Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

8

Затаившаяся в ночи степь оживала. Как серебристые волны, кипела под ветерком ковыль-трава, пересвистывались настороженно суслики, и парил коршун в рассветной вышине.

Николай вытащил Никитку из салона машины и сказал:

– Ну, молодец, Никитушка, попрощайся с родной степью года на три. Раньше не сможем приехать.

– А пащему? – хлопая глазами, спросил Никита.

– Служба, сын, служба нас задержит, – вытер щеку мальчишки Николай. – Вырастешь, сам узнаешь, что такое быть служивым человеком.

– А энто што у тепя, пап? – с любопытством спросил Никитка, указывая пальчиком на ордена на груди отца.

– Это отметки его больших драк, – крикнула из «Жигулей» Машенька, – лезет, куда не надо, а потом получает дырки на теле и эти железки на грудь. И еще гордится.

Николай присел перед мальчишкой на корточки и, поправляя на нем фуражечку сказал:

– А ты очень смелый казачок, как кинулся заступаться за мамку когда ее плохой дяденька толкнул. Испугался, должно быть?

Никитушка поковырялся в ухе и, сморщившись, закивал головой. Ему были неприятны эти воспоминания.

– А бауски посиму с нами не поехали?

– Бабушки поедут на зиму в Санкт-Петербург, а на лето будут приезжать сюда, в деревню, а к нам они не захотели ехать, – ответила Никитке Маша и тут же добавила нетерпеливо: – садитесь живее, пора уже ехать на станцию. Скоро поезд придет.

– В Сызрань бы заехать, да этот баламут забыл адрес дать, – крякнул, сажая Никиту на колени, Николай. – Поехали, Петро, – сказал он водителю «Жигулей», и машина плавно тронулась по степной дороге. Лишь серебристый ковыль неустанно махал им вслед своими ластистыми метелками, словно шептал им добрые слова на дальнюю дорогу.

Рассказы

Внук кавалергарда

Комбат Кехоев высок и смугл. Тонкий с кавказской горбинкой нос и иссиня-черная подкова казачьих усов делают его еще мальчишеское лицо картинно-мужественным. Хрупкость молодого тела обманчива, как первый лед, на самом деле он силен и ловок, как испанский тореадор. Солдаты его батальона не раз убеждались в этом, дойдя с врагом до рукопашной. Осторожность, равная звериной чуткости, ставит его на равных с опытными командирами. При всех своих удивительных способностях одна беда, одна бередящая рана у комбата – возраст. Ни роскошные усы; ни деланый бас не могут скрыть его яркой молодости, как не может булыжная мостовая заглушить роста весенней, рвущейся к солнцу травы.

Новоназначенный командир дивизии, объезжая с проверкой свое боевое хозяйство, заглянул и в прославленный батальон Кехоева. Встретившись в траншее с майором, в удивлении генеральскую папаху на затылок сбил:

– Да сколько ж вам лет, батенька? – спросил, перекидывая взгляд с панциря орденов на груди лихого комбата на его юное лицо.

– Двадцать один, – залившись краской смущения, ответил майор.

– Ба-а, – восторгнулся комдив, – с такой прытью вы, батенька, как пить дать, к сорока годам в маршалы сиганете.

– Да уж война к концу, – ревниво вставил адъютант генерала, но, поняв, что сморозил глупость, виновато потупил глаза.

Генерал окинул адъютанта ледяным взглядом:

– Умной голове офицера и его храброму сердцу мирная жизнь никогда не была помехой для карьеры. Так, комиссар? – повернул он голову к седому тучному полковнику.

Тот соглашательски кивнул головой и, заикаясь от недавней контузии, скорее пропел, чем проговорил:

– Б-будь в-в н-начале в-войны у меня такие д-джигиты, я бы с п-полком задницей в В-волгу не п-плюхнулся, – и, откашлявшись в кулак, почти нормальным голосом ровно заключил:

– Да, впрочем, и тогда храбрых толковых офицеров хватало, а в-вот т-техника была жидковата, не то, что теперь.

