Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

5

Женщине приснился страшный сон из прошлой жизни. Будто приехали они с двоюродной сестрой в Оренбург и зашли в кафе пообедать. И тут подсели к ним за столик еще двое, парень и девушка. Затем в каком-то сумрачном помещении появился горбун и с ним длинноволосый колченогий парень с золотыми зубами. Они стали приставать к сестре, она отчаянно сопротивлялась и обреченно кричала. Затем золотозубый толкнул ее, и она, взмахнув руками от потери равновесия, упала, ударившись виском о железный ящик, стоящий тут же. Сестру утащили волоком в соседнюю комнату. Ей же дали стакан какой-то сладкой воды и силой сделали укол наркотика в вену. После чего она провалилась в темноту. К ней пробивался только зовущий голос сына:

– Мама, мамочка, вернись!

И она проснулась. Какое-то время с удивлением и испугом рассматривала комнату, в которой находилась. На кроватях спали три женщины. Она встала и подошла к зарешеченному окну. Наступало нежное весеннее утро.

Вдали, как в мареве, виднелись высотные многоэтажки, а за парком – приземистая церквушка с высокой звонницей.

Проснулась одна из женщин. Подошла и встала у нее за спиной, смотря в окно, стала расчесывать свои волосы.

– Где я? – обернулась Анна к ней.

– Где! Ясное дело, в психушке, – буркнула та безразлично. – А ты что, уже очухалась? – спросила без прежнего интереса.

– Как я сюда попала?

– С Кавказа привезли, – равнодушно пояснила женщина.

– С какого Кавказа? Я с Оренбуржья, – изумленно произнесла Анна.

– Да черт вас поймет, кто из вас откуда. Придет доктор, вот у него и спрашивай, а я тебе не доктор, – обозлилась женщина и, недовольная, пошла к своей кровати.

Голова болела, как после длительной пьянки, хотя она ни разу в бытность не напивалась. Но боль была знакомой. И, что было самым главным, самым удивительным, к ней неожиданно вернулась память. Память о прошлой жизни. Она вспомнила все, что с ней произошло в кафе.

Анна подошла к умывальнику и взглянула в замурованное в стену квадратное зеркальце над краном. То, что она там увидела, заставило ее вскрикнуть. На нее смотрела пожилая, с прядями седины, женщина с лучиками морщин под глазами.

– Ты что орешь, как блаженная? – сказала, подходя к Анне, психованная женщина.

Анна с испугом всматривалась в зеркальце, не оборачиваясь, спросила:

– Какой сейчас год?

– Хороший год! – ответила вспыльчивая и отодвинула Анну от крана.

Спавшие от крика Анны проснулись и теперь с испугом смотрели на нее. Вдруг щелкнула входная дверь, и в палату вошла группа врачей.

– Утро доброе, девочки, как спалось? – поприветствовал их впереди идущий пожилой врач.

– Плохо, – взвизгнула вспыльчивая, указывая рукой на застывшую Анну.

– Что такое, Людмила Семеновна? – шутливо спросил главврач.

– Но я – Лебедева Анна, – удивленная ошибкой главврача, поправила его она.

Главврач прощупывающим взглядом посмотрел ей в глаза и задал вопрос:

– Откуда вы родом, и что с вами произошло? Помните?

– Скажите, какой сейчас год? – встречно и настороженно спросила его Анна.

– Две тысячи третий, – цепко пленяя ее глаза своим взглядом, ответил по слогам главврач.

Анна ойкнула и с рыданьем кинулась на свою кровать.

– За что, за что? – повторяла она в истерике, молотя по подушке кулачками.

Главврач присел на кровать рядом:

– Успокойтесь, Анна. Ну, что я вам говорил? – обернулся он к врачам.

Медсестра с разносом для лекарств вопрошающе посмотрела на него.

Он тут же торопливо крикнул ей:

– Срочно, успокаивающее. И после обхода приведите ко мне в кабинет.

– Егор Михайлович, может, с димедролом? – рассуждал вслух молоденький врач.

– Пора начинать обход! – приказным тоном сказал главврач и протянул руку к лечащему врачу за историей болезни.

