родне, вот, сделав крюк, с племянником заехал, – проходя к предложенной скамейке, объяснял свой приход дядька.

– Да че уж там, это дело хорошее, – пробасил рыжий мужик, вставая из-за стола. – Валька! – шумнул он, открывая дверь в переднюю, – неси сюды сугрев.

– Теть Мань, а дэ дядько Егор? Щось я его нэ бачу, – переходя на украинский и садясь на лавку у стены, поинтересовался дядя Ваня.

Мужики озадаченно переглянулись с бабкой.

– Да он уж семь лет назад, как помер, – ответила старая, фартуком вытирая разом заслезившиеся глаза.

– Мой отец, а значит, его брат тоже помер, – вздохнул дядя Ваня.

– А меня тетя Нюра зовут, – плаксиво вставила слово старуха.

– Извини, тетя Нюра, десять лет, как у вас не был, почитай, всех перезабыл, – суетливо оправдывался дядя Ваня, косясь на принесенную женщиной бутылку самогонки.

– Из буряков? – кивая на бутылку, блеснул глазами он.

– Зачем из буряков! – возмутился второй красивый мужчина с густой волнистой шевелюрой. – Из зерна. Мы для гостев дерьмо не поставим.

Нас пригласили за стол. Не прошло и полчаса, как появилась вторая бутылка, а за ней и человек пять колхозников. Почти каждый нес с собой бутылку огненной воды, то бишь самоката. И пир пошел.

Подошли еще три женщины и с ними девушка примерно моего возраста. Все чинно перешли в переднюю комнату за больший стол.

Затем начались разговоры о прошедшей посевной, о паскуде-бригадире МТМ, о сломанном тракторе и черт его знает, еще про что.

Дядя Ваня, разомлев от крестьянских разговоров, вдруг вспомнил, что он когда-то работал в башкирском колхозе ветеринаром, и начал спорить с густоволосым мужиком о надоях. Хотя он в этом ни фига не соображал.

После горячих споров они начали целоваться и панибратски хлопать друг друга по спине. Дядя Ваня, увлекшись лобызанием, в горячке поцеловал соседку слева. Тут же загорячился ее муж, сидящий рядом лысоватый мужик. И у них начались разборки, закончившиеся пьяной потасовкой.

Но я этого уже не видел, так как мы со смазливой девушкой Любой ушли во двор и залезли на сеновал. Помню, что там я начал хвалиться, какой я замечательный художник и что у меня скоро будет в Оренбурге персональная выставка. Хотя сам от себя я услышал об этом впервые, но это ничуть не снижало моего липового авторитета.

Потом мы начали миловаться, и я все называл ее Ниной, именем моей жены.

Переворошив все сено на сеновале, мы, утомленные, заснули. Вечером меня разбудила Люба и предложила погулять по деревне.

Взявшись за руки, мы прошли по деревенской улице и вышли за околицу. Нас провожали хриплым лаем все деревенские собаки из подворотен и ухмыляющиеся бабки со дворов. Но на меня снизошло пьяно-идеалистическое настроение души, и я начал на ходу сочинять стихи.

 
А небо укуталось звездным платком.
И тихо взошла луна.
 

Я сочинял, как чукча, про то, что вижу. Но кроме взошедшей луны я больше ничего не наблюдал, и поэтому мой поэтический костер на этом потух. Но мне было совестно признаваться в этом Любе, и я тут же нашел причину, как покончить с упрямыми рифмами, с моим неловким положением. Заметив невдалеке длинное здание, я попросил ее подождать меня, а сам побежал к нему. Не пробежал и десяти метров, как тут же провалился в какую-то яму, полную вонючей жижи. Но зато с поэзией было покончено раз и навсегда.

Люба со смехом вытаскивала меня, серьезно упрекая:

– Куда ты чесанул, это же свиноферма, а не клуб. Вот и провалился в яму с поросячьим дерьмом. Побежали быстрей к бабушке в баню, она топила. Там я тебя и за стираю.

И мы прытко побежали к бабушке в баню, а стихи мне больше не хотелось сочинять. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Люба замочила мое белье, а меня отправила в баню мыться. После бани она дала мне надеть старый братов костюм, который сидел на мне, как на зэке-пассажире, который ехал свататься. Вот только шляпы белой не было.

