Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

III

Над гребнем небольшого леса, прощаясь, зависло оранжевое солнце. Листвой зашумел ветерок. Прохладой потянуло от реки Самары, и вместе с прохладой пришел оттуда пряный запах ячменных полей.

Громыхая железными шинами о каменистую землю, со скрипом вползли в перелесок подводы. Стучали о камни подковы уставших лошадей. В седлах, понуро покачиваясь, сидели сморенные дневным зноем казаки.

Ротмистр объявил долгожданный привал и тяжело спрыгнул с седла на землю.

Полк, состоявший из трех смешанных эскадронов (донских, украинских и уральских казаков), а также двух рот пехоты, при пулеметах и пушках, рассыпался по перелеску.

Степан Березин снял папаху и, вытирая ею мокрый лоб, подмигнул другу:

– Что, Василий, отмучились от пекла? Запорожский казак Александр Макущенко покривил в кислой ухмылке рот.

– Хиба це пэкло? Тьфу, а нэ пэкло. Вот в Украине пэкло так пэкло: усем чертякам жарко. Давай, Стэпан, окупнэмся. – И погнал коня к реке.

Степан спешился, повел коня в поводу следом.

На пологом берегу разнагишались, а уж потом ввели лошадей в воду. Купались долго, мыли коней, плавали наперегонки. Потом, когда в воду шумной оравой ввалились остальные казаки, вылезли и прилегли на горячем, как раскаленная сковорода, песке.

– Стэпан, ты, кажись, с этого мэстэчка? – спросил, закапываясь в песок, Макущенко.

Степан задумчиво высыпал из кулака песок на волосатую грудь друга.

– До моей деревни отселева от силы верст тридцать. – И, представив дом, мечтательно улыбнулся.

– Да шож ты не тикаешь до хаты? – по-простецки возмутился Сашка. – Чай, в хате ждуть, пэрэживають, а ты тут пупом квэрху развалился. Эх ты, чоловече, – и как на пустое место махнул рукой.

– Догонят – убьют, – уверенно сказал Степан.

– Кто тэбэ на твоем кабардинце догонит, – сбрасывая гору песка, взъерепенился Макущенко.

– Пуля.

– Да, пуля могет, – после минутного раздумья виновато согласился Сашка.

Степан, заломив руки за голову, снова повалился на песок, так и лежал, глядя в блеклое небо.

– Пять лет, как своих не видел, – прошелестел он губами, – сначала война, потом австрийский плен, потом побег. Устал. Сил более никаких нет. Веришь или нет, – он порывисто сел, стряхивая с рук прилипший песок, – как лягу спать, маманька снится. Воду мне из корца на руки поливает, а рядом тятька стоит и смеется. Плотник он у меня. Хороший плотник. Вижу, как брательник Ванятка конфеты из шкапчика тянет и мне кулаком грозит: молчи, мол. Эх, – вздохнул скорбно, – полетел бы к ним… – И продолжил через паузу: – Ванятка теперь уж большенький, уходил – ему лет одиннадцать-двенадцать было. Сейчас уж, наверно, по девкам шастает. Встретится – не узнаю. Да, годы летят, – тоскливо вздохнул, вытирая лицо ладонью.

– Знаешь, я тут бахчу заприметил. Давай спытаемо местных кавунов? – предложил с пониманием Сашка, переводя глаза на купальщиков. – Ну, заразы, усю воду пэрэбаламутили. – Как будто сам с другом не баламутил.

– Давай спытаем, – согласился, не раздумывая, Степан, надевая галифе.

Когда собрались отъезжать, подъехал урядник, рябой и весь какой-то похожий на паука казак. Постукивая кнутовищем по сапогу, бросил строго:

– Вы, двое, вечером со мной в разъезд. Ты, Степан, смотри у меня, – пригрозил он кнутовищем, – не балуй: я все вижу.

Бахчи находились верстах в трех от места, где расположился на отдых полк.

Охранял их высокий безногий мужик лет шестидесяти. Он ходил, прихрамывая на деревянной культяпке, по арбузным плетням, сутулый и весь какой-то взъерошенный. Сам его вид показывал, что он обижен на весь белый свет.

– Здорово булы, хозяин! – громко шумнул Макущенко, подъезжая к шалашу.

– Хозяин чай с бубликом пьет, а я кажный арбуз нянькаю, – недружелюбно ответил сторож.

