Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Ладно, я тебе костюм, пущай не шибко дорогой, успел прикупить, а то бы… – Он, недоговорив, неуклюже повернулся к лошади и закричал осипшим голосом: – Ну, пошла, саврасая, ну, пошла… тридцать лет опосля войны прошло, а жуликов как было, так и осталось.

– А Клавке че купил? – поинтересовался Кожемяка, доставая из кармана орехи.

– Ниче, – обиженно буркнул старик, становясь на колени и беря в руки кнут. – Че она за хряка заступалась? Да я и деньги почитай все проел, покельва тебя дожидался. – И он взмахнул кнутом.

– Ничего, я с ними еще поквитаюсь, – пригрозил Кожемяка, смачно сплевывая на синий снег ореховую скорлупу.

– Плохо быть сильным, – обронил тихо тесть, протягивая Мишке папироску. – Вот у нас на войне, в разведроте был, как ты, сильный разведчик, а опосля войны, я слыхал, што его посадили за то, что кулаком убил бригадира, вот она вам и силушка, на войне была нужна, а в тихое время ни-ни.

– Да, плохо быть очень сильным, – так же тихо согласился Кожемяка, разминая сильными пальцами жесткую папироску.

«Куда уходит детство…»

Деревенька Клюшево небольшая, а точнее – маленькая. Два десятка понурых, неказистых изб, пять колодцев и один большущий мост. Он вольготно развалился своим бетонным пузом через маленькую речушку Тикай и смотрится далеко не здешним. Но местные жители быстро свыклись с его чужеродным видом, а проезжающим по нему просто недосуг рассуждать, что к месту, а что нет.

У них простая забота: бессмысленно таращиться окрест в окна шустрых лимузинов, ничего не запоминая взглядом, ровно столько принимая сердцем.

С утра до вечера взбрыкивают на кочкастом хребте моста конные таратайки, юркие мотоциклы, фасонистые легковушки. Мост большой и о-го-го какой широкий: на нем без помех могут разъехаться два груженых самосвала, что никак не получается у двух повстречавшихся на нем деревенских мальчишек.

Ребят в Клюшево негусто, весь счет на пальцах одной руки умещается, не считая карапузов, и надо ж такому свинству получиться, что по обоим берегам речушки Тикай живут по два мальчишки-одногодка. Но даже при таком ничтожном количестве клюшевские оторвяги мало в чем уступают итальянским беспризорникам.

Есть еще девочка Света, но она с утра до вечера мучает свой баян и по этой дурацкой причине ни в заговорах, ни в потасовках не участвует. За что при удобном случае получает щедрые тумаки четырех воюющих между собой шпанят по правилу: «Кто не с нами, тот против нас».

Однажды в отместку занудная девочка Света сочинила музыку под названием «Четыре поросенка» и очень удачно исполнила ее по районному радио.

Бесспорно, Клюшево не было пижонской деревней и, как положено, в деревне держали поросят, но четыре оторвяги, оказалось, таскали бесшабашные головы не только для кепок и быстро скумекали, в чей огород камешки летят.

Заключив между собой липовый мир, они дружно наградили композиторшу такими звонкими и горячими аплодисментами, что она напрочь забыла название своей свинячьей увертюры. А лихие гвардейцы, успокоенные и удовлетворенные, вернулись на исходные позиции. То есть приготовились к новым схваткам друг с другом.

Дебют композиторши состоялся.

Утро было как на заказ, одна беда: рыба у моста не клевала. Рыбу вообще не поймешь, когда хочет – клюет, когда не хочет – не клюет. Неправильная рыба.

Юрка оторвал взгляд от поплавка и, щуря глаза, предложил с надеждой:

– Айда к коровнику в заводь, хоть огольцов наловим.

– Лучше на Байкал, осетров нацепляем, – кисло отшутился Генка, насаживая на крючок червя.

Видно, в благодарность за их пустопорожнее терпение на дороге к мосту показался рыжий Вовка; он смело шел с бидончиком в руке и, по всему видать, в хорошем настроении.

Юрка присвистнул и толкнул Генку в плечо:

– Храбро шагает, и один. Смелый казак, – предвкушая потеху, заговорщицки выдохнул он.

Генка встал и посмотрел заинтересованно в том направлении, куда указывал Юрка.

– Давно не метелили, вот и осмелел, – хриплым голосом пробухтел он.