– Идем к тете Нюре Кононенко, – позвал я ее, когда со «свинарником» было покончено.

– К какой Кононенко? – переспросила она, развешивая на заборе мои брюки и рубаху. – К Анохиной тете Нюре, – догадливо сказала она.

– А мне хотя бы и к Сидоровой, лишь бы там дядька был, – буркнул я, направляясь к калитке.

Дядька лежал на полу на расстеленной фуфайке, вел беседу с лысым мужичком. Мужик сидел рядом на коленях и разливал самогон по стаканам.

– Я ведь че, Иван, обиделся, не на то, что ты мою жену целуешь, а на то, что ты у меня об этом разрешения не спросил, а вот спроси – и целуй, сколько хошь. А я ведь тебе спервоначалу поросенка хотел подарить. Знаешь, сколько у меня много поросенков. Аж двенадцать штуков. О-о-о! – И мужичок восторженно закатил глаза.

Заметив меня, дядя Ваня часто-часто заморгал глазами и, открыв рот, пораженно спросил:

– Где ты такой лапсердак достал, уж больно он для тебя маленький?

Я кивнул на Любу:

– Она подогнала.

Мужик, протягивая дядьке стакан, икнув, проговорил:

– А хошь, я тебе сейчас поросенка отдам. Пошли ко мне, – и снова икнул.

Падая с одного бока на другой, дядя Ваня кое-как встал на четвереньки и, задрав голову, попросил меня:

– Поехали, Юрк, он нам поросенка подарит.

Я с ужасом начал отказываться:

– Да я ни разу не ездил, как я поеду, к тому же на улице только светает.

– Все это для моряков пыль, – категорично заявил дядька и, держась за стену, пошел на улицу, – я тебе обещал научить ездить на машине, научу, – оборачиваясь ко мне, решительно заявил он.

И я поехал, правда не дальше соседского забора. Треск ломаемого штакетника был слышен на всю деревню. Он с матюгами согнал меня с водительского места:

– Тебе на ишаке надо учиться ездить, а не на машине!

Поблагодарив таким образом меня за поездку, он дальше поехал сам. Поехал до телеграфного столба. Раздался страшный скрежет металла о бетон, и слова его дикой благодарности донеслись до нас. А мы с Любой полезли спать на сеновал. По улице уже гнали коров. Утро начиналось.

Обратно они прикатили машину ближе к обеду.

– А че своим ходом не поехали? – спросил их кучерявый дядя Витя.

– А мы ключи не нашли, – ответил лысый мужичок, доставая из карманов две бутылки самогонки.

Поиски увенчались успехом: ключи оказались на полу машины под сиденьем.

– Такое дело стоит обмыть, – обнимая мужичка за плечи, радостно объявил дядя «Ваня.

И мы начали обмывать. Сколько дней мы обмывали великую радость, я уже не помню.

Только однажды прибежал чей-то малай и криком сообщил нам, что сейчас сюда приедет председатель колхоза вместе с участковым. Всех выгонит на работу, а гостей отправит в райцентр.

Такая перспектива, оказаться в райцентре без документов, нас ни в малейшей степени не прельщала. Я по-шустрому переоделся, а так я все время и ходил, как беспризорник. И мы, оперативно распрощавшись, пообещав всем вскорости вернуться, отъехали домой.

Лысенький мужичок и Люба долго махали нам вслед рукой.

Ехали мы, как по скользкой дороге, хотя это было не так. Дядя Ваня, как пионер, крутил баранку и жутко матерился, постоянно добавляя:

– Идем ко дну, настроение бодрое.

В салоне стоял ощутимый трупный запах. Я открыл окно и высунул голову наружу.

– Ты никого там не убил? – спросил дядька, останавливая за деревней машину.

Я выдохнул и шомором вылез на воздух. Дядька ходил вокруг новенькой машины и только крякал, допытываясь у меня:

– Ты не знаешь, кто разбил ее? – сам же отвечал: – должно быть, хахали твоей невесты Любы. Я вот все расскажу Нинке.

