Текст книги "Мощи Распутина. Проклятие Старца"

Автор книги: Уильям М Валтос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

55

Ростка несколько озадачило, как Робин, скептически настроенная репортерша, спорившая недавно с каждым словом Альцчиллера и не желавшая верить, что рука действительно принадлежала святому, теперь сама торопила Ростка и требовала от него историю, популярную и среди европейской знати, и в самых глухих русских деревнях. Историю, в которую никто не поверил бы, не будь она подкреплена результатами официального вскрытия и тщательного расследования комиссии Муравьева. И похоже, Робин была неплохо осведомлена о деталях этой истории.

Остальные уже праздновали его смерть, – сказала она. – Они курили сигары на втором этаже, когда снизу раздался крик Юсупова.

– Да, – подтвердил Росток. – Князь сумел вырваться и звал на помощь Владимира Пуришкевича, который был наверху вместе с доктором Лазавертом. «Стреляй, – кричал Юсупов. – Он жив! Он убегает!» Когда Пуришкевич спустился, Распутин уже убегал от них по заснеженному двору.

– С полным желудком цианида и пулей в груди он до сих пор был жив! – ликующе вскричала Робин. – Даже смерть была не властна над Распутиным.

– Да уж, похоже на то, – Росток вдруг понял, что разделяет ее восхищение. – Пуришкевич был искусным стрелком. Он прицелился, выстрелил, но промахнулся. Снова выстрелил, и, как ни странно, снова промахнулся. То ли сказывалось волнение, то ли Распутин был так же неуязвим для пуль, как и для цианида. Третий выстрел раздался, когда Распутин был уже у ворот, и на сей раз пуля повалила его на снег. Подойдя ближе, Пуришкевич выстрелил еще раз, на сей раз в голову. Распутин начал трястись в конвульсиях, но скоро они прекратились. Сомнений быть не могло: Распутин умер. Пуришкевич пнул его голову, разбрызгивая кровь по снегу. Доктор Лазаверт проверил пульс и констатировал смерть.

– …и тогда князь Юсупов начал бить Распутина по голове стальным ломом, – подхватила Робин. – Он просто обезумел от ярости, он наносил удары снова и снова. Кровь была повсюду. Он продолжал поднимать и опускать лом, пока не упал в обморок от нервного шока.

– Ты и так все знаешь, – сказал Росток.

– Они связали труп, завернули его в ковер и бросили в прорубь, – продолжала она. – Распутина отравили огромной дозой цианида, как жидкого, так и порошкообразного; его два раза объявили мертвым от пулевых ранений – в грудь и в голову; его жестоко избили стальным ломом. И все же… – ее глаза загорелись, – …и все же, когда его труп два дня спустя извлекли из воды, стало понятно – подо льдом он все еще оставался жив. Это было настоящее чудо.

– Никто так и не смог его объяснить, – согласился Росток. – При вскрытии в легких обнаружили воду, и это доказывало, что он умер от удушья.

– И еще что-то было связано с его правой рукой?

– Только не говори, что ты сама не знаешь. Как оказалось, он сумел высвободить правую руку, и она примерзла к его лбу. Пальцы были сложены так, словно последним движением он пытался осенить себя крестным знамением.

– Именно! – триумфально объявила Робин. – И теперь эта рука лежит перед нами. Правая рука Распутина. Рука, которая творила чудеса. Рука, которая благословляла больных и исцеляла царевича. Рука, которую он поднял в молитве в момент смерти.

– Но ни в одной из историй не сказано, что эту руку затем отрезали, – на Ростка вдруг напала усталость, и говорить не хотелось. – Мы знаем, что Распутина похоронили под боковым нефом одной из церквей неподалеку от Царского Села… что императрица в знак признательности положила ему в гроб икону и личное письмо… – он заметил, что слова даются ему с трудом. – И нам известно, что два месяца спустя большевики вырыли его тело, облили бензином и сожгли, обложив бревнами… но нет записей… о том, что отрезали руку.

– Группа эмигрантов в Париже утверждает, что отрезали пенис Распутина, – сказала Робин. – Теперь они почитают его как святыню.