Они, не сговариваясь, вылезли на мост и встали ожидающе у перил. Рыжий, не доходя до них, насторожено остановился посередине моста.

– Вам чего?

– По тебе, солнышко, соскучились, – как-то весело ломал язык Генка, медленным шагом надвигаясь на рыжего.

– Стысковались прусто, – намеренно коверкая слова, добавил Юрка, заходя на рыжего с другого бока.

Рыжий метнулся дать деру, но Юрка успел подставить подножку, и он смешно растянулся на пыльном бетоне. Крышка от бидончика слетела, и из него хлынуло молоко. Юрка ногой растер белую лужу, подтекающую под Вовку, и спросил ехидным голосом:

– Куды собрался бежать? – цвыкнул слюной сквозь выщербленный зуб и добавил ухарским тоном: – От нас не убегешь!

– Козлы, – поднимаясь с бетона, зло бросил рыжий и стал молча отряхивать брюки.

– За козлов можно по хрюкалке получить, – угрозно пообещал Генка, поднимая бидончик.

– А кто вы? – зло сверкая глазами, прокричал рыжий. – Як Сережке в больницу шел, мать ему передачу налила, а вы… – Он сел у перил и заплакал.

Двум друзьям стало стыдно, и они, не смотря на плачущего Вовку, присели рядом, уводя взгляд в сторону.

– У меня рупь есть, – после минутного молчания виновато обронил Генка.

– А у меня сорок семь копеек, – торопливо выпалил Юрка, еще не понимая, куда клонит друг своей бешеной суммой.

– Ну и што? – вытирая мокрые глаза рукавом рубахи, безразлично выдохнул рыжий. – А у меня денег нет, – сообщил он с каким-то бахвальством.

– Да я к чему, – затараторил Генка, – в сельмаг ташкентские яблоки завезли, купим полкило и отнесем вместе Сережке в больничку. А что хоть с ним, чем заболел-то?

Рыжий печально вздохнул и обиженным голосом принялся рассказывать:

– Мурзик их, так они котенка зовут, залез на крышу избы, на самый конек, а слезть обратно не может, ну и мяучит там, мяучит. Надоел до чертиков. Вот отец Сережке и говорит, что, мол, сам он не слезет, а будет там орать до Нового года, сними его. Тогда Сережка полез, взял его, а котенок, наверное, подумал, что он его сбросить хочет, как начал царапаться, ну, Сережка и слетел с крыши. Обе ноги и поломал, вот теперь в больнице лежит. А вы, эх, че там говорить, – уколол он двух друзей.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – не глядя рыжему в глаза, буркнул Юрка.

– Пойду хоть попроведаю, – поднимая бидончик, пролепетал рыжий.

Генка за рукав рубахи задержал его.

– Да не спеши ты, вместе пойдем, сейчас я у Светки рупь займу, яблок купим и пойдем к Сережке, он ведь не только твой одноклассник и наш также.

Рыжий Вовка засомневался:

– Не даст тебе Светка рубль, ты ее в мае за волосы дергал, она тебя боится и вообще…

– Она его любит, – хохотнул идущий сзади Юрка. Генка живо обернулся, показал другу солидный ку лак:

– А в дюндель не хочешь?

– Как че, так в дюндель, у тебя таких правов нету, – остановившись от греха подальше, продолжал подначивать Юрка. – В дюндель, в дюндель, хоть раз бы конфетку предложил, – бурчал, идя сбоку, он.

Генка, не по летам рослый и крепкий мальчишка, внешне похожий на паренька, обернулся к Юрке:

– Ты чем недоволен-то, иди ты, проси рубль у Светки.

– Я в нее грязью на той неделе бросался, она со мной и говорить не станет, – хитро отказался Юрка.

– А я тоже в нее грязью бросался, меня ее мать выпороть обещалась, – кисло сказал рыжий и добавил весело: – Если поймает.

Светка жила напротив старенького саманного сельмага, в большом бревенчатом доме с вычурно резными наличниками, крашенными голубой краской.

Генка бросил друзьям по-командирски:

– Ждите тут, – и открыл калитку в Светкин дом. Вышли они вдвоем минут через пятнадцать. Генка нес в руках треклятый Светкин баян.

– Она тоже хочет идти с нами в больничку, – уводя глаза от друзей, зачем-то оправдывался он, – а музыка, говорит, больному поможет.

– Особенно такая задушевная, как «Четыре поросенка», – с издевкой подкузьмил Юрка.