И, выдержав паузу, неожиданно озорно подмигнул комбату:

– А ты, Георгий Илларионович, не красней, к-как д-девица на выданье, н-награды свои ты заслужил, ими гордиться положено, а не конфузиться от их обилия, а что молодой, так это какая беда – года придут, молодость уйдет, – философски закончил он.

Генерал, прощаясь, сунул штыком хваткую руку:

– Надеюсь, не захватил тебя комиссар? – пытливо всматриваясь в жгучие глаза комбата, с крестьянской хитринкой в глазах поинтересовался он.

Не опуская глаз, майор отчеканил древнюю мудрость:

– Благо плывущий, помни о буре…

– Хорошо сказал, – выпуская руку комбата, задумчиво похвалил генерал. Уже садясь в «Виллис», негромко, как заучивая, повторил: – «Благо плывущий, помни о буре». Умно. Ты грузин, Георгий Илларионович?

– Осетин, товарищ генерал.

– Геройская нация, геройская, – и, покосясь, добавил: – Остальные не лыком шиты…

Это было три месяца назад. За это время комдив прицепил на грудь комбата Кехоева, отличившегося в боях под Будапештом, Звезду Героя, влепил выговор за мордобитие начальника полковой интендантской службы, и подошла к концу война.

Батальон новоиспеченного подполковника Кехоева млел от бездействия в большом чешском селе, тихие тесные улочки которого вгоняли в гробовую тоску комбата. Бесили своей замкнутостью, отрешенностью от внешнего мира.

Подполковник в галифе, в новой солдатской рубашке навыпуск и босиком ходил по кабинету председателя бывшей сельской управы и нервно курил трофейные сигареты. У дверей в роскошном кресле сидел пожилой солдат и, щурясь от дыма такой же сигареты, как приклеенной к правому углу рта, пришивал погоны подполковника к парадному кителю комбата.

– Да не сумлевайся ты, Илларвоныч, приедут, куды им деться, – вдевая нитку в иголку, успокаивающе, с одышкой заядлого курильщика, пропыхтел он, не вынимая сигареты.

– Твоими устами, дядя Миша, мед пить, а как на засаду нарвались? – со злым треском распахивая створки большого окна, процедил сквозь зубы комбат.

На изумрудной траве двора управы солдаты его батальона, оголенные по пояс, против артиллеристов, также без рубах, но для отличия в пилотках, настоящим мячиком играли в футбол. Георгий, заразившись игрой, залез на подоконник и, рискуя вывалиться из окна, стал советовать своим игрокам. Старший лейтенант артиллеристов, стоящий в полной форме и больших мотоциклетных крагах на воротах, распсиховался и вежливым матом попросил комбата заниматься своим делом. Георгий рассмеялся нервозности артиллериста и, спрыгнув на пол, шутливо пригрозил своему вратарю:

– Файрузов, за каждый пропущенный мяч – сутки наряда!

– На кухню, – охотно согласился тот.

– Торги не уместны, – закрывая створки окна, крикнул комбат.

– Готово, – довольным голосом доложил ординарец, накидывая китель на спинку венского стула.

Комбат ладонью потер нос и стал одеваться. Натягивая новенькие сапоги, обиженно просипел:

– Езды три часа от силы, а едут, как на перекладных из Гонконга.

– Не кипятись, Илларвоныч, чай, с ними лейтенант Егоркин, он хошь и зеленый, а башковитый, до беды не допустит, хотя дорога – она и есть дорога, всякое может стрястись. – Но, увидев побелевшее лицо комбата, зачастил испуганно:

– Ну, там мотор сломается али еще че, машина – она и есть машина. Ты бы лучше плеснул малость, а то наши за два дня Победы всю бочку вытрескали, теперича одни шляются к чехам в гости, другие – вон, – кивнул он за окно, – с пушкарями на канистру спирта играют. Дожились.

