Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

VI

Ванька очнулся от ласкового прикосновения чьих-то рук к его лицу. Открыл глаза и заулыбался.

Перед ним, протирая его лицо, сидел на корточках брат, Степан.

– Ну что, сердяга, пришел в себя? – спросил он тепло. – А я ведь тебя чуть жизни не лишил. Хорошо, что закричал: я успел шашку на взмахе вывернуть.

Две слезы, как две бисеринки, задрожали в уголках Ванькиных глаз.

– Ты чего, братишка? – прижав Ванькину голову к своей груди, ласково утешал Степан. – Ведь все хорошо: мы живы, мы встретились, скоро к матушке поедем. Как там наша добрая? – бубнил он нежно.

– Нету более ни тятьки, ни матушки, – Ванька сквозь слезы сглотнул тяжелый ком в горле, – вусмерть расшиблись три года назад.

Степан отшатнулся.

– Как, как случилось?! – затряс он паренька за плечи.

– Они к бабке в Тоцкое ехали, ну никодимовская лошадь и понесла. Упали с Самарской кручи, – понизил голос Ванька, видя, как белеет шрам на лице Степана. – А это тебе кто? – кивнул он на шрам.

Степан бездумно провел рукой по отметине и машинально ответил, утопая мыслями в тяжелом Ванькином рассказе:

– А-а, это? Да австрияк в пятнадцатом. Поспешно подошел казак, стоявший все это время не вдалеке, оттянул за рукав Степана в сторону.

Ванька удивился, до чего они похожи – как два брата-близнеца. Подошедший казак и брат, оба высокие, статные, даже одеты одинаково: поверх солдатской формы темно-коричневые черкески, на голове белые лохматые папахи.

– Ты только ничего не бойся, все будет хорошо, – обронил, возвратившись, Степан.

По голосу брата Ванька понял, что что-то случилось.

– Как, голова не болит? – сочувственно поинтересовался Степан, вытирая засохшую кровь с Ванькиного лица.

– Болит, – признался Ванька.

– Война, будь она проклята, брат брата готов убить, – с тяжелым выдохом сказал Степан.

С двумя солдатами подошел невысокий кривоногий урядник и сказал с явным удовольствием, похлопывая кнутовищем по голенищу сапога:

– Березин, давай пленного к есаулу.

У Степана сжались до белого цвета пальцы на эфесе шашки.

Макущенко за спиной урядника, понимая состояние Степана, испуганно затряс рукой.

– Какой же он пленный, он мой брат кровный. – Желваки судорожно заходили на Степановых бритых скулах. – Он ить у меня один остался.

– Есаул разберется, – с опаской отступая от Степана, уже тише сказал урядник и кивнул стоящим позади солдатам.

Со звоном вылетела шашка из ножен.

– Не балуй, Березин, – отбегая в сторону, визгливо кричал урядник и дрожащей рукой пытался расстегнуть кобуру нагана.

Солдаты направили на Степана штыки.

Ванька поднялся, скользнув спиной по стволу березы, опершись на которую сидел, и во все глаза, ничего не понимая, смотрел на происходящее.

Малоросс сдерживающе повис на Степановой руке, тайно подмигнув ему.

– Урезонь его, Макущенко, урезонь баламута, – бегал вокруг них урядник, показывая глазами солдатам, чтоб уводили Ваньку.

Степан отстранил Макущенко, со стуком вложил шашку в ножны и пошел за Ванькиными конвоирами, понемногу успокаиваясь.

Ванька оглядывался назад: идет ли Степан? Убедившись, что брат идет вместе с Макущенко, успокоенно шел дальше, под прицелом винтовок.

Есаул, средних лет мужчина, сидел на сброшенном седле подле костра, в кругу своих офицеров. Невероятно белая черкеска и голубая мерлушковая папаха выделяли его среди заурядно одетых подчиненных. Он вообще любил выделиться, порисоваться.

Урядник наклонился к его уху. Шептал долго, косясь то на Ваньку то на Степана.

– Господин есаул, ваше благородие, – кинулся из кучи казаков Степан. – Пощадите, – заикаясь от волнения, умолял он. – Брательник он мой, кровный. Один он у меня, один. Никакой он не красный. Один он у меня, один, – твердил он слезно.