– Гони сорок семь копеек, расхрюкался, клоун, – сердито оборвал он Юрку, ставя баян у штакетниковой изгороди.

Из магазина он к ним не вышел, а вылетел, возбужденный до предела.

– Вот шофера живут! – вытаращив глаза, повышенным голосом сообщал он им новость. – Сейчас колхозный шофер Королев открывает свой гаманок, а там денег, у-у-у. Одни десятки да пятерки, полным полно, рублей сто, а может и больше, – захлебываясь от собственного удивления, говорил он, высыпая яблоки из кулька в бидончик. – Точно, буду шофером, приеду, значит, в магазин, дам вам по пятерке на конфеты, – начал он фантазировать, но Светка сухо оборвала его глупые мечтания.

– Идем, что ли, или будем пятерки и десятки делить.

– Помечтать не дадут, – поникшим голосом закончил Генка.

Никто из них не знал, да и не мог знать своего будущего. Мечтатель Генка не знал, что он станет старшим инспектором уголовного розыска, весельчак Юрка – художником, рыжий Вовка – главным инженером в родном колхозе, а Светка – музыкантом с мировым именем. И уже свою знаменитую в Клюшево увертюру «Четыре поросенка» она переиначит, назвав ее «Картинки из детства».

– Ты лучше расскажи, как ты в баню париться за двести километров съездил, – насмешливо пристал Юрка к другу, – а то деньги, деньги, свет на них клином сошелся.

Они шли краем лесопосадки в большую деревню Тюрюшля, по дороге, по которой не раз ходили в школу и будут еще ходить целых шесть лет.

А сейчас они шли в больницу, и Юрка занозисто цеплялся до Генки:

– Ну расскажи, Ген, смешно же.

– Расскажи, Ген, – пристала заинтересованная Светка. Тон голоса у нее был такой просительный, что он не выдержал и уступил.

– Я, значит, в то лето у тетки в городе гостил, вот как-то в субботу она и говорит мне: «Да сходи, Ген, в баню, ты же привык в деревне в бане мыться, хоть попаришься всласть». Дает, значит, мне сумку с бельем, веник и двадцать копеек денег. Десять на баню и десять на лимонад. А идти в баню двух остановок не наберется, такое, значит, расстояние все нормальные люди пешком ходят. Ну, пошел и я, а идти надо через железную дорогу. Вот я дошел до железной дороги, смотрю – на путях товарняк перед светофором стоит, я, не долго думая, в последний вагон, на площадку, забрался, мыслю на нем-то до бани и доехать. По пути ведь. А он возьми и без остановки до самого Оренбурга и прошуровал. Я на нем, как цуцик, замерз. Целый час на вокзале отогревался, а ехать-то обратно надо, и денег на дорогу нет, всего двадцать копеек на баню.

– И как ты обратно вернулся? – улыбнулась Светка. Юрка, схватившись за живот, упал на траву и в припадке смеха задрыгал ногами:

– Ой, умора, ой, не могу, в баню на поезде.

Рыжий плюхнулся рядом и, уронив лицо в ладони, в хохоте затряс плечами.

– Че осклабились? – взъярился Генка. – Ваша очередь, тащите эту бандуру сами.

Он снял и поставил баян рядом с ними.

– Он, чтобы обратно доехать, – давясь смехом, хрю кал Юрка, – картошку поварам в вагоне-ресторане чистил, ха-ха.

Рыжий, беря баян, начал недовольно гундеть:

– Зачем это пианино потащили, нужна Сережке ваша музыка, он прям умирает без нее?

– Не канючь, давай понесу, – предложил Юрка, забирая у Вовки баян, – а то соплями изойдешь.

– Сам донесу, – отбирая баян, обиженно заявил рыжий. – А ты сколько яблок взял? – кивнув на бидончик, поинтересовался он.

Светка открыла крышку и вслух пересчитала:

– Четыре, зато крупные.

– Че-ты-ре, – по слогам, вытаращив глаза, произнес Вовка, – так нельзя.

– Почему нельзя-то? – удивилась Светка.

– Четное количество только для покойников, – возмутился рыжий. – Вон дед Миша отвез брату в город десять яиц, а тот через неделю помер.

– А сколько лет брату деда Миши было? – щуря в усмешке зеленые глаза, поинтересовалась Светка.

Рыжий, почесав нос:

– Ну, он старше деда Миши лет на пять, значит за во семьдесят, – подытожил он.