– Черт! – выругался комбат. – А где замполит, где начальник штаба?

– А они болеють от этого самого, – охотно заложил он не полюбившихся ему офицеров.

– Етит твою! – в сердцах ругнулся комбат, отворачивая крышку фляжки. – Не батальон, кабак какой-то: офицеры пьяные, солдаты за канистру спирта культурно-массовыми мероприятиями занялись…

– Сейчас сам бог велит выпить, да и тебе, Илларвоныч, не помешает, – глядя в окно, загадочным голосом вставил ординарец.

– Вроде трезвый, а уже бога видел. Утешает, что не черта, – хмыкнул комбат.

– А ты глянь, Илларвоныч, в окно, сам увидишь не бога, так ангела, – посоветовал ординарец, принимая кружку.

Офицер, в мгновенье ошалев, метнулся к двери, потом с тем же восторженно-обалделым видом кинулся обратно, сунул фляжку опешившему солдату и, сдернув с блестящего шишака парадную фуражку, пинком распахнул дверь.

– Вина, Степаныч, хоть из-под земли! – уже из другой комнаты крикнул он.

«Вина, Степаныч!» – передразнил солдат, – скупердяй чертов, всего две бульки плеснул. Плесну-ка еще, за счастливое возвращение Дашеньки, – и щедро забулькало из комбатовой фляжки.

На невысокое каменное крыльцо комбат вылетел пулей, но увидев у замызганной грязью полуторки столпившихся солдат, через силу перешел на шаг. Словно стараясь выдать его чувство окружающим, в груди набатом билось сердце. Его учащенный стук, казалось Георгию, раздается за версту.

Комбата заметили и расступились. Он шел по живому коридору под прицелом десятков пар глаз. Потом, немногими часами позже, вспоминая свою встречу с Дашей, мысленно ужаснулся нелепости своего поведения. А нужно ли было быть смешным, когда ни для кого не были секретом их далеко не служебные чувства друг к другу?

Сгорая от нетерпения, комбат, тем не менее, набрался сил выслушать путаный рассказ лейтенанта Егоркина о разбитой дороге, о стычке с чешскими нацистами; он также, сам не зная для чего, похлопал юркого сержанта Файрузова по плечу и стал дотошно расспрашивать об итогах футбола и о канистре выигранного спирта, хотя нуждался в этих сведениях, как лысый в расческе. Изведя себя ненужными разговорами, он, наконец-то, подошел к Даше.

С окаменелым лицом, строго в уставной форме невысокая русоволосая девушка доложила комбату заметно надломленным голосом:

– Санинструктор сержант Лебедева по выздоровлении комиссией госпиталя направлена для дальнейшего прохождения службы во вверенную вам часть, – и предательски обиженно синие глаза наполнились слезами.

– Дашенька, – жарко выдохнул комбат. И в этом одном, нежно произнесенном слове было столько нескрытой любви, что Даша, забыв о недавнем показном безразличии любимого, с посветлевшим лицом бросилась ему на шею.

– Дашенька, моя милая Дашенька, – страстно шептал Георгий, осыпая поцелуями зарумянившееся девичье лицо.

Рябоватый старшина намекающе кашлянул, и у солдат, глазевших на эту далеко не предписанную всезнающим воинским уставом встречу двух военнослужащих, разом нашлись неотложные дела. Водитель грузовика, хлопнув себя по лбу, вдруг вспомнил, что стучит кардан и, уподобившись обезьяне, на четвереньках нырнул под машину.

В синеве майского неба светлячками горели звезды и трещали в ночи неугомонные цикады. Керосиновая лампа под шелковым абажуром создавала в комнате зеленый полумрак.

Георгий придвинул к распахнутому окну кресло и, усадив в него Дашу, сам присел на мягкий валик-подлокотник рядом, обняв ласково девушку за плечи.

У ворот дома, напротив, старый чех курил трубку и внимательно слушал звуки русской гармошки, доносившиеся с площади.