После обеда Анна сидела в его кабинете и, всхлипывая, рассказывала свою черную историю.

– Мы купили мне пальто, сестре сапожки и зашли в кафе пообедать. Тут к нам подсаживаются молодожены, так они представились, и предлагают нам отметить с ними их торжество. Наливают по бокалу вина. Пригубили мы, а дальше я уже ничего не помню. По-видимому, в вино что-то было подмешано.

– На то похоже, – покачал задумчиво головой Егор Михайлович. – А вы знаете, где вы сейчас находитесь? – спросил он, прощупывающе смотря на Анну.

– В психбольнице, – ответила она на его вопрос.

– Да, в Московской нервно-психиатрической больнице. А привез я тебя сюда из Ростова, куда я был направлен для проверки на профориентацию врачей. Туда же ты была доставлена из Дагестана, где тебя с пробитой головой нашел пастух в ущелье. Вот такая ваша география, – ухмыльнулся горько он. – А ты что-нибудь помнишь о своем пребывании на Кавказе?

Она отрицательно, с долей удивления качнула головой.

– Извини, я тебя перебил!

Анна, нервно разминая пальцы рук, продолжила свои страшные воспоминания.

– Очнулись мы в каком-то полуподвале. Связанными. Затем к нам пришли горбатый и хромоногий парни. Стали к нам с сестрой приставать, домогаться нас. Лена ударила ногой хромоногого, и тот начал бить ее, затем от швырнул в угол комнаты на железный ящик, стоявший там. Она сильно ударилась головой и затихла, лежа без движения. Они за руки утащили ее волоком в другую подсобку. Жива ли она? И что с ней случилось после? Я ее больше не видела.

Анна, всхлипнув, вытерла слезы ладонью и продолжила:

– На следующий день меня напоили какой-то приторной жидкостью и сделали укол в вену. И с той минуты я ничего не помнила. Что со мной было, где я была? Ничего. Почти полжизни неизвестности. Сплошной темноты.

И вновь зарыдала:

– За что, за что меня так? В чем же я провинилась перед Богом? – уронила она горько лицо в ладони.

Егор Михайлович подошел к ней и погладил, как обиженного ребенка по голове, успокаивающе, мягко убеждая:

– Жизнь на этом не кончается. Она продолжается. И остаток ее нужно прожить так, чтобы было твоим близким от твоей жизни светло и радостно.

Анна успокоилась и теперь сидела, ссутулясь, не поднимая головы. Руки мелко и нервно перебирали концы пояса халата.

– А кто у тебя из родных был в то время? – спросил главврач, опускаясь в свое кресло за столом.

Анна подняла лицо и улыбнулась счастливо, сквозь слезы:

– При мне были живы матушка и папа. А еще у меня славный сынишка Колюшенька. Ему тогда шел седьмой год, сколько же ему сейчас? – прикинула Анна. – О-о, Боже, двадцать шесть лет, – вскрикнула она непроизвольно. – Он уже взрослый и кем он сейчас? Какой он? Помнит ли мать? – гадала она, уйдя мыслями к сыну.

– Видите ли, мозг человека еще практически врачами не изведан и приходится только гадать, каким же препаратом психотропным тебя зомбировали, так, что ты, Анна, напрочь потеряла память. Восстановилась же она у тебя, как я понял, частично, избранно. Ты, например, вспомнила, что было с вами в Оренбурге. А дальше, вплоть до сегодняшнего дня, воспоминания твои обрываются. Участок мозга, ответственный за осознание произошедшего с тобой когда-то, атрофирован. Может, так подействовало неизвестное лекарство в совокупности с наркотиком, а может, такое выкинул небезызвестный клофелин. Намного хуже, если они применили к вам малоизвестный, военный психотропный препарат. Такое тоже может быть, в наше безответственное время.

Егор Михайлович достал из пачки сигарету и стал задумчиво разминать ее в пальцах, отрешенно глядя в окно:

– У меня сосед по квартире, старший следователь по особо важным делам государственной прокуратуры, – оторвал взгляд от окна и посмотрел на Анну, – поговорю с ним, может, его заинтересует ваша печальная история. Может быть? – шепотом закончил он. – А ты, должно быть, не знаешь, что власть в стране переменилась, – и, как прежде, прощупывающим взглядом посмотрел в глаза Анне.