– А я тете Тоне, как ты с женой дарителя хряков целовался, – одарил я его святой улыбкой.

– Каких хряков? – уставился он на меня.

– Так ты с лысеньким мужиком за подаренным поросенком ездил и там машину и разбил, – намеренно умалчивая о соседском заборе, напомнил я ему.

– Что-то я припоминаю, – щуря глаза, сказал он и бросился к машине. – Точно! – вытаскивая за ноги подохшего поросенка, злорадно прошипел он и поволок поросенка в кювет, на обочину, – он что, мне его мертвого подсунул, чтоб я, значит, по дороге его выбросил, – гадал он, силясь вспомнить подробности того утра.

Шурша шинами по гальке и весело подтрунивая друг над дружкой, навстречу нам ехали мальчишки-велосипедисты с большими сумками на руле. Самый маленький из гонщиков, что-то крикнув остальным, остановился напротив нас. Его закрытая дерматиновая сумка была как живая, она тонко визжала и яростно билась.

Дядя Ваня, хохотнув, поинтересовался:

– Что, кроликов везешь?

Мальчуган, хлопая ладошкой по сумке, покривился:

– Сусликов, – нехотя ответил он. – Суслики в сумке дрались.

– А что, в Ивановке есть нечего, что сусликов везешь!

– В какой Ивановке, – возмутился пацан, – читай, – указал он рукой на прибитый к столбу у дороги жестяной указатель и сам же, морщась, прочитал. Деревня Алексеевка, ясно? А в Алексеевке все есть: и мясо, и молоко, – крикнул он, залезая под рамку велосипеда. – А Ивановка километров двадцать отсюдова, – отъезжая, так же прокричал он.

– Так куда мы с тобой заехали с похмелья? То-то я никого там не узнал, – сказал дядя Ваня, уставившись удавом на меня.

– Это ты в деревню завез, – обиженно ответил я, садясь в машину.

Некоторое время он ехал молча, потом оскалился:

– А ты вторую жену собрался в Алексеевке брать, даже запой устроили. Хорошо, что еще шею не намылили, родственнички. Дохлых поросят дарят, мать иху… Нет, надо пить бросать, – покачав головой, просипел он тихо.

 
Не пить вина я дал зарок —
Какой в нем толк, какой в нем прок?
Пред благом закрывает дверь
И зло приводит на порог.
 

– Персидский мудрец, – гордо сообщил я, прочитав четверостишие.

– Ясное дело, дурак такое не напишет, – согласился дядька. – Ты лучше посмотри за моим сиденьем, в кармашке, бутылку самогона, я дня два назад там ее заныкал, а то, не дай бог, опять забуду, как в субботу. А сегодня, кстати, какой день? – спохватился он, косясь на меня.

– С утра вроде бы пятница была, – ответил я с улыбкой.

– Мать твою, – взвыл он, – неделю пропьянствовали. Теперь опять конфеты покупать и справку у врачихи клянчить. Ведь зарекался не пить, – бичевал он себя нещадно, прихлопывая ладонями по рулю.

– Вам, задрипанным художникам, хорошо в мастерской, от выработки работаете, пришел на работу – не пришел, потом наверстаешь, нарисуешь белиберду. А у нас почти нормированный рабочий день. Вот это и плохо, – разговаривал он сам с собой, вытряхивая папироску из пачки. – Наливай, че сидишь, кукуешь, на ходу пить будем, – подхлестнул он меня, закуривая.

– Ты же решил бросать, – подкузьмил я ему.

– А-а, с вами бросишь, – в сердцах отмахнулся он.

Мы еще не знали, что нас разыскивает милиция. Наши женушки, спохватившись, так и написали в заявлении:

«Неделю назад выехали в неизвестном направлении и пропали дядька с племянником. Особые приметы – один обут в тапочки, второй – в галоши на босу ногу».

А мы ехали домой. Ехали, похмелившиеся и умиротворенные. И я вспомнил дядькину песню и тихонько ее запел:

– Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманами…

Дядя Ваня слушал, слушал мое бормотание и заорал во весь голос, как на свадьбе, косясь вприщур на меня:

– В изголовье поставьте упавшую с неба звезду, а по стелите мне степь…