– Душенька, Дашенька, как мне было без тебя плохо, – целуя девушку в пахнувшие духами волосы, шепотом жаловался юноша.

– Теперь будет все хорошо, кончилась война, и мы вместе.

В дверь, крадучись, заглянул ординарец и, отыскав глазами подполковника, трогательно ухмыльнулся, так же тихо притворил за собой дверь и, верный привычке, забрюзжал:

– Со штаба требуют. Ишь, загорелось, да пошли они в задницу, имеет комбат на воддых или не имеет? Скажу связисту, шо посты проверяет, – разрешил он махом мучившую его проблему.

– Я должна сказать тебе, Георгий, что у нас…

– Подожди, сначала скажу я, – мягко перебил юноша. – Комдив по секрету шушукнул, что на днях меня направят в Москву, на учебу в Академию Генерального штаба. Видишь, как все хорошо складывается. Получу комнату, заберу тебя к себе и будем жить-поживать да детей наживать, – засмеявшись, закончил он шутливо свою новость.

– У нас будет ребенок, – тревожно всматриваясь в глаза любимого, тихо произнесла девушка, – я на четвертом месяце. Узнала в госпитале и отказалась от аборта: будь что будет, – опуская голову, перешла она на виноватый шепот.

Георгий порывисто вскочил, со смешанным чувством удивления и недоверия посмотрел на девушку:

– Ты шутишь?

– Нет, – встречаясь с его недоверчивым взглядом, ответила она.

Подполковник опустился на колени, обняв ноги Даши, уткнулся лицом в ее живот:

– Какая ты у меня умница, лебедушка моя синеокая. Затем поднялся и быстро подошел к столу:

– Надо выпить за моего будущего сына.

– А может, это будет дочь? – улыбнулась Даша.

– Пускай дочь, но только такая, красивая и умная, как ты, – согласился будущий отец, стукаясь с любимой кружками.

Выпив, бережно выхватил девушку из кресла и, кружась по комнате, со смехом кричал:

– Я буду отцом! Я отец, ха-ха – отец!..

149

Ординарец, как очумелое привидение, заглянул в комнату и невесть кому доложил:

– Товарищ подполковник проверяють чехов, а я тверёзей тверезого, товарищ фрейтор связистов… – и, икнув, призрак испарился.

– Отпусти, – игриво стуча кулачками по погонам Георгия, радостно умоляла Даша.

– Ха-ха, я отец, – комбат вдруг остановился и с побледневшим лицом опустил с рук Дашу.

– Что с тобой? – увидев его лицо, испуганно отпрянула она.

Георгий, обхватив голову руками, опустился в кресло, тяжело простонав.

– Я забыл, забыл, от счастья, я не имел права, – ударяя себя ладонями по лицу, стонал он.

– Да что случилось? – встревоженно тормошила его Даша.

– Я расскажу тебе все, – встал с кресла Георгий, – хотя должен был сделать это много раньше. – Я, Герой Советского Союза, подполковник Красной Армии Кехоев, есть сын лейб-гвардии полковника царской армии князя Кехоева, мать, урожденная Скоропадская, близкая родственница последнего гетмана Украины Павла Скоропадского.

Подполковник невидящим взглядом посмотрел на испуганную девушку и до крови прикусил губу:

– Отца расстреляли в двадцать восьмом, мать умерла годом позже. Меня забрали в женский монастырь две сердобольные монашки и всячески опекали там. Однажды весной, мне тогда было года четыре, они вывели меня за ворота монастыря и передали седому хромому старику, – глаза комбата потеплели. – Это был мой дед, вернувшийся из ссылки. Представь меня полностью седым и с бородой, это будет полная копия деда. В тот же день мы уехали на Кубань в забытый людьми и богом городок. Дед, ничуть не сетуя на жизнь, стал торговать в лавке керосином, основное время отдавая моему воспитанию. Бывший лихой кавалергард и спартанец, он по натуре оказался терпеливым домашним учителем, и нет ничего удивительного, что в школу меня приняли сразу в третий класс. Мой день начинался строго с семи утра, с приветствия старика: «Бонжур», на что я, еще толком не проснувшись, неизменно отвечал: «Бонжур, месье…»

– Вчера во сне я видел своего умного деда: он, как в детстве, поприветствовал меня всегдашним «Бонжур», а я ответить ему не успел. К чему бы это? – он вопрошающе посмотрел на робко слушавшую Дашу.

