Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

6

На кошачьих лапках, бесшумно, в комнату вкрался рассвет. Николай проснулся и какое-то время лежал бездумно, вслушиваясь в размеренный ход настенных часов. Когда бой старых часов протяжно и мягко отбил пять раз, он сунул ноги в тапочки и пошлепал в коридор на перекур. Утренняя сигарета появилась у него вместе с отпуском. А привычка вставать рано, ни свет ни заря, у него появилась с Гондураса, где он в группе из двадцати офицеров флота, добровольцев выполнял свой интернациональный долг. Сопливым старлеем попал в такую коловерть. Вспоминать страшно. Там его первый раз и зацепило.

Завязав поясок на халате, он прошел на веранду и присел на стоящий там бабкин сундук. На колени запрыгнул рыжий котенок. Николай, поглаживая теплый комочек, прикурил новую сигарету, окурок бросил в стоящую баночку из-под консервов, в которой еще тушил свои цигарки дед Иван. «Хороший был старик», – с чувством благодарности вспомнил он своего деда. Так и не дождался возвращения дочери.

«Все равно они возвернутся!» – вспомнил он слова упрямого деда.

«Так где же сейчас моя мама?» – горько подумал Николай.

Его память отвлекло бредущее на выпас деревенское стадо. За стадом бежал одноклассник Петро Звонарев, лупцуя хворостиной свою корову и матерясь забористо.

«Проспал», – догадался Николай, но его еще больше развеселил Петькин наряд, розовые женские трусы по колено, в которые он только и был одет.

Посадив котенка на сундук, Николай открыл дверь на крыльцо.

– Звонарь, – крикнул он весело, – что, твоя корова другой формы одежды не признает? – и указал на трусы.

Звонарь, раскланиваясь, принялся было здороваться, но, поймав при шутливом поклоне взглядом свои неотразимые рейтузы, матюгнулся и прытко метнулся в свой двор.

– Засмущался, – отметил Николай улыбкой очередной фортель одноклассника, прикуривая сигарету.

Потягиваясь со сна, на веранду вышла Машенька. Николай, выплюнув на улицу сигарету, схватил ее в объятия и закружил, полусонную, по веранде.

– Ты что делаешь, медведь, – притворно возмутилась она и жарко поцеловала мужа в губы. Они стояли и целовались, как будто в первый раз в жизни. Жарко и неуемно.

Машенька наконец-то вырвалась из железных объятий мужа и нарочито возмутилась:

– Ну, вы, молодой человек, и ловелас! Бабник! – вытаращив кукольно глаза, крикнула она и побежала в дом. – А масло ты в холодильник убрал? – через минуту послышалось оттуда.

– Не царское это дело, с маслом возиться, – так же шутливо ответил Николай и полез в кладовку искать топор. Сегодня был банный день, и нужно было наколоть дрова для банной печки.

– Ну, я тебя накормлю, ваше величество, вельможа десантный, – изображая сердитую хозяйку, раздосадованно выкрикнула она.

– Да поклал, поклал, – прислоняя топор к косяку верандной двери, успокаивающе пробурчал он.

Скрипнула калитка, и во двор вошел древний старик Ермолаев. Крючконосый и кривоногий, с широким костистым лицом.

Николай вышел встречать нежданного гостя на крыльцо.

– Здорово, Миколай, ну как там тобя прозывают по батюшке-то, запамятовал старый, внук Иванов, – поприветствовал он взятием под козырек затертой до блеска шляпы. Забрел он в гости в потешной шляпе и глубоких галошах на босу ногу, как до ветру собрался.

– Не дорос я еще до отчества, – скромно ответил Николай, спускаясь вниз по ступенькам к дорогому гостю. Он на самом деле был дорог для него. Он помнил, как старика уважал его дед Иван. И это уважение деда передалось и Николаю. Он слышал от деда, что Михаил Семенович, так звали старого, воевал у Рокоссовского, командиром взвода разведки. Что такое быть командиром разведки, Николай испытал на себе. В конце сорок четвертого Ермолаев, по деревенскому прозвищу Чепендрей, напоролся на мину, долго кочевал по госпиталям, зализывая раны.