– Я слышал об этом, – Росток никак не мог понять, неужели ему было так тяжело говорить из-за водки. – Однако я не склонен в это верить.

– Но, допустим, его детородный орган отрезали… если так, вполне могли отрезать и руку, которой он творил чудеса.

Росток не знал, что на это ответить. Когда он попытался что-то сказать, губы отказались двигаться. Язык онемел.

– Только представь себе мощь, которая в ней скрыта, – Робин глядела на руку в пластиковом пакете. – Когда-то она вела за собой всю Российскую Империю… она творила чудеса, писала пророчества и исцеляла болезни, перед которыми была бессильна медицина того времени. И самым великим чудом стало то, что она почти век сохраняет свое безупречное состояние. Как думаешь, какие еще чудеса она сможет сотворить?

Он хотел ответить, что сама по себе человеческая плоть не способна творить чудеса, но рот и горло онемели.

– Ты веришь в чудеса, Росток?

Робин ждала, пока он ответит. Не дождавшись, она улыбнулась и ответила за него:

Конечно, веришь. Как может кто-то не поверить в чудо при виде подобного? Нетленные мощи, нарушающие законы природы… Профессор сказал, что это знак свыше, и я ему верю. Это знамение. Мы все еще можем надеяться на божественное вмешательство и на чудеса.

Стакан выпал из руки Ростка. Его ладонь, однако, застыла в раскрытом положении. Робин улыбнулась ему. Он беспомощно наблюдал, как она встает с кушетки, подходит к его креслу, берет за плечи и трясет его. Он не мог ей ответить. Мог только смотреть, как она уходит в спальню и возвращается с прямоугольным контейнером из нержавеющей стали, бережно укладывает в него руку Распутина и закрывает крышку.

Росток хотел остановить ее, но не мог ни двигаться, ни говорить. Его голова медленно опустилась на грудь. Глаза закрылись. Последнее, что он услышал, перед тем как потерять сознание, был ее удаляющийся голос:

– Прости меня, Росток. Ты отличный парень и очень нравишься мне. Но я должна это сделать.

56

Росток не знал, что за наркотик дала ему Робин, но мозг у него проснулся раньше, чем тело. Он прислушался, но в комнатах царила тишина. Когда наконец сумел открыть глаза, то обнаружил, что в помещении темно. Он сделал неуклюжую попытку встать с кресла. Ноги были тяжелыми, но постепенно он сумел вернуть себе контроль над мышцами.

– Робин? – позвал он.

Ответа не было.

Она пропала.

И рука Распутина пропала вместе с ней.

Раздался щелчок, и у противоположной стены вспыхнул экран телевизора. Очевидно, сработал таймер. Видеомагнитофон под монитором начал автоматически записывать вступительный ролик к шестичасовым «Горячим новостям».

«И только поэтому она забрала руку? – подумал Росток. – Чтобы сделать свой драгоценный репортаж?» Он уставился на экран, ожидая увидеть результат ее предательства.

Передача началась с традиционного краткого обзора новостей дня. Раздался высокомерный баритон Ли Монтгомери:

– Смотрите в «Горячих новостях»: разрушительный пожар в Университете Скрантона; безработная тридцатилетняя мать четверых детей выиграла 10 миллионов долларов в лотерею Пенсильвании; скрантонская бейсбольная команда заняла второе место в соревновании средних школ штата. Все это, а также последняя информация об отключении энергии в шестичасовом выпуске «Горячих новостей».

Росток глядел на экран. Изображение Ли Монтгомери уступило место рекламе какого-то внедорожника, пробирающегося по каменистому руслу реки. Через три рекламных ролика вновь появился логотип «Горячих новостей».

– Добрый вечер, это Ли Монтгомери, и вы смотрите «Горячие новости». Сегодня со мной в студии Мэри Пэт Эндрюс.

– Добрый вечер, – сказала Мэри Пэт, сияя ослепительной улыбкой. – Главная новость дня – разрушительный пожар в Университете Скрантона, на тушение которого было отправлено три пожарных бригады.