– Казак, – подступил есаул к Степану, – не ты ли когда-то давал клятву на верность царю и отечеству, а там есть и такие слова: «Не щадя живота уничтожать врагов отечества». А сейчас настал именно тот момент, когда слова данной тобой клятвы проверяются на деле. – Есаул стал говорить громко, чеканя каждое слово. – В этой гражданской войне, где на поле брани сошлись два противоборствующих класса, – он переходил от казака к казаку, глядя каждому пронзительно в глаза, упиваясь своим красноречием, и чувствовал себя сейчас на вершине своего ораторского мастерства, – нет ни свата, ни отца, ни брата. Есть только враг твоего отечества, есть люди, посягнувшие на твой мирный уклад жизни.

Он резко повернулся к Ваньке и спросил каким-то торжественным голосом:

– Так куда ты вез оружие?

Ванька молчал, сбитый с толку болтовней есаула.

– Расстрелять! – бросил тот театрально и пошел к офицерам.

Макущенко повис на Степане и силой утащил в сторону.

Ванька стоял какой-то потерянный и жалкий; он, кажется, даже не понял слово «расстрелять».

До него дошел весь смысл произошедшего, когда урядник сунул ему в руку саперную лопату:

– Ступай, – и указал на степь.

На расстрел повели трое солдат, позади на коне ехал урядник.

Ванька копал могилу, когда услышал скачущий топот коней и громкий окрик урядника: «Куды прете, вертай отсель».

В ответ прогремело два выстрела.

Ванька поднял от ямы голову и увидел, как Макущенко пинками отправляет двух оставшихся, растерянных солдат в часть, а к нему с раскинутыми руками и счастливой улыбкой на лице бежит Степан.

Ванька швырнул прочь лопату и шагнул к брату в объятия.

– Ванек, Ванек, живой, – шептал страстно брат, покрывая поцелуями мокрое Ванькино лицо.

Подбежал Макущенко, нетерпеливо поторопил:

– Быстрей! Уходимо. Опосля расцеломкаетесь.

И тут грянул выстрел. Ванька, обнимая брата, почувствовал, как у того судорожно дрогнула спина; почти тут же из уголка губ потекла струйка крови.

– Прости, бра… – с кровью выдавил он и безжизненно обмяк в Ванькиных; руках.

– Степан-н-н! – разрезал степь истошный крик. Макущенко стрелял в убегающие две серые фигуры. Когда оба солдата упали, он подбежал к визжащему в истерическом плаче Ваньке и жестко оторвал его от тела брата:

– Тикать надоть, швидчее.

Силой усадил паренька на братова коня, сунул торопливо винтовку и шашку брата и ладонью, поторапливая, шлепнул коня.

Не успели отъехать – за ними пошла погоня. Преследовали не менее двух десятков верховых казаков.

Макущенко, прижавшись к шее коня, под суматошный свист пуль, вслух умолял Бога: «Поможи, Господи! Брошу пити, матюгаться, гуляти, усе брошу, тильки поможи».

То ли горячая молитва казака оказала помощь, то ли еще что, только погоня отстала. Но и свои кони изрядно измотались, екали селезенкой, хлопья розовой пены зависли на поджарых боках.

Сделали привал.

– Твоя молитва помогла, – улыбнулся Ванька.

– Тю-ю, ты думал, я взаправду Богу? Шо тильки вгорячах не набрехаешь! – весело осклабился Макущенко. – Меня дразнют Сашком, – доставая провизию из переметной торбы, между делом сказал он.

– Лучше бы меня расстреляли, брат бы сейчас был жив, – горько вздохнул Ванька и заплакал.

– Який брат позволит, шоб его ридную кровинку убили. Також довольно мокреть, слезами горю не поможешь. И запомни: ты с сего дню казак Уральского воинства. Не просто хлопчик, а казак. И должон быть достоин памяти свово брата, а не распускать нюни.

Ванька скинул Степанову винтовку и, косясь на горячего Сашко, стал умываться из баклажки, задрав голову и поливая струйкой на заплаканное лицо.