Домой пришла похоронка, а следом, через полгода, заявился он сам, как ни в чем не бывало.

– На войне че только не случается, – объяснял он соседям о похоронке.

Тяжесть орденов и медалей на нем была не легче, чем на рыцаре доспехов. Боевой был мужик, огонь да и только.

Николай, спустившись, обнял старика и трехкратно чмокнул в щеки.

– Че это ты меня, как бабу, расцеломкиваешь? – ошалело спросил тот.

– Рад я тебе, дядя Миша, очень рад! Рад тому, что ты жив и здоров, передвигаешься на своих двоих, ни у кого помощи не просишь, – смущенный неприятием сердечных поцелуев, запинаясь, говорил Николай. – Да что мы здесь стоим, идемте в дом пройдем, – пригласил он Чепендрея, взяв его под руку.

Чепендрей нервно освободил руку:

– Че ты меня все, как бабу, обхаживаешь? То под ручку берешь, а то слюнями мажешь, ищо мне цветы преподнеси, совсем хорошо будеть! Не кулюторно это! – обиженно пробурчал старый гвардеец. – А побалакать мы и туточки могем, дело энто не хитрое.

Усаживаясь на ступеньку крыльца, Чепендрей кивнул на место подле себя:

– Сядай, в ногах правды нет! – закашлял он.

– Я сейчас, дядь Миш, я шомором, – вспомнил Николай деревенское слово «шомором» и со всех ног, перепрыгивая через ступеньки, вбежал в дом. Там достал из сумки бутылку коньяка, сгреб на кухне два стакана и пирожки с картошкой, которые только что испекла Машенька, и под ее осуждающим взглядом побежал обратно, во двор.

Наполнив стаканы, сказал дяде Мише:

– За то, чтобы ты жил долго-долго.

Выпили. Чепендрей, обсасывая беззубым ртом пирожок, прошамкал:

– Не обо мне должна быть речь, я свой век про жил, даже устал. Все мои дружки давно в земле, один я осталси, как перст. Надо чтоб у тебя все добротно в жизни склалось. Женка у тобе есть, а дитев-то нету? Как энто так? Непорядок. Али денег мало получашь, али в чем беда, тревога?

В это время на веранду вышла Машенька и вынесла для проветривания две подушки. Покосившись на бражников, сказала недовольно:

– С утра начал пить, добра не жди.

– Машенька, да это лучший друг моего деда, как я мог не встретить дядю Мишу! Это было бы не по-людски. Память надо уважать.

– Встречают в доме за столом, а не на жердочке за углом. Два сапога пара. Что один – забулдыга, что второй. Вижу, натопишь ты сегодня баню, – бросила она сердито и, отмахнувшись от объяснений мужа, вошла в дом.

Николай пожал виновато плечами и продолжил прерванный разговор.

– Денег-то мне хватает, – горько вздохнул он, – проблема в другом, времени нет. Тут навалились сплошные командировки, продыха не видно. Понимаешь, ну нет времени на детей, а ребенок без отца, считай, полсироты. И это при живом-то отце, – врал Николай старику.

– А кем робишь-то? – полюбопытствовал старый, кладя недоеденный пирожок подле себя, на ступеньку. Его уже развезло.

– А все одно: ваш коньяк не чета нашей самогонке. Вонь одна, как от давленых клопов, а еще все хвалят его, коньяк-то. Бестолочи, – ругал он невесть кого, сморкаясь в застиранную тряпочку.

– Напиток богов, – задумчиво прошептал Николай, смотря грустно в налитый стакан. – А работаю я, вернее служу, командиром морской пехоты на Дальнем Востоке, – крикнул он глуховатому старику в заросшее обесцвеченными волосами ухо.

Тот пошебуршал пальцем в ухе и сказал недовольно:

– Че орешь, как блаженный, чай я не глухой, слышу. Николай поднял стакан:

– За все доброе, дядя Миша! – и залпом выпил. Не закусывая, закурил и кивнул старому: – Ну, а ты чего ждешь?

– Думаю: пить али не пить? – и икнув, Чепендрей повел пьяную демагогию: – пальшым ты человеком стал, Миколай, внук Иванов, а разъясни-ка мне, малограмотной бестолочи, зачем вы коммунистов-то поперли, и где твоя чичас матушка? – Высказав все это, он уронил голову на грудь и разом засопел, засыпая, стакан с коньяком выпал из его руки.