Та неуверенно пожала плечами:

– Наверно, пойдешь перед академией в отпуск, и вы встретитесь.

– Где? Он умер в сорок втором.

– Прости, – испуганно прошелестело с припухлых губ девушки.

Георгий, вновь уходя в воспоминания, не расслышал сказанного Дашей.

– Я окончил десятилетку в возрасте пятнадцати лет, и тут началась война. Дед, прошедший лагеря Сибири, вынес оттуда много нечистых знаний, ночи напролет он корпел над моими документами и, когда достиг желаемого, сказал мне, поставив перед собой: «Ремень носят, чтоб не уронить штаны, шпагу – чтоб не уронить честь. Сегодня честь твоих военных предков падает, и ты – единственный из нас двоих, оставшихся из рода воинственной династии Кехоевых, кто должен взять шпагу. В обоих твоих родах было предостаточно мрази, но ни в одном не было трусов». Я был не по годам рослым мальчиком, что сослужило на призывном пункте добрую службу. Документы, подправленные дедом, были безупречны, аттестат – отличный, и меня без лишней волокиты направили на ускоренные курсы пехотных командиров. Это и есть моя святая тайна, дальше ты знаешь, – устало качнул головой Георгий. – Да, будет делов у контрразведки, – горько ухмыльнулся подполковник, – когда начнут проверять документы для академии…

– Молчи, ты только не признавайся, – кинувшись с гибкостью ласки Георгию на шею, умоляюще вскрикнула Даша. – Ради нашего будущего ребенка молчи, а если что откопают – отказывайся, говори, мол, был в монастыре с матерью, мать умерла, а какой-то жалостливый старик подобрал, а кто он, мол, не знаю. Да и зачем тебе академия, уедем ко мне в Оренбург, будем жить тихо, и никто не узнает, что ты из князьев. По мне, будь ты хоть сыном царя, я все равно не разлюблю тебя, – заливаясь слезами, по-бабьи причитала Даша. – А случись с тобой какая беда, сына выращу достойным тебя.

– Все будет хорошо, мы зря тревожимся, – вытирая ладонью слезы под глазами девушки, успокаивающе говорил Георгий.

На улице затарахтел мотоцикл, и свет его фары яркой полосой проскользил по стене.

– Со штаба наверняка, – сказал Георгий, усаживая все еще всхлипывающую девушку на стул.

В дверь постучали.

– Войдите, – прикуривая сигарету, разрешил подполковник, тревожно покосившись на безучастную Дашу

Вошел запыленный майор со штаба полка, козырнув старшему по званию, усталым движением стащил с головы танкистский шлем:

– Найти вас не можем, связист талдычит одно: «Проверяет посты», – и только сейчас, рассмотрев в полу мраке комнаты сержанта медицинской службы, понимающе хмыкнул. – Ну, вообще приказ на словах. В общих чертах вам известно, что после капитуляции некоторые небольшие немецкие группировки, не приняв ее, продолжают упорно сопротивляться нашим частям. Так вот, вам с батальоном сегодня в шесть ноль-ноль надлежит занять позицию, – с ловкостью фокусника вытащив карту из планшетки, он ткнул пальцем в обведенное кружком место, – здесь, за рекой, надо сказать, довольно глубокой. В старом замке засел с полком матерый солдафон барон Крюгер.