– Не плескай много. А друг он был сердешный. Усе с ним пополам, одной буркой укрывались. Вот – крестиками обменялись, яки брат стал, – он расстегнул стоячий ворот гимнастерки и вытащил из-за пазухи медный Степанов крестик, покрутил им перед Ванькой и засунул обратно.

Нарезая шашкой сало, позвал Ваньку:

– Айда, хлопче, поснедаемо.

– Не хочу, – отказался паренек.

– Местечко непоганое подобрали, – оглядываясь окрест, пробухтел Сашко с набитым ртом. – Туточки нас врасплох не застануть.

Место и правда было выбрано удачно: все просматривалось верст на пять вокруг. Впрочем, и просматривать нечего было – кругом голая степь. Только неподалече кустарник дикой сирени да лощина к нему. Вот и вся природа. Правда, версты за четыре трубы и крыши изб выглядывали, а так и глаз остановить не на чем. Это обоих устраивало.

– А щас займемся делом, – завязывая торбу с продуктами, сказал Сашко и обнажил шашку. – Побачимо, на шо ты, хлопец, годен.

Ванька, раззадорившись, наносил удар за ударом. Сашко, с дьявольской ухмылкой, легко отбивал их.

– Трошки будь зорче, – учил он, – не бачь на мои руки. Бачь в очи: они о любом моем ударе или выпаде предупредят тебя, – наставлял он весело. – Завсегда руби сплеча, а не кистью: так сподручнее и крепче. Выжди…

– Руки вверх! – неожиданно раздался громкий окрик от сирени.

Сашко и Ванька обескураженно опустили шашки и повернулись на голос.

У сирени стояли трое красноармейцев с винтовками наперевес и выжидательно смотрели на них.

– О, хлопцы, – радостно воскликнул Сашко, делая шаг им навстречу. – А мы до вас тикаемо, а вы сами нас побачили.

– Стойте на месте и бросьте сабли! – охрипшим голосом приказал пожилой и кивнул стоявшим рядом бойцам: – Свяжите.

Им связали руки сзади одной длинной веревкой.

– Это чтоб вы не разбежались в разные стороны, – пояснил серьезным тоном худощавый, стягивая Ваньке руки.

– Щоб тоби черти так затягивали! – щерился Сашко и матюгался.

– К черту еще попасть надо, а тебя как бы через час туда не отправили, – урезонил пожилой, вытаскивая у Ваньки из кармана штанов кисет.

– Дядя, поклади кисет на место. Не тобой положено, не тобой и взято будет, – пристыдил Ванька пожилого.

– Ух какие мы важные! – покривил губы пожилой, но кисет положил.

– А ты где столько цацек насобирал? – мелодично тронул он на груди Сашко три Георгиевских креста.

– Когды ты с Манькой на сеновале барахтался, я немчуре головы рубил, – окрысился Сашко и зло добавил: – Веди, коль повязал, вояка хренов.

Пожилой насупился, но промолчал.

До деревни, где располагался штаб красного летучего полка, их вели около часа.

Подошли к большому дому с красным флагом, висевшим над дверью. Ванька понял, что это и есть штаб неуязвимого для белых полка.

– Что за казачков спумал, а, Проня? – ехидно спросил один из стоявших у коновязи бойцов.

– А ну цыц, колготня! – осек сурово пожилой занозистого на язык красноармейца. – К командиру, – бросил он часовому, подталкивая прикладом Сашко в бок.

В комнате под потолком висела зажженная трехлинейная лампа с большим пузырчатым стеклом, посередине стоял круглый стол, вдоль стены ряд стульев с гнутыми дугой спинками. Их остановили у дверей и велели ждать. Минут через пять из соседней комнаты вышли два человека, оба в военных френчах. Тот, что вышел первым, моложавый, с решительными движениями, подошел к ним, нянькая раненую руку и морща от боли сизые губы.

Пожилой конвоир у них за спиной покашлял, привлекая внимание.

– Товарищ Зданович, разрешите докласть. Задержаны за деревней, дрались на саблях. – И тотчас добавил: – Тот, который в казачьей одежке, с мядалями, скажу вам, больна яряпенистый, с гонором, значить.