– Шо нэ ласкив токив? – весело пристал к сторожу Сашка. – Али бублика нема?

– Нема, нема, – то ли повторил, то ли передразнил тот. – Зачем пожаловали, лихие вояки?

– Кавунов твоих спытать. До малоросских, пожалуй, далече им? – хитро подмигнул другу Макущенко.

– Чаво не пробовал, того не пробовал, – покладистее бухтел старик, – проходите в сторожку. Щас принесу, как ты говоришь, кавунов. – И он пошкандыбал по грядкам.

Поспутывали коней и присели возле большого, разлапистого шалаша, державшегося на одном честном слове.

Немного погодя приковылял старик, неся в подоле косоворотки арбузы.

Высыпал их на землю и кряхтя устроился рядом.

– Сам-то с каких мест будешь? – полюбопытствовал он у Макущенко, разрезая складным ножом арбуз.

– Далече, – махнул рукой Александр, – аж с Запорожья. Стоп, – остановил он руку сторожа, протягивающего ломоть арбуза, – сначала спытаемо местной горилки.

– Да откель у меня горилка? – кисло, но заинтересованно прогундел старик.

– Момент! – Макущенко резво метнулся к коню, достал из переметной сумки штоф самогонки и два кренделя.

– О-о, щас будет другая песня.

Сторож тут же нырнул в шалаш, вытащил и расстелил на земле старый тулуп.

– Во-о, скатерть-самобранка, – ощерился щербатым ртом.

Арбузы были розовые, но сладкие. Степан рукавом черкески растирал по небритым щекам арбузный сок и все никак не мог утолить проснувшийся голод.

Хлебнув из чеплашки, старик разоткровенничался:

– Тут до меня намеднись трое комсомолистов по жаловали – это у большаков маленькие коммунисты. Бросай, говорят, этот рабский труд. Давай зачинай строить новую Расею, сплуататоров взашей! Ленин сказал: «Землю – крестьянам», вот и бери энту землю. Сплатируй, как могешь… Умные все стали, – пуская табачные кольца к небу, гундел сторож. – Ленин сказал. А что мне их Ленин? Дитев моих он кормить будеть?! Им до коромысла, шо он сказал: они исть хотять. Сказать-то легко, а дальше что?

Он лег, облокотившись на землю, вытянув деревянную ногу.

– А то: Ленин сказал. Он сказал, что даже домработница должна научиться государством управлять. Я как кумекаю? – Он опять сел, потрясая руками. – Ежели домработница будет управлять государством, то энто не государство будет, а нужник. Вот меня назначь, к примеру, – хлопнул он себя ладонью в грудь, – дык я за два дню промотаю это государство. А опосля меня второй такой работничек приди – так что же от энтого государства останется? Бычачий хвост, без быка. Ленин, конечно, не глупый мужик, но и он не может все предвидеть. А насчет того, что всем поровну, энто он хорошо придумал: хоть богатеев поменее будеть, – принимая от Макущенко наполненную вновь чеплашку закруглил он.

– А нищих поболее, – добавил хмуро Степан и стал сворачивать цигарку.

Еще посидели с полчаса, покалякали на хмельные головы о том о сем, потом казачки засобирались в лагерь.

Когда уже сидели в седлах, сторож подал им по арбузу

– Свое начальство угостите, – хлопая по крупу Сашкиной лошади, попрощался он.

Свечерелось, и от реки потянуло свежим ветерком.

Ехали шагом, бросив поводья на луки седел. Всю недалекую дорогу молчали, каждый думал о своем.

Стало слышно, как в полку загундела походная труба, зовя всех на построение. Пришпорили коней.

На построении командир полка полковник Звягинцев, дородный офицер с двойным подбородком, охрипшим голосом обматерил полк за расхлябанность и разгильдяйство. Упрекнул всех командиров эскадронов за наплевательское отношение к возложенным на них обязанностям. В конце своей речи устало предостерег:

– Красные на хвосте, идут по пятам, и от вашей бдительности, от вашей самодисциплины зависит дальнейшая жизнь части. А проще – жить ей или погибнуть. – И закончил, задыхаясь: – Все свободны. Есаулов прошу к моей палатке.