– Совсем молоденький, – хмыкнул Юрка, – ясное дело, жалко.

– Дед Миша так и сказал: «Ему бы жить да жить еще, совсем зеленый», а вы четыре яблока, и кому – Сережке, не, так же нельзя, – недовольно обрубил он.

– Пойдем обратно сдавать в магазин, а где мы пятое яблоко возьмем? – обозлился на рыжего Генка. – Думай, что талдычишь.

– Все равно, четыре нельзя, – упрямо гнул свою линию рыжий.

– О чем вы спорите, давайте я одно съем, а три останется, – великодушно предложил Юрка.

– Это мы и без горбатых, сами сможем, – отверг Генка предложение друга.

Пока они осколком стекла делили яблоко, Светка собирала на поле цветы, на немой вопрос ребят объявила:

– Сережка на тумбочку поставит, ему приятно будет.

– То баян, то цветы, вы бы еще велосипед или стиральную машинку ему для поднятия настроения принесли, вот радости было бы, полные штаны, – урчал с набитым ртом рыжий.

– А Генка себе большой кусок взял, – пожаловался Светке прямолинейный Юрка.

– Своя рука – владыка, а ты договоришься, я и этот у тебя отберу, – невозмутимо предрек Генка и поторопил мальчишек: – Какого расселись, пошлите, обед уж скоро.

– Отберет, много вас таких, отбиралыциков, – идя следом, недовольно сопел Юрка.

Вышли на окраину села Тюрюшля, до больницы осталось идти ровно столько, сколько прошли от Клюшево. Село было большое, а больница находилась на его другом конце, в общем, у черта на куличках.

За спиной по плотине загромыхала колесами подвода. Через минуту их нагнал на саврасой лошадке сопливый Петька. Так его прозвали в школе за то, что он вечно шмыгал носом, и говорил, что это привычка. Он учился на класс старше и был тихим послушным мальчишкой. Сейчас стоял в телеге и размахивал вожжами бритоголовый сорванец, оторвяга и только.

Подвода резко остановилась, и Петька Ворожейкин по-мужски поручкался с ребятами:

– Куда, клюшевцы, лыжи навострили, к училке?

– Не-е _гв больницу, к Сережке Бирюкову. Давай, довези до больнички, – залезая в телегу, попросил Генка.

– Садись, – охотно согласился сопливый, – почти туда за отцом еду.

По-быстрому загрузились в телегу и потарахтели по селу. Сопливый почти возле каждого дома останавливался, здоровался солидно с хозяином, и телега тарахтела дальше.

– Ты удочки-то спрятал? – обернувшись с передка, дрожащим от тряски гоаосом прокричал Генка.

– Д-а-а, в с-серванте _гна п-полке, – отшутился Юрка.

– Теперь сопрут, – махнул рукой Генка.

– Кто?

– Дед Пихто!

– Так он помер от десяти яиц, – осклабился Юрка.

– Да хватит вам, подеретесь еще, – пресекла их дурацкие переговоры Светка.

– Просто мечтаю побачить, – поглаживая грудь, изрек задушевно рыжий.

Слезли метров за сто от больницы, на прощанье шмыгало сказал:

– Если хотите, то через час я обратно поеду, могу вас захватить.

– Ладно, – согласился Генка, снимая с телеги баян, – через час жди.

На пороге больницы их встретила с тряпкой в руке техничка тетя Нюра:

– Вы куда, голуби, намылились? – остановила она их, – нельзя, тихий час, в пять приходите, тогда пущу, – шлепая на порог тряпку, сказала она.

– Нас через час Петька Ворожейкин будет ждать, – взмолился Юрка и начал бессвязно лопотать и о молоке, и о рыбалке, но тетя Нюра на его галиматью отмахнулась рукой: приходите в пять.

– Пропустите, пожалуйста, – умоляюще вступила Светка, протягивая техничке красное яблоко, – нам правда очень нужно, нам еще в Клюшево идти, обратно.

Тетя Нюра, как через силу, бросила яблоко в карман своего халата и уже другим голосом сказала:

– Идитя, токмо тихо там, не то главврач задаст мне жару.

В коридоре больницы рыжий начал опять высказывать свое недовольство:

181

– Два яблока осталось, че, к покойнику идем?

– Яблоки понравилось жрать? – теперь взвилась Светка, – зачем я только вам рубль дала, нате, трескайте! – и сунула ему злополучное яблоко.

