Текст книги "Внук кавалергарда"

Автор книги: Валерий Коваленко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Босяк и голуби

Всякий раз, когда голубиная стая по невидимой спирали уходит в небо, Босяк цепенеет. В такие минуты чудится ему, что он вместе с голубиной ватагой рассекает взмахом крыла голубую бездну. И с бесконечной, бездонной высоты он еще долгое время явственно видит маленькие коробки домов, кривые нити дорог и мелкую, муравейную суету людей, маленьких людей. И теплое чувство блаженства на какое-то время сковывает сладкой истомой его душу. В такие минуты Босяк становится очень покладистым.

Сколько он себя помнил, голуби с ним были всегда. Еще когда были живы родители, отец сажал его на свою крепкую, как литую, шею, и они поднимались по скрипучей и шаткой лестнице в голубиный домик. Там отец усаживал его на пол и подавал в крохотные ручки голубя. Босяк прижимал его к лицу и с наслаждением вдыхал терпкий запах голубиного тела. На всю жизнь остались в его памяти могутная шея отца и ни с чем не сравнимый запах голубя.

Он перешел в седьмой класс, когда в первые заморозки погибли в автомобильной катастрофе его родители. Они остались с сестрой вдвоем. Позже к ним переехала жить сестра отца, тетя Нина. Ровно через полгода тетка с сестрой запили. А начало было хорошим. Стали они варить самогонку, чтоб продавать всем жаждущим. На вырученные деньги покупали необходимые вещи и продукты. Но процесс их затянул, и они, в конце концов, запили.

По весне Босяк, не сказав ни слова, скатал постель, собрал нехитрые пожитки и перебрался в баню. Слава богу, баня была добротная, почти новая. Родственники не отговаривали, только посоветовали: «Ты есть-то хоть приходи домой». Хотя у самих порой и куска хлеба не было на столе. Босяк на такое предложение кисло улыбнулся, но соглашательски покивал головой.

Напротив окошечка, в бане, установил большой фанерный ящик, который заменил стол, чурбачок стал табуретом, банный полок – кроватью. Так и зажил Босяк в своей новой обители то ли аскетом, то ли затворником.

Обычно после школы приходили одноклассники, как бы между прочим «…да вот, захватили по случаю…», приносили кто пирог, а кто и кусок мяса. Делали вместе уроки, потом возились на голубятне, – так и проходил день.

Еще в классе третьем на день рождения подарил ему отец акварельные краски, а желание работать ему подарил, видно, Бог. Только с того дня стал рисовать Босяк. И, на удивление, очень хорошо. Часто от одиночества, а еще чаще от безделья стал он долгие часы проводить над рисунком, все больше и больше добиваясь сходства с оригиналом.

С таким же неистовством увлекся и масляными красками, найдя в них неограниченные возможности для своих способностей.

Две вещи скрашивали серую, безрадостную жизнь Босяка: голуби и краски. В них находил он утешение и забвение своей невеселой жизни.

Босяк сидел за своим импровизированным столом, подперев подбородок кулаками, и невидяще смотрел в окошечко бани. Все его мысли были в будущей картине. Перед ним лежал загрунтованный холст, натянутый на подрамник, и мягкий карандаш. Чуть в стороне – недоеденный кусок хлеба и вареная картофелина. Он давно задумал написать серьезную картину, даже придумал ей название «Девочка у фонтана», но никак не получалось лицо девочки. Он пересмотрел множество фотографий, репродукций, но желаемого так и не нашел. Все было не то, что он себе представлял. Вернее, что однажды увидел во сне. А увидел он русоволосую девочку с большими синими глазами, стоящую на фоне действующего фонтана и двух летящих над фонтаном голубей, напоминающих бабочек. И вот уже почти полгода Босяк бился над этим сюжетом, но всякий раз получалось совсем не то, что он задумывал. «Если бы еще раз увидеть этот сон, – безнадежно думал он, – я бы запомнил каждую черточку, каждую линию».

Месяц назад приходила Оксана Валерьевна, директор городского музея, забрала двенадцать работ, в основном писанных акварелью, и несколько холстов маслом; клятвенно заверила Босяка, что непременно покажет их сведущему человеку, то бишь специалисту. Босяк равнодушно отдал работы, даже не поинтересовавшись, когда она их вернет. Все его мысли, все его думы были в плену одной картины: которую увидел он во сне. А все сделанное ранее казалось ему ничтожно бездарным, мелким и не таким значимым, как для Оксаны Валерьевны. Хотя были там даже очень неплохие холсты.