Макущенко, подбрасывая кавун к небу, проговорил, прерывисто дыша:

– Амба нашему лихому эскадрону, то есть хана. – И заржал дурашливо.

– Чему ржешь, дурень?! – ловя арбуз казака, окрысился подъехавший урядник. – В старое время за подобные речи пошел бы под трибунал как паникер.

Макущенко надвинулся конем на коня урядника и спросил нарочито пискляво:

– А в сэгоднешнее время ты в рыло не жэлаешь?

Взбешенный урядник потянулся за шашкой, но подъехавший сбоку Степан сунул ему ствол нагана в ребро, при этом очень тихо посоветовал:

– Молчи, заморыш…

Урядник бросил шашку в ножны и дрожащим голосом пролаял:

– Березин, ты, Макущенко, и вы трое, – махнул он рукой трем спешившимся казакам, – через полчаса в разъезд!

Выехали вшестером.

Переехали мост через Самару, дончаки шаговитой рысью ушли вперед.

– Змеиное отродье, погань шелудивая, нам еще сробит бяку – привстав в стременах и оглянувшись, зло, сквозь зубы процедил Сашка.

– Кто? – не понял Степан.

– Кто за нами крадэтся, яки шакал.

Он, урядник, нагнал через минуту. Придержав коня, выдохнул зло:

– А вы что ж плететесь? А ну живее за робятами! – И пришпорил лошадь.

Переводя коня в рысь, Сашка успел предупредить Степана:

– Будь начеку.

Под утро верстах в четырех от разъезда замаячила бричка, она направлялась в сторону Гамалеевки. В тонких красках утренних сумерек была как мираж: то пропадала, то появлялась вновь. И пыль тонким шлейфом ложилась за ней.

Урядник обнажил шашку и завизжал:

– Наперерез! За мной! – И жеребец, екнув селезенкой, рванул с места в карьер.

IV

Из проулка, подгоняя телушку хворостиной, шла Варька Самохина, красивая и взбалмошная девка. Непокрытая голова ее под дыханием знойного ветра бесновалась рыжим костром. Ворот кофты расстегнут до стыдной пуговки, и груди ее, как два сдобных калача, выпирали всем своим соблазном на волю.

– Здорово, женишок, – хохотнула она. – Уж не до меня ли свататься собрался? Вырядился, как кочет.

Ванька, уводя глаза против воли от соблазнительно распахнутой кофты, конфузливо ответил:

– И тебе здорово, Варвара-краса. Че такая веселая-то?

Варька опять расхохоталась:

– Дык тебя, конопатого голубя, увидела, и у меня сразу радости полные штаны – думаю, что за красавец, уж не до меня ли?

– Смех без причины – верный признак дурачины, – обозлясь на Варькину кукольную красоту, уколол девку Ванька.

Варька пропустила занозу Березина мимо ушей, а может, не расслышала, упиваясь своей негаданной радостью.

– Ладно, чего уж там, – махнула она рукой, – приходи ввечеру на мой последний девичник, замуж в Сороку забирают. На той неделе, сваты были. Эх, проворонили вы девку красную, право, проворонили. – И, сделав ручкой «прощай, Ваня», пошла, виляя ладным задом.

Ванька провожал ее долгим, раздумчивым взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Вприщур посмотрел на слепящее белесое солнце и удумал уж идти к кузнецу, как на глаза попалась странная фигура. Чучело не чучело, но что-то в этом роде.

Краем плетня, держась за наплетные колья, гребя валенками слежавшуюся пыль, в тулупе, перетянутом крест-накрест бабьим пуховым платком, мелко семенил дед Пентюх.

Ванька присел на корточки, стал дожидаться ходока.

– Дед, – нарочито искренне изумился шабер, – ты пошто в таких портках гуляешь?

Дед остановился, какое-то время слеповато всматривался и опять закатился в гнусавом смехе.

– Че это мне, без портков, что ли, маршировать? – вопросом на вопрос ответил он.

– Ты че, не ведаешь, что Сопрыкины с Анохиными нову партию сорганизовали? – как можно правдивей, захлебываясь, тараторил Ванька. – А штандарт у них серый в белую полосочку, во как, понял? Не хочешь же ты их обидеть?

– Я одно понял: болтун ты несусветный. – И дед замахнулся на шабра сучковатой палкой: – Пошел, пустобрех!