Рыжий показно заартачился:

– Да я не потому, просто нельзя.

– Дай я съем, – и Юрка выхватил у рыжего яблоко и стал смачно хрумкать им.

– Оставь хавчик, – отпуская Юрке по затылку леща, покривился Генка и отнял огрызок.

Когда вошли в палату, Сережка не спал, а смотрел журнал «Крокодил».

Одна нога его, загипсованная, висела над кроватью на проволоке, на конце которой был подвешен груз.

Увидев одноклассников, он заулыбался и стал неловко поднимать подушку по спинке кровати.

Светка метнулась помогать.

– Здорово, космонавт, а мы вот тебя навестить пришли, говорят, чахнешь ты тут без друзей, – поставив баян на свободную кровать, на одном дыхании выпалил Генка.

Светка положила ему яблоко на одеяло, смущенно сказав:

– Гостинец от нас, ташкентские, сочные, угощайся, – и поставила букетик в пустую банку на тумбочке. – Пусть они тебе наше поле напоминают, скорее на поправку пойдешь.

– Спасибо, ребята, – поблагодарил Сережка, надкусывая яблоко.

– Я тебе молока нес, да пролил, упав, – косясь на Юрку, пролепетал рыжий, – ты уж извини, вот ребята подтвердят, они все видели.

– Да не хочу я молока, оно мне тут надоело, – протестующе мотнул головой Сережка, – вот за яблоки спасибо.

Светка взяла баян и поманила к себе мальчишек: давайте порадуем больного песней.

Она взяла несколько аккордов, потом спросила у парня, лежащего напротив Сережки:

– Мы вам не помешаем?

Парень отложил читаемую книгу, тряхнул русым чубом: не обращай внимания, бузуй.

Голос у Светки был просто ангельский, звонкий и чистый, как серебряный колокольчик, и он под мелодию баяна зазвенел по всей больнице. Мальчишки, конечно, слов песни не знали, а просто за ней выли. Слаженно, надо сказать, выли, мелодию в цвет лепили.

Из соседних палат стали заглядывать ходячие больные, пришла и медсестра, но кто-то из больных движением руки остановил ее возмущение.

А колокольчик звенел по всем коридорам:

 
Куда уходит детство,
В какие города?
И где найти нам средство,
Вернуться чтоб туда…
 

Сережка быстро-быстро грыз яблоко и, сощурившись, счастливо улыбался им.

Братишка

Ох как прав был мой сосед по общежитию в Перми, тысячу раз прав, что погано, плохо быть одному в этой жизни. Ой как плохо. Я этого не понимал, пока не подрался со слесарем и после этого меня взялась окучивать милиция.

А подрались-то по какой причине: я расписывал холст в фойе общежития, когда вошедший пьяный слесарь с товарищем ни с того ни с сего завалился на него от своей неустойчивости.

Мне такое обращение с моим полотном показалось очень обидным, и я треснул ему по морде. Он, не долго думая, меня. И тут началось Куликово побоище. Кто кого и за что лупит, ничего не понять. Он весь в краске и машет кулаками (бойцовый мужичок оказался). Видишь ли, он на свидание пришел и весь об мою картину изгваздался. А я-то тут при чем, если он телепается, как маятник.

Когда в фойе переваляли все горшки с цветами и всю прочую мебель, нас разняла вахтерша.

Но нам этого показалось мало, и мы еще в течение недели два раза при случайной встрече устраивали единоборство. Устраивали до тех пор, пока я однажды не напился в лоскуты. И тут на беду он повстречался мне. Он шел в общагу на свидание и, как всегда, поддатый. И тут мне обидно стало за ни в чем не повинную картину. В общем, он на свидание не попал, а попал в больницу с выбитыми зубами и синяком под глазом.

На мое несчастье, нашлись свидетели, и моим проступком занялась доблестная милиция. Им было наплевать на то, что он испортил мою картину, по существу, было то, что я выбил ему зубы, а зубы к картине не имели никакого отношения. К тому же я нарушил общественный порядок. Это с их слов.

И началось для меня мытарство. Но почти сразу мне все эти дознания надоели. Я просто утомился от них. Нашли бандюгана.

Вовремя вспомнилось, что у меня братишка на Севере, в закрытом городе.

Въезд туда по специальному приглашению.