– Как переменилась? – удивилась она. – А какая сейчас власть?

– Этого, к сожалению, я не знаю. Но знаю, что почти не осталось ни моральных ценностей, ни патриотизма, – шумно вздохнул Егор Михайлович.

– Так что, когда ты выйдешь из больницы, особо не удивляйся почерствевшим людям. Жизнь их заставила стать такими.

Голову распирало болью от сказанного главврачом. Анна бессильно упала на кровать и, лежа с открытыми глазами, вспоминала их откровенную беседу.

Через два дня ее снова пригласили в кабинет главврача, Егора Михайловича. Там же сидел в кресле красивый пожилой мужчина и крутил в руках шляпу.

– Вот, Анна, познакомьтесь, – указав на мужчину рукой, представил его главврач, – Владимир Павлович, следователь по особо важным поручениям госпрокуратуры.

Мужчина кивнул головой.

– Расскажи ему о своей поездке в Оренбург и о том, что там с вами произошло. Поведайте все со всеми подробностями, не упуская деталей. В это время в коридоре раздался скандальный шум и грохот упавшего чего-то тяжелого.

– Опять Морозов с медсестрами воюет, – прислушиваясь к возне в коридоре, удивленно кивая головой и ни к кому не обращаясь, торопливо сказал Егор Михайлович, – а вы тут беседуйте спокойно, – и поспешно вышел.

Владимир Павлович положил шляпу на стол и, встав, закурил. – Вы садитесь, пожалуйста, – предложил он Анне, раскуривая сигарету. – Итак, я вас слушаю, – кивнул он Анне, задумчиво прохаживаясь от стола к стене.

И она памятью снова вернулась к далекой, черной трагедии своей жизни.

Пересказывая произошедшее с ней, она заметила, что, когда рассказывала про жидкость, влитую в нее, и про укол в вену, Владимир Павлович что-то записал в блокнот. Слушал следователь очень внимательно, задавал вопросы и всякий раз удивленно хмыкал, прикуривая сигарету от сигареты.

По окончании рассказа сказал бесцветно:

– Настанет время, когда подобное безобразие станет обыденностью. А пока сей случай ждет скрупулезного разбирательства и заслуженного уголовного наказания.

Вошел улыбающийся главврач и с порога сообщил рядовую для больницы новость по поводу скандала в коридоре:

– Морозов снова бузу медсестрам устроил. Кричит, мол, не те таблетки дали, это яд, а он – Наполеон, и его все хотят отравить. Он еще войдет во Францию под барабанный бой. Вот и сбросил биксу на пол, чем поднял грохот по коридору. Еле-еле угомонили, отправили Наполеона в палату, – но вспомнив, что его друг здесь по другому делу, виновато спросил у него:

– Ну, а как у вас дела? Размотали запутанный клубок недоразумений?

Следователь присел на угол стола и, прикуривая очередную сигарету, хмыкнул:

– Много неясного. Да предъявить им по истечении такого срока будет практически нечего.

– Ты же сам говорил, что есть преступления, не имеющие перед уголовной ответственностью срока давности, – искренне возмутился Егор Михайлович.

– Да, есть! Но доказательств их вины у нас нет. Если только не задержим на наркоте. А так все дело пойдет корове в зад.

– Да что же это такое? – снова возмутился Егор Михайлович, разведя обескураженно руками. – Убийство есть! Похищение человека есть! Использование неизвестного психотропного материала и наркотиков есть! А он, понимаешь ли, не может уголовного дела открыть? Ну, чудеса в решете, да и только! – метался по кабинету и горячился главврач. – Да чего вам еще-то не хватает? Какую ерунду они еще должны натворить, чтобы упечь их туда, где Макар телят не пас. Причем давно заслуженно. Ну и суд ведь у нас разгуманнейший во всем мире, – махнув рукой, упал в сердцах в кресло. – Ну и дела. А как же свидетель? – без надежды, кислым голосом спросил он у следователя.