– Развяжите, – приказал Зданович.

– Дык, товарищ комполка, они ведь…

– Развяжите и ступайте на службу, – повторил Зданович более холодно.

Их развязали, и они стали растирать онемевшие запястья.

– Кто такие, откудова, рассказывайте, – бросил комполка, присаживаясь на стул.

Ванька посмотрел на Макущенко, но тот, по-видимому, не видел никого, кроме второго командира, по стати и выправке, видно, бывшего офицера.

Ванька начал свой рассказ от застолья в доме кузнеца и закончил гибелью брата и погоней.

Командир не перебивал, только в конце рассказа поинтересовался:

– Кого послали нас искать?

– Леху Гончаренко.

– Погиб ваш Леха, смертью мученика, – помолчав, сказал комполка. – Не доезжая до нас, в крутенькой балке, замучила до смерти банда местного богатея Пяткина, в чьем доме мы сейчас и находимся.

– А с Пяткиным что? – спросил паренек. Комполка сморщил губы в недоброй ухмылке.

– Пяткин, – он глазами показал на потолок, – там. Наверное, умоляет сейчас Гончаренко, чтоб простил.

Зданович встал, прошелся по комнате, разминая раненую кисть.

– Что скажешь ты? – останавливаясь напротив Макущенко, спросил он.

– Обо мне нехай мой командир говорит, – рывком срывая погоны из-под черкески, ответил Сашко.

– Что ты загадки загадываешь? И где ж твой командир? – взметнул брови комполка.

– Полковник казачьего корпуса Антонов Лев Борисович, о цэ человече, – кивнул Сашко на второго военного, писавшего что-то за столом.

– Лев Борисович! – обернувшись, окликнул комполка.

– Что, что такое? – встрепенулся Антонов. Комполка сощурил глаза в улыбке.

– Идемте сюда. Тут к нам попал ваш бывший служивый по войне четырнадцатого.

Антонов шагом военного решительно подошел к Сашко. Они долго-долго молча смотрели друг на друга, потом Антонов вопросительно прошептал:

– Мищенко?

– Никак нет, господин полковник, Макущенко, – чеканя по-военному, ответил Сашко.

– Ну точно, точно. Как же мог я забыть фамилию своего лучшего вестового?! – восторженно обнимая Сашко за плечи, горячо говорил он.

– Ну, Михаил Николаевич, сам Брусилов ему двух Георгиев на лацкан прицепил, одного, конечно, мне посчастливилось. Дьявол, а не казак: что он вытворял – уму непостижимо. Бестия, да и только.

– Славный казак на нашу сторону перешел. Между прочим, Брусилов также в наших рядах.

Зданович пошел в другую комнату и вернулся с картой, которую расстелил на столе.

– А вы кем тут? – спросил Макущенко у Антонова после того, как улеглись первые страсти встречи двух однополчан.

– Военспец от дивизии Гая, слышал о таком?

– Казак, подойди сюда, – позвал Зданович, склонившись над картой. – Покажи расположение вашей части на сегодняшний день, назови количество сабель и штыков.

Пока Макущенко, тыча в карту пальцем, рассказывал подробности о количестве сабель, штыков и орудий в отряде, Ванька удивленно думал о нем. «Надо же, – сложив губы трубочкой, поражался он, – какой Сашко храбрый, его даже военспец нахваливает. Вот это Сашко, фрукт».

– Что ж, все сходится с данными нашей разведки, – сказал в конце беседы Зданович, прикуривая папиросу.

– Что делать будем? – посмотрел он на Антонова.

– Знаю одно: выпускать их нельзя. Остается – бой. Но нужно подумать, – бросая на карту карандаш, ответил военспец. – И не стоит забывать, что следом за нами идет 24-я Железная дивизия Гая, и надо по возможности расчищать ей путь. Это и есть наша задача.

– Да, как у вас кони? – поинтересовался он у Сашко.

– Казак без коня кругом одинок, – улыбнулся Макущенко, – а мы – хвала Всевышнему – не одиноки.

Ванька закивал головой.

– Что ж, это хорошо, – задумчиво проронил Зданович. – К кому ты их думаешь направить, Лев Борисович?