– Штандарт-то у них вточь твои штаны, – осклабился Ванька и повернул к кузнецу Селину.

– Што ж мне таперыча без портов ходить? Да к тому же мне их бабка раньшее пошила, нежели они свой штандарт сорганизовали. Пошли они все подальше, и шабер Ваньша с имя, – серьезно спорил сам с собой старик, оставшись один. Настроение у него, видно, пропало, и он поплелся обратно.

«Белые полосочки отправился закрашивать», – с улыбкой подумал Ванька о деде Пентюхе, обернувшись на подходе к избе кузнеца.

Из избы напротив чинно вышел Сенька-патефон со своей неизменной палкой на плече и принялся важно козырять Ваньке.

Ванька, косясь на палку, тоже козырнул.

«Везет что-то мне сегодня на встречу с придурками», – подумал мимолетом, подымаясь на селинское крыльцо.

– Я ампиратор! – гордо сообщил Сенька-патефон и пошел ходить кругами с палкой на плече.

«Чем бы дитя ни тешилось…» – последнее, что подумал паренек, заходя в сенцы.

– О-о-о, нашего полку прибыло, – восторгнулся кто-то пьяным голосом и, обняв Ваньку, жирно чмокнул в щеку. Ванька движением плеч высвободился из объятий и изумленно огляделся. Со света в полумраке сенцев глаза слепо щурились. Только в конце рубленого чулана, в свету небольшого окошечка, Ванька различил застав ленный снедью и бутылями стол и вокруг него несколько человек.

Открылась дверь, и из нее с чугунком, завернутым в полотенце, вышел кузнец Селин. Увидев Ваньку, кивнул.

– Ну, что стоишь? Проходь, снедать будем. Любишь картошку с капустой?..

– А ты, Сергеич, шел бы до дому, – обратился он мягко к Ванькиному лобызателю, коновалу Сидоркину, – чай, жена заждалась, волнуется. Иди, милок, ступай по сходням сторожко, – с материнским вниманием и терпением провожал он Сидоркина.

И вообще Ванька заметил: чем сильнее человек, тем он по характеру мягче и покладистее.

Селин лишний раз подтвердил Ванькины мысли. Парень вспомнил, как кузнец поспорил с Сопрыкиным, что пронесет его жеребца сто саженей на своей холке, и пронес, а позже не смог подраться с квелым, но скандальным мужичишкой Инкиным. В этом и был весь кузнец Серафим Селин.

– Проходи, Ванек, – радушно звал он к столу. – Тут у нас вся шатия-братия собралась. Вот, маракуем, как дальше быть. Может, че толкового подскажешь.

– Дык я че?.. – засмущался Ванек, не находя слов на теплое человеческое отношение.

– Ну ладно, ладно, снедай, соловья байками не кормят, – торопливо и как-то утешительно говорил Селин, передвигая на Ванькину сторону сковородку с яичницей. – Дома, поди, и куска хлеба нет. Чем питаешься-то хоть?

– Летом – суслятиной, зимой – голубями да рыбой, – с набитым ртом перечислял свой стол Ванька.

– Да, не густо, – проурчал кузнец.

– Вот ради тебя и миллионов таких, как ты, и ломает старой власти зубы революция, – сухо и зло выдохнул цыган.

Он налил кружку медовухи, преподнес Ваньке.

– Так выпьем за обездоленных сынов России! За то, чтобы поднялась звезда ихнего счастья. За революцию! – Цыган выпил и, хрустя малосольным огурцом, проговорил тихо: – У меня на площади язык не повернулся сказать вам, что в Сороке разгромлен Ревсовет. К власти пришли кадеты Игнатова и эсеры Калашникова. А заправляет всей этой сволотой сын Михайловского попа офицер Цветаев.

В гнетущей, неловкой тишине цыган повысил голос до рыка:

– Но мы не без роду-племени, чтобы бросить свою кровную власть на произвол судьбы, в лапы буржуазных наймитов. Мы с оружием в руках или умрем на баррикадах свободы, или победим. Другого пути нет!

Красиво говорил цыган, как газету читал.

– А что сталось с Ревсоветом?

Ложка цыгана застыла над тарелкой с капустой.

– Почти всех отправили в Дутовский штаб, в село Лобазы, – положил он ложку на стол и посмотрел на собравшихся.