Владимир Павлович взял со стола свою шляпу и, размахивая ею, пояснил возмущенно:

– А свидетеля ты не трожь, это наш главный козырь в борьбе с преступниками. Когда, кстати, ты ее выпустишь отсюда, из своего зверопитомника?

– Как только, так сразу, – разочарованно буркнул главврач.

Владимир Павлович посмотрел на притихшую, а вернее сказать, замороженно сидящую Анну, подмигнул ей, указав головой на врача, сказал, надевая шляпу:

– Я серьезно у тебя спрашиваю, когда ты ее выпи шешь?

Егор Михайлович, как бы шепча про себя молитву, пошевелил губами и, посмотрев сухо на следователя, вяло ответил:

– Сдаст анализы, пройдет медаппаратуру, а также тесты, и свободна.

– Ну, и слава Богу! – вздохнул следователь. – Мне еще надо доложить начальству, взять командировочные в Оренбург, заказать билеты на самолет и выпросить напарника для ведения дела по месту преступления, а вы, – обратился он к сжавшейся Анне, – подумайте, повспоминайте, может, что еще было? И он, поправив шляпу, пошел к двери, не оборачиваясь, бросил шутливо врачу: – А ты мне еще на площадке попадешься, там на перекуре мы с тобой и потолкуем по-свойски.

– Вали, вали, шпана прокурорская, – безобидным тоном крикнул ему вслед Егор Михайлович, пересаживаясь в свое кресло за столом.

Неделя была заполнена всяческими процедурами, сдачей анализов и беседами с врачами. А через неделю пришел следователь вместе с молоденькой девушкой.

– Познакомьтесь, – представил он ее, – Епищенко Римма Афанасьевна – мой помощник по вашей трагедии.

Девушка молча передала Анне гостинец, кулечек с яблоками, и улыбнулась приятно.

– У вас есть еще какие-нибудь дополнения к рассказанному вами на предыдущей встрече? – пропуская первыми Анну и Римму в кабинет главврача, поинтересовался Владимир Павлович.

– Да, есть, – присаживаясь в предложенное следователем кресло, сказала Анна. – У златозубого, которого так и называл горбун, был пистолет.

– Откуда вы знаете?

– Он бил рукояткой пистолета сестру по почкам. Вы мне верите? – открыто посмотрела она в глаза Владимира Павловича.

– Если не фантазируете, не выдаете желаемое за действительное, то верю!

– Зачем мне это? – удивилась она.

– Не знаю, – откровенно признался следователь. – Да, впрочем, что это я, извините! Скажите, документы у вас какие есть при себе?

– Она пожала плечами:

– Я не знаю.

– Да нет у нее ничего! Кроме больничной карты с вымышленной фамилией, – вступил в разговор Егор Михайлович.

– Возьмем справку из прокуратуры, а уже в Оренбурге восстановим паспорт, – певуче вставила Римма Афанасьевна.

– Так и поступим, – согласился Владимир Павлович. – На послезавтра готовьтесь к другой ипостаси, – сказал он Анне, открывая створку окна. – Какая буйная весна. Кажется, весь мир ожил и все купается в солнце. Даже работать не хочется, а хочется быть на природе, в лесу и слушать птиц, – шумно вдыхал он утренний свежий воздух.

– Это все лирика; скажи, когда тебя домой-то ждать? – отрезвил его и вернул к действительности главврач.

– Когда рак на горе свистнет, недельки через две, а может и через три. Ты бы лучше готовил Лебедеву к отъезду, чем попусту молоть языком, вот, зараза, обязательно надо испортить у друга цветущее настроение. Скотина, доктор, – смешливо с улыбкой бранился Владимир Павлович.

– Чья бы корова мычала, – под стать обрезал, как ему казалось, слюнтяйскую философию друга главврач. И тут же обратился к Анне:

– Ну что, Лебедева Анна Ивановна, послезавтра увидишь родные места и враз все неприятности забудутся, все забудешь: и эту шалую больничку, и врачей-садистов, и противные уколы, все к чертям. Да, оно, наверное, и правильно, зачем держать в себе плохое и постоянно вспоминать о плохом в своей жизни.