Майор с прежней ловкостью спрятал карту обратно:

– Завтра в указанное время он должен капитулировать, в случае отказа при поддержке авиации начнем штурм, пленных не брать. Да, еще, – нахлобучивая на лобастую голову шлем, спохватился он, – связь держать со штабом дивизии постоянно. Вопросы есть, товарищ подполковник?

– Один. Какой псих выбирал позицию для моего батальона? Стоит на башне замка поставить миномет или засесть снайперу – через полчаса от батальона останется пшик.

– Ну, батенька, – подражая комдиву, пропел майор, – мое дело прокукарекать, а там хоть не рассветай, – и он театрально развел руками. – Кстати, о рассвете. По всему, вам пора выступать, туда ходу два часа с гаком да на окапывание батальона прикиньте. Пора, пора, – наставительно сказал он, плечом толкая массивную дверь.

– Да, пора, – согласился комбат после ухода майора. Он подошел к Даше, накидывая портупею на парадный китель:

– А ты будь у рации, замок – это не уличные бои в Сталинграде, мы его быстро упакуем. Подумаешь, барон, мы тоже с усами, – подмигнул он.

Даша болезненно улыбнулась.

– Там полк, и сам же сказал про башни, у меня тревожное предчувствие…

– Ерунда! Как говорят наши казачки на Кубани: «Когда я есть – смерти нет, смерть придет – меня не будет», – и он, улыбнувшись агатовыми глазами, вышел.

Ранний рассвет был расплывчато нежен. По реке плыли, как обрывки рваных парусов, белые туманы.

– Комбат поднялся с двумя связистами на взгорок, оставляя след на росной траве, приник к биноклю:

– Сообщи: выкинули на главной башне белый флаг, сейчас пой…

Последнее, что он увидел, – это падающее на него огромное небо.

– Бонжур, месье, – с кровавой пеной вырвалось с посинелых губ.

А в кубанских садах буйно кипела сирень. Был четвертый день Победы.

Идущий в рассвет

Гений

Он родился ранним весенним утром, когда в лесу зазвенели птичьи голоса, а у большой пещеры собралось племя у костра. Позже пришла старая, как болотный мох, колдунья и долго смотрела на него, шепча какие-то только ей известные заклинания. Затем поворошила сучковатой палкой в догорающем костре и, уже уходя, прошипела: «Гений». Это слово, означающее «идущий в рассвет», и стало его именем.

Племя равнодушно отнеслось к его появлению на белый свет, у людей были свои волнения и тревоги. Они который месяц уходили от погони Бешеных псов. Племени злого и воинствующего. Уходили глубоко на север, в холодные горы.

На пятую весну своего рождения, карабкаясь на скалу, сорвался с нее и покалечил ногу. С того дня он стал хромым. И с того дня он перестал мечтать о том, как он станет, когда вырастет, добычливым охотником. Теперь все дни он проводил подле Красной лисы, тот делал наконечники для копий и стрел из кремневого камня. Он так ловко ударял по нему, что, казалось, весь камень состоит из одних наконечников или лезвий для ножей. Каждый удар его по камню приносил желаемую поделку.

А еще Гений любил сидеть на крутом взгорке и скатывать с него круглые речные камешки. Он долго с немым восторгом наблюдал, как те красиво катятся вниз. Игра в бегущие камешки завладела полностью его детским воображением. Как взрослый человек попадает под волшебное очарование звездного неба, так и он попал в плен бегущих с холма камней. Гений уже не видел в этом игру, бегущие камешки стали смыслом его жизни.

Его ровесники потешались над ним, и со временем все они отвернулись от него. Племя считало его чудаковатым, но он делал хорошие наконечники для копий, и потому взрослые сердобольно отгоняли от него зарвавшихся в своих насмешках и проказах сорванцов.

Ему шел уже двенадцатый год, и он стал юношей, когда на его племя Черный лебедь напали Бешеные псы. Племя, яростно отбиваясь, отступило глубже в гористую местность, на берег большой реки, потеряв много сородичей в схватке.