Перед тем как уйти, Оксана Валерьевна поминутно ахала и восторгалась якобы самобытным талантом Босяка. Босяку осточертела вся эта галиматья, и он молил Бога, чтобы визит Оксаны Валерьевны скорее подошел к концу.

Взгляд Босяка вдруг стал осмысленным и он, подавшись корпусом вперед, почти коснулся лбом стекла. Во дворе происходило что-то непонятное. Из дверей его дома вышли два милиционера, следом почти волоком вытащили губастого ухажера сестры и вора несусветного. Следом за губастым вышел еще милиционер с самогонным аппаратом и, хватая его за рукав, выскочила тетя Нина, замыкала всю эту бригаду полупьяная сестра.

Губастого, заломив ему руки за спину, повели к стоящему возле дома уазику, третий милиционер начал яростно колотить самогонным аппаратом об угол дома. Тетя Нина все кидалась на милиционера и выкрикивала бранные слова.

– Все, плакал мой долг, – глядя, как губастого швыряют в машину, вслух вздохнул Босяк. Он поскреб ногтями шевелюру и, еще раз вздохнув, пошел во двор. Там творилось вавилонское столпотворение. Понабежали соседи и просто прохожие и, став к краю забора, весело переговаривались между собой. Босяк прислонился спиной к стволу березы, росшей возле бани, и стал смотреть на происходящее.

Участковый милиционер оттолкнул вцепившуюся в рукав кителя тетю Нину и, указывая на стоявшего под деревом Босяка, громко, почти криком говорил: «Малая посрамились бы, а то развели мне здесь воровскую малину, а как малай учится, сыт ли, обут ли, тебе на все начихать, тебе лишь бы рюмка была да хахаль покрупнее, прямо тебе скажу, подлая ты баба, Нинка, шалава ты».

Тетя Нина увидела стоявшего поодаль Босяка и, воздев к небу руки, запричитала:

– Горемыка ты мой, сиротинушка, оставили тебя папанька с маманькой на нас, непутевых, что они надела-ли-и-и!

– Хватит спектаклю ломать! – угрозно оборвал участковый, отбрасывая в сторону сломанный аппарат.

– Как у тебя язык поворачивается? – без прежней скорби в голосе налетела тетя Нина на милиционера. – Я что ж его на свою валидскую пензию вытяну, а может, Светка на свои уборщицкие гроши, ты, мил человек, говори, да не заговаривайся, а то ишь аппарату колотить вздумал, можа, я на него какой кусок для сирот зроблю…

– Ты зробишь, – в тон передразнил участковый, но тут же повысил голос, – давай, чеши домой, пока в кутузку не забрали!

Светка, обняв за плечи тетю Нину, силком повела ее в дом. Тетя Нина на ходу оборачивалась и бросала участковому грязные слова.

– Так-то лучше, – сузив глаза, пробухтел милиционер, сняв фуражку, пошел к машине.

Губастого уже упаковали, и он теперь полустоял, прикованный к специальной скобе в машине.

Босяк бездумно пошел следом, постоял возле уазика, посмотрел на затихшего губастого; тот увидел Витьку и развел свободной рукой: мол, извини, брат, чехарда вышла, теперь жди должок до звонка.

Уазик укатил, собравшиеся стали весело расходиться, на толпу в раскрытое окно бранилась тетка. Босяк, не отдавая отчета в своих действиях, побрел бесцельно к остановке. На остановке старуха, торговавшая семечками, бабка одноклассника Вовки Каракеча, сыпанула ему стакан семян и стала как-то с напевом расспрашивать о здоровье. Босяк вяло отвечал, бессмысленно скользя взглядом по прохожим. Вдруг на мгновение мелькнуло до боли знакомое лицо, и Босяк, забыв о старухе, расталкивая ждущих троллейбуса, шагнул к нему. На краю тротуара с нотной папкой в руке стояла девочка из сна. Ветер слегка развевал ниспадающие на плечи русые волосы с медным отливом, синие глаза были широко открыты, а на губах, как солнечный зайчик, застыла мягкая улыбка. Она как бы встречала улыбкой весь мир: и стоящих на остановке людей, и проезжающие троллейбусы, и летящих птиц. Она улыбалась жизни, улыбалась яркому весеннему дню.

В троллейбус, в который села девочка, Босяк вскочил на ходу и, отыскав глазами знакомую фигуру, уже успокоенно переместился ближе к дверям, чтобы, не мешкая, выйти следом за незнакомкой.

Вышла она на «Вечном огне», Босяк тенью проводил ее до самого подъезда, благо, что жила она недалеко от остановки. Он еще долго маячил на тротуаре, желая увидеть синеглазую в одном из окон.