– Во вторую роту, к Калюжному.

– Пусть будет так, – сказал Зданович и тут же крикнул в дверь: – Мишка, всех командиров рот ко мне!

– Идемте, – обняв Сашко за плечи, тепло сказал Антонов, – подождете Калюжного у штаба.

Выйдя вместе с ними на крыльцо, крикнул пожилому солдату:

– Верните оружие. – И, подмигнув им, пошел обратно.

– Где наши кони? – спросил Сашко у пожилого, накидывая через плечо ремень шашки. – А ты собрался нас на тот свет отправлять. Не получилоси, – хмыкнул.

– У коновязи, – буркнул солдат, отдавая Ваньке оружие.

По ступенькам крыльца дробно загромыхали подкованные сапоги – командиры рот спешили в штаб.

Незримо наступал вечер. От кустов и деревьев подле дворов протянулись по песчаной деревенской дороге длинные синие тени. Зачадили дымами печные трубы, в избах замерцали зажженные лампы.

– О, святой народ, – осклабился Сашко. – Даже бурку не уперли: разве так гоже? – И поправил ее, свернутую в скатку и привязанную позади седла.

Ванька гладил Степкиного гнедого коня, сглатывая подступившие к горлу слезы, и не заметил, куда пропал Сашко.

Минут через десять он подошел с высоким чубатым парнем, одетым в ободранную кожанку.

– Это и есть Иван Березин, брат мово друга, а теперь и мой брат, – так представил он его чубатому.

Тот пожал Ванькину руку и представился:

– Егор Калюжный, командир второй кавалерийской роты.

Ловко вскочил в седло и сказал:

– Ну что? Поедем в часть, времени осталось в обрез. Выступать за полночь, ты, Макущенко, выйдешь с ребятами сейчас: разведка наша – так приказал командир полка.

– Не отставай, Ванек, – так же проворно вскакивая в седло, прокричал Сашко, уносясь вслед за командиром роты.

VII

Ванька вторую ночь не сомкнул глаз. Мысли о прошедшем дне отгоняли сон. Вспоминался Степан, рослый и симпатичный, с трогательной, чуть грустной улыбкой, и Ванька, уткнувшись в подложенное под голову седло, стиснув зубы, тихо плакал.

Сосед, спавший слева, чутко тронул его за плечо:

– Ты что плачешь?

Ванька шмыгнул носом и сдавленно прошептал:

– Ничего, ты спи, спи.

А в третьем часу объявили «подъем».

Ванька скакал в середине строя, с интересом всматриваясь в лица бойцов, скачущих рядом.

Обгоняя их, простучали колесами три тачанки. В передней сидел командир полка. Развевалось алое знамя, и шумно дышала в тачанке пара лошадей. Командир полка Зданович что-то крикнул Калюжному, скакавшему впереди строя, и тачанки ушли вперед.

Ванька мельком оглянулся назад и увидел: в предрассветной мгле за ними следуют две или три роты всадников. Гордость за силу, спешащую на помощь его деревне, наполнила теплом Ванькино сердце. С Ваньки сполз страх перед неизвестным, гнетущим, темным. И в груди, как сталь в горниле, родилась святая ярость. За гибель брата. За вечную нужду отца.

– А где твоя шапка? – крикнул ему скакавший впереди боец.

– Под Сорокой лежит, – разглаживая непокорный чуб, тоже криком ответил Ванька.

– Меня Семкой с Саратова зовут.

– Меня Ванькой.

Ваньке вдруг стало хорошо, хорошо оттого, что в этой скачущей массе красноармейцев он не числился обездоленным сиротой, он был равный им, он был боец Красной Армии. И сейчас вместе с ними он скакал на кровавый бой. Он не сирота, он не одинокий, он равный среди равных, он свой.

Ваньке вдруг вспомнился лощеный есаул, и он в ненависти заскрипел зубами.

Семка попридержал своего солового коня и теперь скакал стремя в стремя рядом с Ванькой.

– Ты в рубке мне спину прикрывай, а я твою, хорошо?

– Хорошо, – согласился Ванька. Семка привстал в стременах и обернулся.

– Есть, – крикнул он, – роты пошли по флангам. Значит, вскорости и начнем.