Анна, потупив голову, шепотом ответила:

– Нет! Не забуду до самой смерти. Рада бы забыть, да не смогу.

Оренбург их встретил радужным дождем. По лесополосам еще лежал ноздреватый снег, а асфальтированные улицы в городе были чистыми, как умытые. Такими же чистыми виделись дома и деревья. Все вокруг было восторженно ярким и радостным. Таким все было для Анны. Но черные, гнетущие воспоминания о мерзком прошлом нет-нет да омрачали ее постаревшее лицо.

Поселили их в маленькой гостинице, а точнее в двухэтажном особняке недалеко от прокуратуры, и выдали талоны на питание.

На следующий день она пошла со следователями в прокуратуру и в присутствии семи человек пересказала свою историю о похищении их с сестрой. Трое были из милиции, видно, большие чины. Один моложавый, рыжий и конопатый подполковник, начальник районной милиции, выслушав душераздирающую историю об издевательствах над женщиной, с усмешкой предположил: «А не фантазия ли все это больного человека».

– Какие вы оперативные молодцы! – встал из-за стола и пошел по комнате вдоль сидящих Владимир Павлович. – Вас послушать, так в вверенной вам области тишь да гладь, да божья благодать, именно такие отчеты от вас и поступают в Москву. Зализанные, замазанные, одним словом, шелковые. А на самом деле, что у вас творится, уму непостижимо – похищение и убийство людей, являетесь перевалочной базой для транзита наркотиков в Москву, киллеры в основном из провинции, как вы, тоже, наверняка, в курсе. И весь этот малоперечисленный криминал на вашей совести. Я, конечно, не верю, что вы все поголовно в связи с мафией, но такое высказывание «фантазия больного человека» наводит на нехорошие мысли. А позвольте спросить, не по вашей ли нерасторопности и недогляду она попала в больницу через столько лет. А вы еще с таким апломбом заявляете «больная фантазия», что за детский лепет, пытающийся оправдать свою некомпетентность в данном вопросе? Я понимаю, что все вы боитесь потерять свое теплое место, да и погоны заодно, но постарайтесь быть профессионалами своего нелегкого дела. Вы щуки в озере для того, чтобы карась не дремал.

Владимир Павлович плеснул в стакан минералки из бутылки, глотнул, посмотрел сквозь стекло стакана на сидящих в кабинете и закончил, присаживаясь на свое место:

– Анна Ивановна дала нам легкое описание преступников, так сказать набросок, а теперь дело за главным: найти как можно скорее преступивших закон.

– Найти иголку в стоге сена, – ляпнул оскорбленно все тот же веснушчатый подполковник.

– Некомпетентных людей прошу не беспокоиться, – бросил веско Владимир Павлович, косясь на конопатого.

В кабинете повисла тишина.

Смотря на прокурора, поднялся из-за стола высокий мужчина, начальник следственного отдела областной прокуратуры Крюков, и, поправив рукава пиджачка, начал говорить:

– Мы тут были предупреждены об официальном приезде важняка из столицы, и потому я захватил с собой кое-какие материалы по делу Лебедевой Анны Ивановны. На ваши необоснованные упреки я должен заметить, что ведем мы это дело, не согласовывая с милицией, давно. С начала девяностых. С полной неразберихи в стране, которую подарила нам Москва. – Он, не скрывая, поморщился, но, заручившись поддерживающим взглядом прокурора, открыл лежащую перед ним папку и, прокашлявшись, продолжил, тоном ниже:

– За этой бандой наркоторговцев мы следим, как я уже сказал, давно, но у нас не было данных о похищении и торговле людьми. Вот теперь – полный криминальный букет. О торговле наркотиками и оружием мы сведения имеем, но о торговле людьми у нас информации не было. Так что Анна Ивановна у нас первый свидетель по этому делу.

– Вот так всегда, – перебивая следователя, обиженно возмутился начальник областной милиции, седой как лунь, пожилой генерал-лейтенант. – Один тянет в облака, другой тянет в воду. Так у нас полная неразбериха и чехарда какая-то получается. Нет чтобы дела вести согласованно, вы же нет, мы сами с усами. И к чему пришли мы с вашим самолюбием. К упреку Москвы, – он сымитировал плевок под свои ноги, с издевкой прохрипел: – Вот вам и сами с усами.