Домой отправился пешком, денег все равно не было, а было большое желание побыть со своими чувствами наедине.

Он шел и утопал в мечтах о синеглазой девчонке, когда за мостом его грубо остановили трое парней.

– Ты че, шкет сивый, за проход по мосту зеленые кидать треба.

Босяк от неожиданности попятился, но спиной наткнулся на одного из трех гопников.

– Тпру, мерин сивый, – ткнул тот кулаком под лопатку Босяка, – базар о сельмаге поведем, не артачься…

Из-за спины Босяка ломаной походкой выступил широкоплечий парень с какими-то сине-зелеными волосами и, жестко потрепав Босяка по непокорному чубу, гнусаво сказал:

– Ты, братан, борзоту не лепи, давай, в натуре, добазаримся, – и снова протянул руку к шевелюре Босяка.

Босяк, скорее по привычке, (вспомнились уроки физрука) перехватил руку у нападавшего, молниеносно вывернул ему за спину и, подставив подножку, локтем ударил «пегого» в хребет. Удар был настолько неожиданным, что «пегий» смешным снопом рухнул на асфальт, потешно задрав ноги. Оставшиеся двое очумело смотрели на происходящее, не в силах понять, что произошло.

Босяк, не дожидаясь отрезвления двух переростков, проворно отбежал прочь и уже на недосягаемом расстоянии показал лихим гопникам средний палец:

– Что, козлы, съели…

– Подожди, упырь, мы еще встретимся, – запоздало взревел один.

Босяк, взбудораженный, вернулся домой. На бревнах, сложенных возле забора, сидели уличные пацаны и трескали викторию.

– Пореже мечите! – пошутил он, загребая пригоршню ягод из чьей-то лежавшей на бревнах фуражки. Набивая рот ягодами, пробухтел:

– Тут, на мосту, трое гопников ошиваются, кто они?

– А-а, – махнул рукой Сережка, – проспектовская шушера, мелочь. Цветной своих архаровцев решил вывести в крутые, так, ерунда.

– Понятно, – отряхивая от липкого сока руки, задумчиво промолвил Босяк, но тут же прежним голосом попросил, – я поработаю, а вы погоняйте голубей без меня. Годится?

Босяк вытащил из бани самодельный мольберт, кисти, краски и, стянув с себя рубашку, принялся за картину. Он писал «Девочку у фонтана» – девочку из своего сна. Он никогда не работал с таким вдохновением, с таким восторгом. Поистине, это был самый удачный, самый чудесный день в его жизни. Картину он закончил только на следующий день под вечер и, сделав последний мазок, обессиленно опустился на траву. Ощущение человека, сделавшего очень важное дело, приятной истомой разлилось по телу. Босяк, еще не веря, что работа завершена, в который раз с недоверием смотрел на полотно, где в нимбе из перламутровых брызг водопада с голубем в руках стояла девочка из сна.

Подошли пацаны и долго с немым удивлением переводили взгляд с картины на Босяка, наконец рыжий Федор с восторгом выдохнул:

– Ну ты, маэстро, даешь…

Босяк, все еще не веря в то, что он сделал, кротко хлопал ресницами и смущенно пожимал плечами.

На следующий день пришла Оксана Валерьевна и торжественно пригласила Босяка в музей на встречу с художником Князевым.

«Не забудь, – поминутно твердила она, – что он один из лучших учеников великого мастера Домашникова, и его слово много значит для начинающих художников». Босяк соглашательски кивал головой, его так и подмывало похвастаться «Девочкой у фонтана». Когда директорша наконец выдохлась, Босяк робко промолвил: «У меня есть еще одна работа» и выставил перед изумленной Оксаной Валерьевной свою необыкновенную девочку. Даже сквозь стекла затемненных очков, Босяк увидел, как у директорши восторженно расширились зрачки, как окаменело лицо. С ней творилось что-то невероятное. Она то снимала, то вновь надевала очки, то приближалась к картине, то отходила на несколько шагов назад, при этом постоянно шептала: «Это невозможно…», Босяк, приятно растерянный, топтался подле.

– Знаешь что, – сказала она через время, – у меня в музее сейчас проходит выставка юных дарований Стерлитамака, твои работы там уже есть, дай мне и эту, – с нескрытой мольбой попросила она.

– Она еще сырая, – с тоном вины ответил Босяк.

– Ничего страшного, я понесу ее пешком, – скороговоркой и с ноткой, не терпящей возражений, убеждала она. – А для полной уверенности, что с картиной ничего не случится, ты меня проводишь, договорились?