Я втайне от сожительницы написал ему письмо и теперь не отходил от почтового ящика. Наконец вызов на Север пришел.

Ни с кем не попрощавшись, я поехал на Север гонять оленей. В надежде, что там милиция меня не достанет. Так оно и получилось.

Как в Ноябрьск добирался, это отдельный рассказ. Но доехал хорошо.

Устроился на работу художником в художественную мастерскую города. И потекла моя будничная жизнь. Серая и ленивая, как у пионерского барабана.

Однажды в субботу за мной заехал на КрАЗе братишка и начал соблазнять: поехали со мной на Карамовку, что ты здесь все выходные прозябать будешь. Там на рыбалку сходишь, на охоту и так среди природы побудешь. Ты же все-таки художник. А тут что водку пить да в окно смотреть?

Уговорил он меня все-таки. И согласился я поехать с ним на смену.

Всю далекую дорогу он устраивал гонки с другими КрАЗами и, наконец-то, мы прикатили в пункт назначения – в рабочий поселок Карамовка. Поселок нефтяников состоял из трех десятков вагончиков, жилых бочек и балков. Посредине всей этой чехарды стоял здоровый одноэтажный дом. Я догадался, что это была контора или, скорее всего, филиал НГДУ. Ну уж больно этот сарай был невзрачен.

Братишка остановил машину и, бросив мне «Я скоро», направился в этот ковчег.

Подъезжали и становились рядом другие машины. Из них вылезали громкоголосые водилы и, отпуская друг другу шуточки, шли в большое здание.

Из одного только что подъехавшего КрАЗа вылез дородный мужчина с железным ящиком под мышкой и, взяв лопату принялся копать под задними колесами ямку в песке.

«Что он делает?» – с удивлением гадал я, наблюдая за толстопузым шофером.

Но тут открылась дверь братишкиной машины, и Вовка положил на сиденье спиннинг и винтовку.

– Ну что, помчались на культурный роздых, – весело сказал он, залезая в машину.

– А что этот мужик делает? – спросил я, указывая на копателя.

– Он ключи свои немецкие прячет. Сейчас выкопает ямку, положит туда ящик с ключами и наедет на него колесами машины. Чем тебе не сейф, – разъяснил он мне со смехом.

Толстопузый сделал один к одному, как предсказал братишка, и, довольный, поковылял в большой курятник, на ходу прокричав шоферам: «Тише едешь – шире морда».

Братишка завел машину и покривился: «При чем здесь директор бани, если гром поросенка убил?»

Но тут к машине дородного водилы подскочили двое молодых парней с лопатами и принялись шустро копать под колесами.

– А это кто? – изумленно поинтересовался я.

– А это воришки, ящик из сейфа воруют, а потом за магарыч вернут. Есть у нас такая слабость пошутить над хитрыми, – объяснил спокойно Вовка, трогаясь с места: – Да, с куриными мозгами фазаном в жизнь не станешь. Вот тебе и сейф, – хохотнул он.

– Почему у тебя не воруют? – щелкая затвором винтовки, поинтересовался я.

– Я немецкие ключи не вожу с собой, – и тут же принялся предупреждать: – Ты смотри, винтовку не утопи, у друга взял на время. Сейчас высажу тебя на берегу, а вечером заеду за тобой. Мне еще куст откачать надо, – говорил он.

– А что такое куст? – наивно спросил я.

– Hy, куст – это такие у нефтяников железные причиндалы. А ты все равно не поймешь, да и зачем тебе это, – с безразличием сказал он, сворачивая с трассы.

Мы остановились у большого озера или болота, сам черт не поймет, что это был за водоем. Но огромадный. С живыми тряскими берегами и низкорослыми чахлыми березками окрест его.

Я пошел по зеленому от травы и проседающему под ногами бережку к воде. Братишка предостерегающе крикнул от машины:

– Тут осторожней прогуливайся, а то болото засосет. Затем он подошел ко мне и, высыпая в карман моей куртки патроны, посоветовал:

– Будь осторожней тут, и сапоги болотные разверни, не по городу форсишь.

Уже идя к машине, прокричал:

– Тут ветер, а значит комарье не будет донимать. Ну, я поехал.

И КрАЗ, заурчав довольным зверем, пополз к трассе.