– Вот у меня какое предложение. – Цыган посмотрел гипнотическим взглядом каждому в глаза. – Комиссар народной дружины Петр Пашков, еще до вторжения белых в Сороку, указал мне тайное место, где спрятано оружие, на всякий непредвиденный случай. Случай этот настал.

– Мы с Серафимом и… и… – он пробежал бегло по лицам сидящих, – и с Ванькой… сегодня ближе к ночи поедем к схрону.

– А что делать нам? – спросили братья Левины. Цыган, которого все звали Лацко, требуя внимания, поднял над головой руку.

– Сразу предупреждаю: кто не желает – не поздно отказаться. Но кто влезет в нашу драку – чтобы без шуток, – грозя пальцем, жестко сказал он.

Помолчали.

Ванька чувствовал, как медовуха приятным теплом обволакивает его тело, и воспринимал все отстраненно.

– В общем, Серафим и Ванюшка едут со мной к схрону. Ты, – палец цыгана указал на Леху-солдата, – поедешь по дороге на Бузулук, в поисках красного отряда, это не так сложно. Поспрашиваешь у людей, наверняка укажут. Командиру объяснишь обстановку в нашей волости и попросишь помощи, ну-у, человек полста. Встречаемся послезавтра ночью за Степановкой в яру.

– А нам что делать? – вновь повторил вопрос один из братьев Левиных.

– Вы вдвоем поедете по деревням собирать недовольных властью. – Цыган передернул бровями. – Дело, скажу, непростое – убеждать мужиков, но дело смерть как нужное. – И опять к Лехе: – Встренутся какие соглядатаи, объясни: телушку, мол, потерял, вот ищу. Уразумел?..

Лешка в знак подтверждения кивнул головой. Цыган налил в стакан медовухи и, тряхнув жгучими кудрями, объявил зычно:

– Все, братья, за добрый путь! – И омочил усы.

– Бог не выдаст – свинья не съест, – поддержал цыгана Селин, ставя опорожненную кружку на стол.

Когда собрались расходиться, дядька Серафим вдруг предложил Ваньке:

– Ты, Ванек, отдыхай у меня. Настя, как корову подоит, то разбудит: молока попьешь, и поедем. Вот в углу на полушубок и лягай.

Они с Лацко дотемна продолжали беседу за столом, иногда переходя на громкие тона. Но Ванька ничего этого не видел, да и не слышал: он крепко спал в углу чулана на полушубке.

Как обещал дядька Серафим, все одно к одному и получалось. Разбудила Настя, Ванька со сна долго не мог понять, где он и что за белобрысая девчонка его упрашивает: «Вставай, Вань, вам пора ехать…»

Выпил крынку молока и пошел во двор, где уже запрягали лошадь дядька Серафим и цыган Лацко. Запрягли в бистарку. Вышла Настя, открыла жердевые воротца, перекрестила их вслед, и они поехали.

V

В густой синеве ночи конь решительно выбирал дорогу. Пели скрипучую песню колеса, всхрапывала лошадь, перекатывая кислое железо на губах. Ванька сидел в передке, за возницу, понукая лошадь и похлопывая ее по бокам вожжами.

Сзади, после не одной бутыли выпитой медовухи, громко переговаривались промеж себя цыган и Селин. Ванька думал о Насте. Она вспоминалась ему крестящей их на дорогу, сама светлая в светленьком платьице, хрупкая и легкая, показалась она ему необычным цветком в непроглядной ночи.

– Ночь прям тебе воровская, – восторженно обронил цыган.

– Не дай бог, в такую ночь да зимой, – поддержал разговор Селин, – от цыганского пота враз помрешь. – И засмеялся.

Ехали второй час, и совсем неожиданно впереди мелко заплясали огни Сорочинска. Селин тронул Ваньку за плечо.

– Давай правь к кирпичному заводу.

Но до самого завода с полверсты не доехали, встали сторожко в просеке.

– От греха подальше, – объяснил Лацко, когда остановились.

Ванька слез и стал подтягивать подпругу, погладив лошадь по животу.

– Сильно не тяни, – остановил Селин, – видишь, лошадь жеребая. – Пошептавшись с Лацко, коротко бросил: – Жди да наломай веток. – И канули в ночи.