Босяк поджал губы и соглашательски покачал головой. Оксану Валерьевну он, как и обещал, проводил до самого порога музея.

– Не забудь, завтра, к десяти, – на прощание громко сказала она и скрылась за дверями музея.

Едва забрезжил рассвет и частники погнали из дворов коров и коз, Босяк проснулся. Долго и тщательно умывался, мысленно представляя себе художника Князева. Затем не спеша стал одеваться, придирчиво осматривая каждую вещь в своем бедном гардеробе. Натянул новенькие джинсы, которые еще осенью подарила тетя Нина, серенький бодлончик, а поверху – застиранную до белизны джинсовую курточку, рукава закатал, да они все равно были короткими. Вот с обувью было дело швах, старые кроссовки были дико малы, деньги на новые, которые зимой заработал грузчиком в магазине, уехали вместе с губастым. Босяк едва не расплакался, но поняв, что слезами делу не поможешь, стал, стиснув зубы, натягивать старые. Когда обулся, то попрыгал, попинал по венцу бани, разминая тесную обувь. Затем вскипятил на примусе чай, заварив прошлогодней душицей, и долго, без сахара, пил, обжигаясь о край железной кружки.

В музей отправился пешком, но все равно пришел туда задолго до открытия. Пошастал у киоска, чем вызвал подозрение у киоскерши, попинал по аллее пустую пачку из-под сигарет, и только когда в музей стали заходить люди, отправился следом.

Ходил из зала в зал, где по стенам были развешаны картины, и все удивлялся: откуда в Стерлитамаке столько дарований. Тут были работы из художественных школ и изостудий; картины ребят-одиночек, каким был он, ему практически не попадались. Многие работы, по его мнению, были просто великолепные. В конце последнего зала, по правой стене, он увидел свои работы. Они показались ему такими незначительными, даже плохими, но когда он увидел «Девочку у фонтана», все мысли о своем ничтожестве отошли прочь. Это была самая яркая, самая душевная из всех работ на выставке. Никакая сила не могла бы разу-веровать его в том, что он не растет как художник.

Оксана Валерьевна и мужчина средних лет, бородатый, подошли именно в ту минуту, когда Босяк тепло смотрел на «Девочку у фонтана».

– Вот, Николай Михайлович, это и есть Виктор Босяк, я говорила вам о нем, – сказала, подходя, Оксана Валерьевна.

Невысокого роста мужчина довольно крепко пожал Босяку руку.

– Князев, – глуховато представился он и стал рассматривать работы Босяка.

– Самобытно и не лишено прелести, – после непродолжительного молчания задумчиво изрек он. – Настроение есть.

Босяк выдвинулся вперед и, смущенно указывая рукой на «Девочку у фонтана», каким-то виноватым голосом прошептал:

– Я ее за два дня написал, она еще сырая, – и нырнул опять за спину Оксаны Валерьевны.

Художник мягко улыбнулся и потрепал сконфуженного Босяка по голове:

– Великий Айвазовский писал на спор за три-четыре часа свои полотна. А от этого они ничуть не стали хуже.

Он достал из внутреннего кармана блокнот и ручку и просто сказал Босяку:

– Я знаю, у вас тут напряженка с красками и кистями, ты дай мне свой адрес, я в силах помочь тебе, да заодно и твои работы заберу на республиканскую выставку, ты не против? – закончил он вопрошающе.

Босяк от такой перспективы заалел, как красная девица:

– Да я, я всегда, – только и нашел, что сказать в ответ.

Николай Михайлович еще раз пожал ему руку и перед тем как отойти к Оксане Валерьевне, на прощанье сказал:

– Ты только не забывай, что ты художник, и работай каждый день, литературу я тебе пришлю.

Витька машинально посмотрел в ту сторону, куда отошел художник, и в прямом смысле слова оцепенел: в окружении подруг через весь зал к нему шла незнакомка, прообраз «Девочки у фонтана». Босяк судорожно огляделся, но никого не было рядом, ошибки не было, она шла именно к нему. Босяк заволновался, он не знал, что ему делать…

– Здравствуйте! – с улыбкой сказала девочка, останавливаясь напротив Босяка.

Босяк сглотнул образовавшийся в горле спазм и не своим голосом ответил:

– Здравствуйте.

– Мои подруги: Анна и Галя, – представила она своих спутниц.

Босяк промолчал, но закивал головой.

– Мне Оксана Валерьевна сказала, что вы автор этой картины, – и она указала на «Девочку у фонтана».