– Продолжайте, Вениамин Петрович! – кивнул следователю прокурор.

– Да продолжать уже нечего, – пожал плечами следователь. – Все и так, кажется, ясно. Брать их надо. Посмотрите, найдете здесь их. – И он пустил по полированному столу к Анне пачку фотографий.

Анна принялась с каким-то внутренним испугом рассматривать портреты преступников.

С ненавистью и омерзением отобрала из пачки две фотографии и, подняв их над головой, сказала с отвращением:

– Вот они!

– А лысый здоровый мужик был с ними? – складывая в папку фотографии, спросил следователь.

– Нет! – отрицательно качнула головой Анна.

– Эти двое, на кого вы указали, его подручные, а если быть точнее, его «шестерки». Горбатый – это известный вор и шулер по кличке Трояк. Хромоногий переехал когда-то из Башкирии и кличку имеет соответствующую – Башкир. В большой вес в уголовном мире эти нелюди вошли. Сейчас своими «шестерками» и сбытчиками наркоты обзавелись. А предводитель всей этой банды, этого отрепья – некто Альтов Виталий Самуилович, по кличке Тромбон. В прошлом мастер спорта по боксу, бывший тренер областной команды, жесткий и беспощадный, но одновременно очень хитрый и пронырливый изувер. Был замечен на оптовой сдаче наркоты, продаже кавказским представителям бандформирований оружия, а сейчас добавилось незаконное задержание и торговля людьми. Женат, супруга – учительница, имеет двух взрослых дочерей.

Следователь замолчал на время, щелкнул суставами пальцев и задумчиво закончил:

– Вроде бы все в жизни человека хорошо сложилось, да потянуло на легкие денежки, ну и затащила лихая ухватка на сегодняшний день под тяжелые колеса Фемиды. А пока жирует с бригадой себе подобных, желающих легко и незаконно обогатиться. На днях к ним по ступит большая партия афганского наркотика, вот они и соберутся вместе. Тогда мы их и накроем, – завязывая тесемочки на папке и обещающе хлопая по ней ладонью, твердо сказал он, глядя на Анну. – Потерпите, дело осталось за малым, и вы непременно отомстите своим обидчикам на суде. Все они получат по заслугам.

Прокурор, подписывая бумаги, принесенные ему секретаршей, не отрывая от них взгляда, приказал отвлеченно:

– Передайте дело генералу Самойлову, дальше он назначит старшего по задержанию преступной группировки, а ваша задача с представителем из Москвы присутствовать при этом и фиксировать каждый шаг сотрудников милиции. Все ясно.

Крюков с недовольным видом и нехотя пустил папку с делами банды по полированному столу генералу Самойлову.

Генерал взял папку и сунул ее рядом сидящему светловолосому молчаливому полковнику:

– Твое хозяйство, Денис Иванович. Разбирайся. Вяжи, казни, что хочешь, делай, но чтобы все прошло без сучка и задоринки, – и причесав пальцами волнистую седину, снова крикливо возмутился:

– Вот всегда так, прокуратура начнет свистопляску, а заканчивай ридная милиция.

У прокурора удивленно взметнулись брови:

– Чем ты сейчас недоволен, Сергей Макарыч, что когда-то было иначе?

– А-а, – отмахнулся рукой генерал. – Мне на пенсию давно пора, в родной деревне рыбу удить, а не эту шушеру ловить, – сказал он в рифму, на голос ниже и снова махнул рукой: – Надоело все до чертиков.

– Извините, Владимир Павлович, – выслушав горькие сетования генерала, прокурор обратился к следователю из столицы, – у вас, может, будут замечания, советы по поводу банды Тромбона.

Владимир Иванович, вставая из-за стола, отрицательно качнул головой.

После объединенного совещания Анна вместе с Риммой Афанасьевной отправилась звонить в свой сельсовет. Римма Афанасьевна, девушка высокая да стройная, по коридору прокуратуры не шла, а плыла легкой поступью. Загляденье да и только.