В двух днях перехода от них расположилось стойбище Свирепого зубра. Стойбище, хотя и называлось Свирепый зубр, но характер имело мирный и отзывчивый к несчастиям других. Потому их приняли на свои берега терпимо, с душевной сердобольностью. Гений, как и прежде, помогал Красной лисе в изготовлении наконечников.

Однажды Тулек-вождь племени Черный лебедь принес Красной лисе странный камень с дыркой посередине. Дырка была идеально круглой формы. А сам камень намного больше головы взрослого человека. Красная лиса, зная пристрастие к камням своего помощника, охотно отдал его ему. Гений долго обтачивал камень, пока не добился от него круглой, как дырка, формы. Он и сам не знал, зачем это ему.

После схватки с Бешеными псами охотников в стойбище стало мало. Кто погиб, кто был очень изранен и не мог выходить на охоту. Тулек стал брать с собой молодых воинов, и с ними Гения. Тот нигде не расставался со своим необычным камнем, он брал его даже в дальние походы. На дневках, устроенных между охотами, он катал перед собой камень, с вставленной в дырку палкой и усиленно думал: для чего-то он предназначен? Но не находил ответа.

Началась охота на горных коз. Тулек с тремя молодыми охотниками полез на гору слева, три других охотника – справа, чтобы погнать коз на группу Тулека. Но на отряд Тулека неожиданно напал саблезубый тигр, спавший в пещере после ночной охоты.

Гений находился у подножия горы и пытался привязать две палки к палке, вставленной в дырку камня, когда эхом до него донеслись крики людей. Он посмотрел наверх и остолбенел. Саблезубый ударом лапы сбил вождя со скалы и набросился на второго охотника. Двое, идущие следом, метнули в саблезубого дротики и теперь стояли против него с дубинками. Поспешали на выручку трое загонщиков, но по скалам передвигались с трудом. Саблезубый, расправившись с охотником, в два прыжка настиг второго. Один из спешивших на помощь оступился и камнем упал со скалы. Тигр, истыканный дротиками, метнулся к третьему охотнику, но двое подоспевших на выручку начали бросать в него камнями. Тигр взревел и прыжком бросился на них. Но брошенный камень попал ему в голову, и он сорвался вниз на острые скалы. Оставшиеся охотники недолго переговаривались и полезли за раненым вождем и сорвавшимся охотником.

Гений беспокойно ждал внизу, собирая лекарственные травы.

Охотники долго спускали вождя, он был жив, но весь изранен. Кроме глубокой раны на груди от удара саблезубого, у него были сломаны ноги и разбита голова. Он был в беспамятстве и все время порывался вскочить на ноги. Они, как могли, успокоили его, и Гений принялся врачевать: накладывать жеваные травы и перевязывать раны. Охотники ушли за товарищем и вскоре вернулись, ведя его под руки. Он был не так беспомощен, как вождь, – так казалось на первый взгляд. Но, перевязывая его, Гений заметил выступающие сквозь кожу сломанные ребра, и к тому же у него было разбито плечо. Он также впал в беспамятство.

Они сидели возле раненых и совещались, как быть дальше:

– Надо кому-то идти в стойбище и звать на помощь людей, – сказал Таргей и посмотрел на собравшихся.

– Таргей верно говорит, – согласился Угру и закончил, – приведет много людей и шамана.

На совете порешили, что пойдет Варту, остальные останутся с ранеными в помощь Гению.

Варту не сказал ни слова, взял дротик и ушел к стойбищу, до которого было два дня ходу.

Оставшиеся не могли знать, что видят его живым в последний раз. На полпути к стойбищу, у родника, его смертельно укусит черная змея.

Они найдут его обглоданные гиенами и грифами кости на третий день, опознают его по ожерелью из звериных зубов. Там же, недалеко от ручья, Варту и похоронят.

А пока Гений ухаживал за ранеными и между делом возился со своим необычным камнем. Он усилил палку, входящую в отверстие камня, и заготовил толстые жерди для привязи к самодельной оси. Затем взял три древка разной величины и снизу доверху привязал к жердям. Получилась первобытная тачка.