– Да-а, уже не тот курилка, – вздохнул сердобольно Николай и плеснул в стакан остатки напитка богов, – обречен пить, – печально поморщился он, поправляя на Чепендрее дурацкую шляпу, – да, наколю я сегодня дров!

В это самое время напротив его дома, посигналив, остановилось такси.

– Кого это нелегкая принесла? – удивленный, он по шел к калитке.

Из машины с улыбкой во все лицо выпорхнула теща и, восторгаясь воздухом, пошла с раскинутыми руками к Николаю.

– Вот зятек меня встречает! Какая умница! – объясняла вышедшему из машины таксисту Вера Сергеевна.

Николай не успел дойти до машины, как выскочившая из дома Машенька, опередив его, с визгом бросилась матери на шею.

– Мамочка, как хорошо, что ты приехала. Этот комбат меня вообще замордовал. Никуда не ходим, сидим, как сычи, дома. Курей стерегем, которых он купил в колхозе, – захлебываясь от радости, выкладывала Машенька все новости, и, погрозив мужу кулачком, заявила: – ну теперь ты у нас попляшешь!

– Да я могу и сейчас сплясать, – согласился он, вытаскивая из багажника чемодан.

– Он же пьяный с утра, – вскрикнула Машенька, указывая на Николая рукой, – видишь, лыка не вяжет. С утра гостей встречаем, вечером провожаем, – частила она, ведя мать под ручку к калитке.

Чепендрей уже очухался и теперь лупил глаза на гостью:

– Энто чья ж такая будеть? Не признаю, – босой ногой ныряя в сброшенную во время сна галошу, интересовался старый.

– А это моя мамочка из Петербурга приехала, – склонив голову к плечу и показывая старому кончик языка, похвалилась с гордостью Машенька, поднимаясь с матерью на веранду.

– Питер-пур-х-х – дело хорошее, – протянул по слогам Чепендрей, неуклюже вставая.

Николай торопливо придержал его.

– Ну, спасибо тебе, внук Иванов, за угощеньице. По видал я тобе. А ты таперыча поспешай к своим гостям, небось заждались уже. А я пошел до своей хаты, небось дочка заждалась, щас даст мне понюхать полный запал фугасов.

Он снова достал из кармана застиранную тряпочку и, громко высморкавшись, пошоркал на дорогу. Остановился у калитки и, обернувшись, сказал:

– Я рад, што у тебя, внук Иванов, все славно в жизни, но о малаях подумай завсегда, женка у тебя славная барышня, ты ее сторожи в оба глаза… Многие поганцы до нее будут охочие, а ты смотри, – погрозил он пальцем.

И, выйдя за калитку, загорланил песню на всю питерскую. Он был очень старым, и ему на все было начхать.

Так и не наколов дров для бани, Николай перенес всю дровяную канитель на завтра. А сегодня с Машенькой они хвалились Вере Сергеевне своим хозяйством и были у нее на побегушках.

Только на следующий день Николай в десантной тельняшке и закатанном по колени спортивном трико вышел колоть дрова.

Затем, связав нарубленные дрова веревкой, на горбу поволок их к бане, стоявшей через дорогу, внизу, у речки. Затопил, и мурлыча песенку, стал ладить полусгнившие полки. Затем пришла Вера Сергеевна, стала прибираться в бане.

– А где Машенька? – полюбопытствовал он.

– Там, у дороги, зачем-то осталась, – ответила теща, гремя тазами.

Николай, повесив на плечо топор, с легким сердцем, как человек с праздничным настроением, так всегда было перед баней, пошел домой. У дороги справа заметил прячущуюся за деревом фигуру Машеньки.

«Что она там делает?» – подумал с любопытством он и по привычке разведчика подкрался и встал заинтересованно сбоку за деревом.

Машенька, как ребенок, прижала ладони к губам, с восторгом и умилением смотрела на дом за дорогой.