Оставшись один, я осмотрелся. Холодные и неуютные цветом волны хлюпали о берег. Надо мной тяжело ползли грязно-свинцовые облака. В городе я никогда не видел такого удручающего неба. Убийственная палитра самых тяжелых, самых неуютных цветов забрала небо в себя. А дополняли эту мрачную картину квелые березки, сиротливо лопочущие листвой. Вокруг все было неуютно и безжизненно. Марсианский ландшафт. Я помню, что скорбяще подумал о хантах, веками живущих на этой сумрачной земле. Тут поневоле поверишь шаману и в прочую дьявольщину, населяющую этот суровый край.

«Все не могут жить в Крыму. Грешники должны быть здесь. Но почему ханты – грешники?» – Я не находил ответа, подходя по брошенной каким-то сердобольным товарищем доске к краю берега.

Метрах в ста от меня, беззаботно покачиваясь, плавали утки. Я вспомнил, что в бытность в школе был самым метким стрелком, правда из воздушки. И на ноте высокого самомнения я открыл пустую пальбу. Что и следовало ожидать: утки не обратили на ожесточенную пальбу никакого внимания. Даже не шелохнулись, а продолжали беззаботно покачиваться на волнах.

Они чихали на меня и на то, что я непревзойденный стрелок. Был когда-то. Сейчас же я был мазилой.

Расстреляв все патроны, я бросил винтовку на берег и занялся спиннингом. Броски блесны были не дальше пяти метров. Это меня никак не устраивало. Тогда я решил сменить место рыбалки. Вчистую забыв про пословицу: плохому танцору всегда ботинки мешают.

В полутора метрах от меня покачивался на волнах небольшой островок. Помню, какой-то чахлый кустик рос на нем. И вот я решил перебраться на него. Отступив по доске назад, я разбежался и прыгнул. Почти сразу островок под моей тяжестью пошел под воду. И, конечно, я вместе с ним. Меня такой оборот не устраивал, и я решил вернуться на прежнее место. Но не тут-то было: ноги мои крепко схватили корни островка. Я был в капкане.

Маленькие корни были какими-то гуттаперчевыми. Они намертво вцепились в мои сапоги. Я отбросил спиннинг и стал в растущей панике барахтаться по грудь в воде. Вытаскивая одну ногу, я отталкивался ею и снова попадал в западню. Сколько времени я рвался за свою жизнь, не могу сказать. Мне кажется, это была целая вечность, а может, одно мгновение. Но каким-то чудом я все же вырвался из смертельного плена. Я выполз на берег и упал, обессиленный, возле винтовки.

Наступали северные сумерки, и майский холодный ветер заставил меня, продрогшего, подняться с земли и побежать в сторону трассы. Там, спрятавшись за какую-то сваленную будку при повороте к озеру или к поганому болоту, я, сжавшись в комочек от холода, дрожал, дожидаясь братишку.

«Спасибо, побыл на природе, она меня чуть не сожрала», – думал я, стуча от холода зубами и проклиная все на свете.

До меня только сейчас дошел весь ужасный смысл произошедшего со мной. Только сейчас ко мне пришел весь мудрый смысл слов, сказанных соседом в Перми: «Погано в этой жизни быть одному».

«Кто бы меня искал в этой глуши? Кому бы я был нужен? Утонул я или не утонул? Какая разница!» – черные мысли заслуженно гнездились во мне.

Разрезая сумрак фарами, летел по безлюдной трассе КрАЗ.

Я узнал его по гулу мотора и радостно заулыбался: «братишка».

Вовка свернул к озеру и там долго сигналил, затем раздались выстрелы из ружья. Он искал меня. Я же, оцепеневший от холода, охрипше кричал в темноту:

– Я здесь, я здесь. Но он не слышал.

Затем машина развернулась и на бешеной скорости пошла к трассе. Я выскочил на свет фар и радостно замахал руками. КрАЗ резко остановился, из него не вышел, а выпал Вовка. Он упал на колени и, закрыв лицо руками, горько зарыдал, судорожно говоря:

– Я думал, ты утонул. Поехал за людьми, чтобы искать…

Мы, обнявшись, стояли на коленях и счастливо плакали. Нам обоим было очень хорошо. Хорошо оттого, что мы были братья. Что рядом есть человек, который думает о тебе. И ты не одинок на этом свете. Нет, не одинок. А это – главное счастье человека.

Потом, когда ехали в теплой машине, братишка, повернувшись ко мне заплаканным лицом, с улыбкой сказал:

– Чтоб я тебя еще на рыбалку звал! Сиди лучше дома, – и рассмеялся.