Ванька тоже обернулся и увидел, как две роты, скачущие позади их, разошлись.

Теперь он смотрел на Сашко: конь его вьюном вытанцовывал возле командирской тачанки, а сам Сашко размахивал правой рукой, показывая ею по сторонам, и кричал что-то. Зданович снял фуражку и замахал ею Калюжному. Тут же к ним подлетел Калюжный, в секунду выслушал комполка и крутанул коня обратно. Не доскакав до роты, прокричал: «Шашки наголо!» По цепи всадников перекатом прокатилось: «Шашки наголо!»

И в ту же секунду в голову роты ударил снаряд. Ванька покачнулся в седле от взрывной волны, но все же удержался. Рота тут же рассыпалась. На дороге остались три убитых кавалериста и две лошади. Одна лошадь понеслась обратно.

– Прикрывай скорее! – провизжал Сенька и, крестя шашкой воздух, полетел вперед.

Ванька пхнул коня каблуками под ребра и, выхватив из ножен шашку, понесся стремглав следом.

Белые шли на них в гнетущем молчании.

Ванька увидел, как вторая половина белого эскадрона, обогнув пушки, пошла на красную роту слева.

Торопливо, почти захлебываясь, затукали с обеих сторон пулеметы. Неприятельская пехота перебежками побежала на фланги.

«Не выстоим», – отбивая удар шашки бородатого казака, подумал он. В это время на фланги вылетела невесть откуда взявшаяся красная кавалерийская рота, и перевес пошел на сторону красных.

На Ваньку насел то ли казах, то ли киргиз. Ванька только успевал увертываться от его молниеносной шашки, но беляк допустил единственную ошибку. Он круто занес шашку для продольного удара – и это стоило ему жизни. Падая, он саблей все же достал Ванькино левое предплечье. Паренек в горячке боя своей раны не почувствовал. Что было дальше – он помнил как во сне. Помнил, как добивали отступающие эскадроны, как рубили бегущую пехоту.

После боя, который шел не более двадцати минут, он слез с коня, привязал его к колесу перевернутой тачанки, начал отдирать окровавленную, засохшую косоворотку. По предплечью потекла кровь.

Бегущий от раненого к раненому пожилой медбрат, увидев, что делает Ванька, заверещал осипшим голоском:

– Не трогай, гангрену занесешь!

– Ладно еще, не сифилис, – заржал подъехавший Сашко. – Шо, казаченьку, спытал, яки шашка кусается? Ладно, голову не оттяпали.

– Спытал, – сквозь стиснутые зубы ответил Ванька, помогая медбрату стягивать с плеча косоворотку.

Подъехал с перевязанной головой Сенька.

– Я ж тебе сказал: прикрывай, – укорил он безобидно.

– А я тебя видел… Будь, будь, – болезненно погудел медбрату Ванька.

– Сорочку придется выкидывать, – сказал с коня Макущенко.

– Да, выбрасывать, – поддакнул медбрат, заливая рану йодом.

– Положь на место! – рявкнул Ванька. – Память: матушка шила.

– Держи, казак, – Сашко бросил к Ванькиным ногам мерлушковую папаху и свернутую комом тонкую белую бурку. – Есаул подарил, ему более не треба. – Потом прибавил: – Щас я тобе гимнастерку привезу, там повозка каптера разбитая. – И умчался.

Проезжавший мимо Калюжный окликнул медбрата:

– Гнездилин, ступай к реке, там много раненых. Гнездилин по-быстрому перевязал Ваньке руку и бросил, убегая:

– До свадьбы заживет.

– Товарищ Калюжный, – обратился Ванька к ротному. – Отпустите на часок с друзьями – дом попроведовать: моя деревня вон, за холмом, верстах в пяти отселева. Я токмо притвор закрою, и мы сразу возвернемся.

– Хорошо, – разрешил Калюжный, – тем более что пойдем через твою деревню. А вы как штык чтобы в строй, ждать не будем, – трогая коня, закончил он.

– Да мы успеем, – принимая от Сашко гимнастерку, обрадованно крикнул Ванька вслед Калюжному. – Мы по-быстрому только притвор закрою.