«Что она там увидела такого, что глаз не оторвет»? – поразился он и перевел взгляд на дом Трифоновых. Там во дворе возился с железками мальчуган лет трех. Карапуз увлеченно пыхтел с железом, не видя ничего вокруг себя.

Николай все понял и с раненым сердцем, крадучись, вернулся на тропинку к своему дому. После бани он ничего не сказал жене, а только надел костюм и молча пошел в магазин.

Он знал трагическую историю жизни Трифоновых. Мать, тетка Наталья, одна растила сына, билась из последних сил, поднимая его на ноги. Вырос Виталик, закончил школу, затем техникум, женился на детдомовской девчушке. Вольных кровей. Она родила ему сына и загуляла. В деревне ее никто добрым словом не помянет. Вольная она и есть вольная. Пила, не работала, таскалась по другим деревням. А тетка Наталья растила ее сына. Под конец уехала в Сорочинск на день и загуляла там на месяц. Виталик поехал следом и обнаружил ее на квартире одного шаромыги, в компании двух мужчин. Все поголовно были в костюмах Адама. Перед встречей с гуляками Виталик приголубил поллитра самогона. И, ворвавшись в небезызвестный дом, зарезал всех троих. Четвертый участник этой вакханалии спал мертвецки пьяным в спальне. Это и спасло его от кровавой разборки.

Зато на суде он рисовал картинки одну страшнее другой. И влепили Виталику двадцать лет строгача, без права на свидание. Так обошлась судьба с когда-то спокойным и уравновешенным парнем.

Мать после суда слегла и два месяца пролежала с инфарктом в районной больнице. Мальчонка все это время кочевал по знакомым.

А уведомление с зоны ее вообще доконало:

– Ваш сын, Трифонов Виталий Георгиевич, покончил с жизнью вскрытием вен. Самостоятельно без чьего-либо вмешательства.

Тетя Наташа уподобилась живому мертвецу, все больше лежала, уставившись в одну сучковатую точку на потолке. Как рос мальчишка, никто не знал.

В магазине Николай накупил игрушек, впору для целого детского сада. Засунул их в купленную здесь же наволочку, закинул ее, как Дед Мороз, на плечо и направился к дому Трифоновых.

Мальчишка во дворе все так же гремел железками, не обращая внимания ни на что вокруг. Он был занят строительством велосипеда.

– Бабушка дома? – спросил Николай, подперев плечом калиточный столб.

Мальчонка оторвался от своего занятия и обернулся на голос говорившего.

– Тома! – через какое-то время ответил он, моргая большими глазами на Николая, как бы спрашивая: «А ты кто такой?»

– Держи, это тебе, Викторович! – перекидывая импровизированный рюкзак с игрушками через жерди забора, предложил подарок Николай.

Мальчишка посидел какое-то время в раздумчивости, поводил пальцем по земле, рисуя простенькие линии, затем встал и приблизился как-то настороженно к забору, где стоял Николай.

– Мине баушка не фелит подходить к сюжим селофекам, гофолит, они фсе плакие, – опустив русую голову, виновато объяснял он свою нерешительность.

Краем глаза Николай увидел, что его бабушка идет слабым шагом к ним.

Мальчуган удивленно глянул в наволочку и завороженно застыл в ней глазами:

– Ух, ты! – только такой возглас мальчишки услышал Николай, здороваясь с подошедшей теткой Натальей.

– Да кто это, что-то не признаю! – слеповато щурясь на гостя, удивилась она. – Да, уж не Колька ли Лебедев? – пристально всматриваясь в его лицо, пораженно вскрикнула она.

– Я, теть Наташ, – признался он сквозь нежную улыбку.

– Да где ж ты, шельмец, столько лет пропадал, глаз в деревню не показывал, ох, горе горькое? Нет твоей матери, она б тебе дала прочухрон! – старческим голосом возмущенно причитала тетка Наталья.

– Так получилось, не в возможности я был. То одно, то другое. Вертелся как белка в колесе, – виновато опустив глаза, неловко оправдывался он. – Лучше расскажите, как вы тут живете! – прощупывающе перекинул он нить разговора.