С Босяка вдруг разом спала былая скованность, и он, себе на удивление, стал подробно рассказывать о картине.

– Я увидел ее во сне, – начал он, – затем увидел вас на остановке, и тогда сюжет окончательно созрел, вы, сами того не подозревая, стали моей счастливой звездой, – с откровенной улыбкой пояснил он.

– А мы с девочками все гадали: откуда лицо на картине имеет такое поразительное сходство с моим, оказывается, вон где собака зарыта, – и ямочки на ее лице задрожали в смехе.

– А вы давно рисуете?

– А как вас зовут? – вместо ответа поинтересовался Босяк.

Девочка весело протянула руку:

– Валя.

– Виктор Босяк, – галантно представился он и, не сдержавшись, прыснул.

– Это что, такое прозвище?

Босяка развеселил ее обескураживающий вид. Он дружески ухмыльнулся:

– Ну, почему сразу прозвище – это моя фамилия, не которые мальчишки из класса, правда, дразнят Голубем, это оттого, что я люблю голубей. Но фамилия моя Босяк. Хохляцкая, а точнее украинская, – с прежней веселостью поправился он. – Вся моя родня из Белой Церкви, из-под Киева, один наш род – отщепенцы, – с грустью пояснил он.

Они еще побродили по выставке, девчата скромно удалились, потом Босяк напросился проводить Валю до дома. Они шли не спеша по чистым и светлым улицам города, Босяк всю дорогу смешил Валю. За весь путь он узнал, что Валя живет вдвоем с матерью, старший брат служит офицером на корабле. Учится она в музыкальной школе по классу фортепиано и мечтает стать музыкантом.

– Я обязательно напишу ваш портрет на фоне фортепиано, – неожиданно оборвал разговор Босяк.

– Зачем? – удивилась Валя.

– Я так хочу, – скороговоркой и тоном, не терпящим возражений, ответил он, уходя мыслями в сюжет новой картины.

У самого подъезда Валя неожиданно предложила:

– Идемте ко мне в гости, мама будет очень рада, и давайте, в конце концов, перейдем на «ты», – сказала она.

Против того, чтобы перейти на «ты» Босяк ничего не имел, но, вспомнив, что под тесными кроссовками у него дырявые носки, отказался от предложения идти в гости. Объяснив это тем, что ему пора кормить голубей.

– В следующий раз, – пообещал он, помахав на прощание Вале рукой.

Гопники, что дежурили у моста на «Выселки», встретили его на углу дома.

– Кто к нам спешит-то, борзой хорек, – растопырив руки, ощерился Цветной.

– Знает кошка, чье мясо съела, – пробасил парень лет восемнадцати, самый рослый и самый патлатый из троицы.

Босяк краем глаза увидел, как третий из окруживших его, в кожаной фуражке, воровато нырнул ему за спину.

«Обложили, сволочи», – озираясь, мельком подумал Босяк.

– Щас мы тебе форс ретивый сбивать будем, – осклабился Цветной, щелкая лезвием выкидывающегося ножа. Он поднес нож к груди Босяка и хохотнул в лицо винным перегаром: – Че, очко жим-жим, а-а?

Босяк на секунду упустил из виду парня в кепке, когда тот неожиданно ударил его ногой в спину. Нож он не почувствовал, только под сердцем будто током ожгло.

Цветной отпрянул, выпучил глаза и, ловя ртом воздух, бестолково затряс перед своим лицом руками:

– Ты че, козел, ты че наделал? – истерично завизжал он.

– Да я думал, что ты, – оправдывающе лепетал парень в кепке.

Закричали две проходившие мимо женщины. Патлатый вдруг резко сорвался и побежал, Цветной отбросил окровавленный нож и пустился следом, за ним парень в кепке.

Босяк, зажав рану рукой, прошел несколько шагов и упал с побледневшим лицом, женщины все кричали надсадно и истерично. Сквозь крики Босяк едва расслышал игру на пианино. Кто-то на третьем или четвертом этаже самозабвенно играл «Полонез Огинского».

Он не видел и уже не слышал, как приехала машина скорой помощи и милиция, он не видел столпившихся у его изголовья людей, он только чувствовал, что поднимается в небо. Он видел вокруг себя своих голубей и видел с высоты полета маленькие коробки домов, муравьиную суету людей, ничтожно маленьких людей. Он уходил в небо.

Хоронили его ярким весенним днем. Было много народу и очень много солнца. А над кладбищем до самого вечера кружила пестрая голубиная стая. В лучах золотого солнца они были, как ангелы. Добрые ангелы.