Ждал долго, наломал веток и теперь сидел на них и курил, таясь, пряча тлеющий огонек промеж ладоней. Немного погодя послышался сдавленный кашель, звук падающего металла и следом, приглушенно, отборнейшая матерщина. Вернулись втроем, запыхавшиеся, но довольные.

Лацко сгреб сено с передка бистарки и принялся укладывать винтовки.

– Ты чего, Емельян, упал-то?

– Да тут ямок столько… – ответил незнакомец, подавая цыгану оружие. – А Пашкова и Коновалова, говорят, в Лобазах порубали, – продолжил он прерванный было рассказ.

– Ничего, Емельян, отольются кошке мышкины слезы, – грозно пообещал Лацко, притрушивая винтовки сеном.

Селин сгреб наломанные Ванькой ветки и набросал сверху, для неприметности.

– Ну, Емельян, спасибо тебе за сохранность оружия. Думаю, опосля нашей победы это дело обмоем, – обнимая незнакомца за плечи, благодарил его Лацко. – Нам пора ехать, уже близко рассвет.

– Да за что спасибо? Это приказ Пашкова – чтоб всех, кто восстанет супротив белой армии, оружием снабдил. Вот недавно в Тоцкое отправил тридцать две винтовки и пулемет; вам вот семьдесят штук. Это уж спасибо говорите предусмотрительному Пашкову и Коновалову, а мне-то за что? – говорил, как оправдывался, Емельян.

– Так не бай, тебе в первую голову спасибо, что сохранил, что не сдал новым властям. Ничего, Емельян, будет и на нашей улице праздник, верно баю, – в голос сказал кузнец, запрыгивая в бистарку.

– Давай, Ванек, трогай.

Ванька, пошевелив вожжами, только сейчас заметил, что Емельян – горбун.

Тяжело груженная бистарка грузно плюхалась в каждую яму и нудно скрипела на подъеме.

На горизонте, по самому небу, расплывалось золотистое пятно восходящего солнца. Но по впадинам бескрайней степи еще лежали дремотно свинцовые туманы, а цвет реки был пугающе темен и знобок.

Селин и Лацко сидели и, довольные сделанным делом, чадили самокрутки и вели никчемный разговор, нет-нет да бросая в спину Ваньке шутливые слова.

– Мотри, Ванька, не засни, не то падешь под ноги коню. – И беззлобно гоготали.

Полдела сделали, настроение было хорошее, и теперь мужики по-свойски подтрунивали над пареньком.

Ванька сидел за возницу, чутко ворочая по степи глазами, свесив ноги с передка бистарки. Вдруг из-за взгорка от далекой реки показались шесть всадников.

Ванька осадил лошадь, стал всматриваться.

– Ты что, Ванька? – спросил Селин, не видя всадников.

– Казаки! – хрипло вскрикнул паренек, хлобыстая вожжами по брюхатой лошади.

– Гони! – визгливо крикнул Лацко, доставая винтовки со дна бистарки.

– Ну и, мать твою, попали!.. – простонал Селин, клацая затвором.

Всадники быстро приближались. И коротко, как вспышка молний, сверкало над их головами обнаженное жало клинков.

Один, на гнедом скакуне, обогнав остальных, шел наперерез бричке.

В трясущейся повозке открыли беспорядочную стрельбу, но казаки, как завороженные от пуль, уже настигали подводу.

Лацко вдруг ойкнул от выстрела, схватился за голову и упал на дорогу, под ноги несущихся коней.

Кузнец, обхватив живот и воя истошно и утробно, червяком ворочался в повозке.

При повороте на деревню, возле каменного идола, лошадь вдруг сделала невероятный скачок и пала замертво. Бричку подняла какая-то страшная сила, а затем швырнула наземь. Ванька отлетел к каменному идолу, как во сне, тяжело поднялся на ноги и, шатнувшись, сделал шаг к лежащему без движения дядьке Серафиму.

Налетевший смерчем на Ваньку казак замахнулся шашкой. Ванька поднял голову и обомлел: сквозь искаженное яростью лицо он в мгновение признал родные черты, и невероятный крик прорвал горло:

– Степа-ан!

На секунду застыла в размахе поднятая для удара рука и опустила на голову паренька шашку плашмя.

Ванька полетел в бездну.

Обочь дороги каменный истукан, поджавши губы и скрестив на груди руки, смотрел пустыми глазницами на кровавую потеху людей, храня вечное молчание.