– Да так же, как живут все проклятые в проклятой Богом стране, не жизнь, а каторга. Одно утешение: уходить скоро надо, да маленького вот жалко. Как он один-одинешенек по жизни пойдет, кто ему руку помощи подаст, одному Богу известно. Недолго мне осталось топтать грешную землю, – печально вздохнула она. – Умирать не страшно, смерть это дар Господний. Страшно вот Никитку одного оставить в жизни, с собой его не заберешь, – смахнула тетка Наталья ладонью проступившие слезы. – Да что мы стоим во дворе? – вдруг спохватилась, всплеснув руками. – Идем в избу чайком угощу да и что-нибудь покрепче отыщем, – сердобольно позвала она Николая, открывая калитку, – и ты, Никитка, идем в дом, уже обедать пора.

Никитка еле-еле поднял наволочку, нагруженную по завязку игрушками, и, как мужичок с ноготок, посеменил заплетающимися ногами к дому Николай догнал его и, забирая наволочку предложил:

– Давай я помогу.

– Я сам, – отказался тот от помощи и попыхтел дальше.

Сидя у тети Натальи за столом, Николай набрался решительности и предложил:

– Тетка Наталья, ты знаешь меня давно, кто я и с чем меня едят. Я о твоей семейной трагедии тоже осведомлен. Соболезную. Также в курсе, что у тебя больное сердце и нужно ложиться в больницу, но, как я понял, ты не можешь оставить одного Никитку.

Никитка в это время с куском хлеба, посыпанного сахаром, вжикал, катая новенькую машину по полу спальни. Они сидели за круглым столом в зале.

– Да, это так, – согласилась тетка Наталья. – Думаю, что будет, как кусочний, по дворам блукать. Не по-людски это, вот жертвую своим здоровьем. А надолго ли хватит меня, один Бог ведает. Родные-то мои все померли, и кто заберет Никитку, не ведаю. Одна дорога в детский дом, по стопам своей гулящей матери. И что его ждет там? – скорбно вздохнула она. – Ты пей чай, пей, небось простыл он, – торопливо посоветовала тетка Наталья, придвигая поближе к нему чашку.

– Спасибо, уже напился. Я вот к чему веду разговор, – замялся Николай. – Ты отдай нам Никитку. Живем с женой мы хорошо, служу не в маленькой должности. Денег хватает, квартира есть, а вот ребенка не может она родить. Что только не предпринимали, на какие затраты не шли, а все впустую, – махнул он расстроенно рукой. – Не будет детей и баста. А мы ведь деревенские, как родные, – через минутную паузу проговорил он, – с Виталиком хотя друзьями не были, но жили как хорошие товарищи и, верю, он сейчас не был бы против, чтобы я усыновил его ребенка. Я все сделаю для маленького Никитки, он ни в чем не будет ущемлен. А вырастет, мы с женой расскажем ему правду о тебе, тетя Наташа, и об отце. А мать, скажем, умерла от болезни. Он будет жить, как никто из нас не жил. Дай свое благословение, теть Наташ, – умоляюще просил Николай.

Тетя Наташа, уткнувшись в передник, не сдержавшись, заплакала, как о чем-то потерянном, как о чем-то значительном:

– Господи, да за что ты разрываешь мое сердце, за что мне такая горькая доля? Чем же я тебя прогневила? В черном сне не снилось такое, что в старости лишусь всех, кем всю жизнь дорожила? – рыдала она безутешно, уронив голову к коленям.

Никитка бросил игрушку и прибежал к бабушке:

– Бауска, бауска, а ты сего пласешь? – допытывался он, теребя ее за подол.

– Ступай, маленький, играй в игрушки, просто мне в глаз что-то попало, – успокоила она Никитку, вытирая заплаканные глаза.

– Простите, тетка Наталья, может, я что-то не то сказал, простите ради бога, – извинялся он, вставая из-за стола.

– Да что ты! – усадила она его на место, – просто я жизнь свою все нахваливаю, видно, где-то я не так поступила, что встретила она меня жестокой теткой, – перемешивая ложечкой варенье, скорбно выговаривалась она. – А вы вот что, приходите за Никиткой ввечеру. Я к тому времени письмо в опекунство напишу, Никитушке штанишки, рубашонки соберу, да и намилуюсь с ним напоследок. Больше уж не встретимся, – улыбнулась скорбяще она. – А что ты будешь отцом Никите, так я очень тому рада, лучшего отца не сыскать. Я верю в тебя, Коля.