Товарищи с ухмылкой смотрели на все его хитроумные чудачества и, не веря ни во что путное из его затеи, качали головой и недоверчиво выполняли все его указания по строительству странного сооружения.

На второй день у молодого охотника вздулась и почернела нога. Он стонал, не приходя в сознание.

Гений застелил свои связанные палки шкурами, взятыми у охотников, и предложил положить на них раненых. Затем привязал к ним и самих раненых охотников.

Потом каждый из соплеменников взялся за жердь, и они толкнули первую на Земле тачку. И тачка пошла. Первые минуты неровно, толчками, зигзагами, но все же пошла. Гений хромал позади, не веря в созданное им же самим чудо. Со временем охотники приловчились к новому сооружению, и все пошло, как надо. На привалах они удивленно восторгались поделкой Гения.

– Ну ты и голова, надо ж такое придумать! Вот голова!

На второй день из леса неожиданно выбежало человек двадцать вооруженных воинов. Охотники взялись за оружие и, приняв боевую стойку, встали навстречу бегущим. Позже оказалось, что это были охотники из Свирепого зубра. Их вождь, рыжеволосый гигант Аран, долго с любопытством рассматривал тачку и в конце зацокал языком, тряся патлатой головой:

– Кто придумал такое умное сооружение?

– Гений! – вскрикнули в один голос его товарищи, указывая на него.

– Гений, – звонко повторил вождь и опять зацокал языком.

Воины проводили охотников в стойбище, и вождь еще долго не уходил, присев на корточки, все качал головой и заинтересованно рассматривал тачку.

В их стойбище он вернулся через три дня, пришедшие с ним охотники сложили убитую дичь и рыбу возле большой пещеры, а вождь ушел разговаривать с шаманом. Из шаманской пещеры вышли вдвоем, и вождь, пробежав глазами по столпившимся людям, окликнул Гения:

– Шаман разрешил, идешь к нам в стойбище.

Гений не стал задавать вопросов, а только в знак согласия кивнул головой. А когда стал разбирать тачку, вождь остановил его:

– Не надо брать колесо, мои люди сделают тебе хоть десять.

Колесо – это прозвище носило солнце, значит, люди Свирепого зубра его именем назвали каменный круг. Гений очень удивился этому названию, сегодня вообще ему было очень радостно, и не потому, что он шел в незнакомое стойбище, просто у него было как никогда хорошо на душе.

Когда в излучине реки остановились на отдых, он спросил, подсев к вождю:

– А зачем я вам? Чтобы делать наконечники? Вождь улыбнулся и ответил:

– У нас есть ручной бык, и я хочу, чтобы ты сделал для него повозку на колесах. Тогда мы будем возить лес и камни для строительства запруды на реке. А сейчас он тащит одно бревно, а я хочу, чтобы он тащил много. И ты придумаешь для повозки много колес. Помощники для этого дела у тебя будут.

Он вытащил из-за пояса большой охотничий нож и подал Гению: «Это тебе…» В стойбище Свирепого зубра ему выделили отдельное место в большой пещере и собрали необходимый инструмент.

Вечером Гений присел возле пещеры у костра и всю ночь просидел, не меняя позы, подле него, забывая подбрасывать хворост. Он думал о повозке. И кажется, нашел решение. Он уже воочию представлял ее едущей по земле.

Рассвет был хрупким и нежным, и играл пламенем костра ветерок. А у костра, сидя на четвереньках, все чертил и чертил на песке геометрические фигуры длинноволосый паренек в накинутой на худые плечи звериной шкуре. Он не знал, да и не мог знать, что его изобретение «колесо» перевернет жизнь всех поколений. Часы, машины, даже ракеты и много-много других вещей, так необходимых в жизни людей, будут зависеть от его чудо-колеса. А самых выдающихся из них, из людей, будут называть его именем «Идущий в рассвет», или просто Гений.