– Да что вы, Анна Ивановна, меня все по имени-отчеству зовете, называйте попросту Римма, а я вас, если вы не против, буду звать тетя Аня. Договорились? Ваш сын старше меня.

Анна доверчиво улыбнулась.

– Вот и славненько, – взяв Анну под руку, улыбнулась и Римма. – А вы номер своего сельсовета помните? – спросила она, открывая дверь в кабинет, чем-то похожий на миниатюрный узел связи.

– Нет! – с испугом ответила Анна.

– А это не страшно, – кладя руку на плечо Анне, сказала Римма, – девушка нам поможет! Правда, девушка?

Девушка развела руками:

– А куда я денусь, помогу, конечно. – согласилась она. – Называйте район и деревню.

Анна назвала. Потом сидели с Риммой и, потихоньку переговариваясь, ждали ответного звонка.

– Женщина, идемте, – позвала девушка-связистка к телефону. Анна, придержав дыхание от накатившего на нее волнения, взяла трубку. На другом конце провода был секретарь сельсовета Голов. Анна вспомнила маленького, шебутного мужичишку и искренне обрадовалась родному голосу за столько лет разлуки. Вынужденной разлуки.

Голов очень долго восторгался тем, что воскресла пропавшая когда-то Анна. А под конец словесных излияний о стойкости и мужестве маленькой женщины сообщил убийственную новость:

– Тятька и маманька твои померли, а сын по окончании школы уехал из деревни в неизвестном направлении, и, где он сейчас, одному Богу известно. Лет двадцать нет никаких известий о его местонахождении.

По окончании разговора Анна безвольно выпустила трубку из рук и подрезанно рухнула на стул, уткнувшись с воем в распахнутые ладони, рыдала, зажимая рот снятым до этого головным платком.

Римма метнулась к ней и, гладя по непокрытой голове, стала, не зная причины слез, успокаивать ее.

– Тетя Аня, успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь Бога ради, что за беда случилась, скажите?

– Некуда мне ехать, – глотая слезы, с всхлипыванием выдохнула Анна.

– Как некуда? – удивилась Римма. – А домой, в деревню? – и сама поняла потому, как судорожно взвыла тетя Аня при слове «домой», что сказала неуместное, горькое.

Анна слепо поднялась и, пошатываясь, пошла к выходу, Римма шла позади, поддерживая ее за плечи. Вышли на улицу, и Римма направила безвольную тетю Аню к скамейке у фонтана.

– Мама и папа умерли, а сын пропал в проклятом Оренбурге, – и она, вытирая заплаканное лицо, с ненавистью махнула платком в сторону фонтана. – Куда мне теперь, к кому? – снова всхлипнула она.

– У вас же в деревне родня есть, вот и узнайте у них, не присылал ли письма сын, и с каких мест? – вспомнила Римма о двоюродной сестре тети Анны и дала ей слабую надежду.

– Пропал сынок, лишь бы этот город не сделал его безумным, как меня когда-то, и за что нам лихая доля, чем мы тебя прогневали. За что нам рабский крест? – неистово крестилась Анна, нагибая голову в поклоне.

– Не дай мне Бог сойти с ума. Уж лучше посох и сума, – печально прошептала следователь стих Пушкина. – Да встретитесь вы с сыном и со снохой, наверняка, скорее всего, он у жены и живет, а вы тут сердце разрываете! И с внуками еще понянчитесь! – увещевала Римма сдавленную горем Анну.

Анна как-то радостно вздохнула и перестала плакать.

– Вот и хорошо, вот и молодцом, – мягко лепетала следователь, вытирая мокрые глаза Анны носовым платочком. – Мы больше плакать не будем, правда? А на выходные отпросимся у прокурора и поедем к тебе в деревню. И обязательно что-нибудь узнаем про твоего сына, – успокаивала Римма. – А их к тому времени, наверняка, всех повяжут. Если кто в бега не вдарится.

– В субботу? – спросила с трепетной надеждой Анна.

– В субботу, в субботу, – подтвердила Римма, почерпывая рукою воду из чаши фонтана.