Это были ее последние слова, ночью ее увезла «скорая помощь» в Сорочинскую райбольницу, где спустя неделю она умерла.

Теща с Машенькой возились на кухне со старой стиральной машинкой, когда Николай вернулся домой.

– Ты где шляешься, кандидат в адмиралы? – встретила его укоризненно жена. – Давай ремонтируй машинку, морпех, не стирать же нам руками!

– Тебе сын нужен? – скидывая пиджачок, спросил он ее.

Она недоуменно, как на свихнувшегося, посмотрела на него.

– Напился, что ли? Вроде не похоже, – гадающе прикидывала Машенька и потрогала у него лоб.

– Да отстань ты, – вспылил он, – сегодня вечером пойдем за сыном.

Теща, ойкнув, плюхнулась на табуретку:

– Да ты что удумал? – только и нашла что сказать.

– Помнишь мальчишку во дворике, ты еще за ним сегодня из-за дерева следила, так вот он сирота и бабка на ладан дышит, не сегодня-завтра помрет. А больше у Никитки никого нет из родных, кто бы смог забрать его к себе.

И он подробно изложил весь разговор с теткой Натальей.

Теща, довольная, заулыбалась, а Машенька с такой радостью захлопала в ладоши, что теперь Николай подумал, не свихнулась ли она.

– И чтоб никаких сюсюканий и глупых заигрываний с ним, запомните, он должен расти мужчиной, а не кисейной барышней. Заранее знаю, стоит мне выйти на службу, как ты начнешь напичкивать его всякой мурой. Помни, он будет расти будущим моряком.

– А может, он будет художником или музыкантом.

– Хоть писателем, но в свободное от службы время, – понимая, куда клонит Машенька, поставил он ей сразу запрет на эксперименты с ребенком. Купи книжки по психологии ребенка и читай их, а в разные сопливые студии совать его незачем. Я знаю твою мечту сделать из него балеруна, – и сам рассмеялся.

– А ты думаешь, один будешь воспитывать, шиш, не получится такой натюрморт, – и, психанув, покрутила перед его носом кукишем и по слогам пропела: – не по-лу-чит-ся.

– Хватит, а то сейчас передеретесь, как малые дети, право, – пресекла назревающий скандал Вера Сергеевна. – Самих еще учить надо, а они принялись делить шкуру неубитого медведя. Вы сначала ребенка возьмите, а уж потом рассудим, как воспитывать станем, – она скромно улыбнулась и, шлепнув Машеньку вдоль спины, заявила серьезным тоном: – как бы мне эта доля не досталась. А что, я Марию плохой воспитала? Что скажешь, муж, который объелся груш, – прицепилась она теперь к Николаю.

Николай понял, что этой баталии не будет конца. Отмахнулся рукой: мол, делайте вы, что хотите, и сам ушел на веранду и, достав пачку сигарет, задумался. Но, видно, не суждено было ему сегодня пораскинуть мозгами, так как возле его дома заскрипел тормозами милицейский уазик.

Николай закурил и поспешил с любопытством на крыльцо.

Из машины вылезла молодая девушка с сумочкой через плечо, крикнула что-то водителю-милиционеру и подхватила под ручку вылезающую следом седую женщину, и они направились к его калитке.

У Николая вдруг защемило сердце. Он отбросил окурок и сошел на землю. Николай узнал бы ее и через пятьдесят, и через сто лет. Каждый день она была в его глазах, он жил предстоящей с ней встречей. Руки сами протянулись к седой женщине:

– Мама, мамочка! – его крик разнесся по всей деревне.

У женщины вдруг подкосились ноги, и она, обмякнув, парализованно рухнула на тропинку. Девушка было кинулась подхватить оседающее тело, но Анна, отстранив ее, тянула руки к сыну:

– Сынок, родной, сыночка, золотинушка моя… Николай упал на колени перед матерью и, обняв ее голову, зарыдал:

– Мамочка, милая мамочка, где ж ты все это время была, где?

Выбежавшие на шум Вера Сергеевна с Машенькой на какое-то время онемели, увидев произошедшую встречу. Машенька бездумно, руководствуясь только чувством безграничной жалости к дорогим ее сердцу людям, обняла их и, не сдержавшись, заплакала.

Вера Сергеевна и Римма стояли, не зная куда деть свои руки. Затем, ласково уговаривая, принялись поднимать на ноги Анну:

– Все хорошо, вы уже дома и сын рядом, вот он с вами. Успокойтесь.

Завели Анну в дом и усадили на диван. Обняв ее, присел рядом сын. Так они и сидели, обнявшись, и оба радостно плакали.

– А дед до самой смерти верил, что ты вернешься. Он верил, что ты жива. Так где же ты была, мамочка, все это время?

– Не спрашивай лучше, сынок, вот со мной приехала следователь московской прокуратуры, познакомься, зовут Римма, хорошая девушка, это она меня уговорила навестить свой дом, могилы родных. Она тебе все расскажет. Кто повинен в нашей пропаже, в наших сломанных жизнях. Что с нами делали во время нашего беспамятства. Расскажи лучше, как ты живешь? Это твоя жена? Как ее зовут? Какая красавица! Да и ты ей под стать, высокий да симпатичный. Весь в дедушку, просто вылитый дедушка, – не могла налюбоваться мать сыном. А вторая женщина кто? Ее мама? – вопросам не было конца. Ей все было интересно.

– А как тетка Ефросинья? Мать моей сестры Лизы?

– Ничего не знаю, – честно признался Николай, – знаю то, что через два года после вашего исчезновения ее с ребятами забрал на Север старший сын. Так и сейчас живут, наверное. Писала одно время при жизни бабушки. А где сейчас, понятия не имею. Нет, мам, я не живу у жены. Мы живем с ней на Дальнем Востоке, где я служу офицером флота.

– Так ты моряк, – восторженно блеснула Анна глазами.

– Нет, что ты! Но к морю я имею самое прямое отношение. Я – капитан второго ранга морской пехоты. Морской десантник, одним словом.

Женщины накрывали праздничный стол, гремели посудой. Весело шутили. А они, обнявшись и прижавшись друг к другу, все сидели и ворошили свою память. Не веря в то, что они вместе. Вопросам и воспоминаниям не было конца.

Николай все это время гладил мать по рано поседевшей голове, как бы проверяя, что его мама рядом с ним и никуда больше не пропадет.

– Мой самый счастливый день, – улыбнулся он. – Мам, знаешь, я усыновляю ребенка. Виталика Трифонова помнишь? Вот его сына, Никиту. Сегодня все вместе и пойдем за ним. А что? – как о решенном заявил он.

И Николай принялся рассказывать о тяжелой судьбе Трифоновых.

– В каждой семье свое горе, свои болячки, – обронила тихо мать.

Вечером от Трифоновых они возвращались вшестером. Машенька и Римма несли игрушки и узелок с вещами мальчишки. Мать с тещей шли, взяв за руки Никитушку, который то и дело оборачивался на идущего позади Николая и тревожно спрашивал:

– А бауска, плавта, плитет?

– Плитет, плитет, – вторил голосом маленького Николай, еще не догадываясь, какая правда их ждет впереди. Тетка Наталья умрет в больнице. Но маленький Никитка об этом не узнает.

На ночь долго укладывались в ставшем таким маленьким доме, пока Римма догадливо не заявила:

– А есть в этом доме сеновал?

– Есть. Да там солома столетней давности, – ответил Николай.

– Ну, наверное, лучше, чем на полу валяться. Вы как хотите, а я пошла на сеновал, – заявила она, забирая подушку и одеяло.

Бабки тоже солидарно засобирались вместе с ней.

– Что уж мы дряхлые такие, что на сеновал не залезем без помощи? – отшучивались они перед протестующими детьми.

– Да вы куда, старые? – пытался остановить их Николай, но все было тщетно. – А если там будет лешак сидеть? – пошутил он без надежды.

– А это он видел! – показала Римма из сумочки ствол пистолета.

– Ой как страшно, страшно, – и Николай со смехом закрылся подушкой.

– Слашно, слашно, – задорно засмеялся и Никитка.