– Вы видите на экране Университет Скрантона, где пожар уничтожил верхние этажи факультета естественных наук, – в голосе Ли Монтгомери слышалось поддельное волнение человека, который комментировал сотни подобных пожаров. – По настоящей информации, жертв нет. Руководство университета сообщает, что в момент начала пожара в здании никого не было.

На экране пожарный по лестнице поднимался на крышу.

– Шеф пожарной охраны, Томас Де Льюка, заявил съемочной группе «Горячих новостей», что пламя, вероятно, вспыхнуло в лаборатории на пятом этаже. Предположительно, причиной тому стала утечка метана, произошедшая в результате разлома в дорожном полотне рядом с университетом. Больше о возможных причинах пожара ничего не известно. Пожарные боялись, что может сгореть все здание, однако сейчас пламя локализовано.

Снова картинка студии с Ли Монтгомери.

– К нам поступило сообщение о том, что лаборатория, где вспыхнул пожар, принадлежала известному медицинскому эксперту Уильяму Альцчиллеру, – на экране появилась фотография Альцчиллера, где улыбающийся профессор был изображен в белом лабораторном халате. – По печальному стечению обстоятельств, профессор Альцчиллер скончался сегодня, накануне пожара. Он имел несколько наград за работу и сотрудничество с ООН в Боснии, с Министерством обороны и местными правоохранительными органами. Потеря его лаборатории сразу после смерти стала печальным окончанием выдающейся карьеры.

– Мэри Пэт и я вместе со специальной группой «Горячих новостей» будем следить за развитием событий.

Мэри Пэт улыбалась, оттого что подошло ее время:

– Спасибо; Ли. Теперь к трогательной истории Хэлен Дженкинс, безработной матери-одиночки с четырьмя детьми, которая вчера вечером выиграла в Лотерее Пенсильвании десять миллионов долларов… Да-да, вы не ослышались… десять миллионов.

Росток продолжал слушать Мэри Пэт, которая радостно щебетала о победительнице лотереи. Затем ведущие рассказали остальные новости дня, светловолосый Дон Уэллер объявил прогноз погоды, после чего все трое обменялись шутками со спортивным комментатором Хэнком Джейкобсом. Когда логотип «Горячих новостей» исчез, телевизор и магнитофон автоматически выключились, оставив выпуск на пленке. Никакого упоминания о руке Распутина. Может быть, Робин готовила репортаж на следующий день?

Через сорок пять минут Росток был в студии «Канала 1» и требовал Робин.

– Извините, офицер, – сказала девушка в приемной. – Но ее здесь нет. Она обычно работает днем.

– Она не заходила?

– В мою смену – нет, но я могу проверить записи, – девушка старалась быть вежливой и стремилась помочь, видимо, из уважения к полицейской форме. – Извините, – сказала она, – но записей о ее приходе нет.

– Мне нужно найти ее.

– Если это важно, я могу попробовать позвонить ей домой.

– Дома ее нет. Я как раз оттуда.

Простите, офицер, – за спиной у Ростка раздался знакомый баритон. Обернувшись, он увидел Ли Монтгомери. Вы ищете Робин?

Он опустил взгляд на нашивку на плече и табличку с именем Ростка.

– Вы тот полицейский из Миддл-Вэлли? Который расследует историю про руку из сейфа? – в его голосе вдруг появился интерес. – За этим вам нужна Робин?

– Вы знаете, где она?

– Не вы один ее ищете, – сказал Монтгомери. – Она не появлялась на работе со вчерашнего дня. Сказала, что поедет с вами делать репортаж. Одно это всех удивило, а утром она перестала отвечать на звонки. С ней целый день никто не может связаться. По-моему, это непрофессионально.

– Могу я осмотреть ее кабинет? – спросил Росток.

– Конечно, но там ничего нет. Это стандартное помещение, она делит его с одним из наших репортеров.

Монтгомери провел его в кабинет. Соседкой Робин оказалась афроамериканка, которая начала было протестовать против обыска, но Ли Монтгомери быстро ее успокоил. Она отошла и позволила Ростку осмотреть папки и ящики.

– Что вы ищете? – спросила она. – Может быть, я смогу помочь.

– Не знаю. Если что-то сможет подсказать, где найти Робин…

– Такого вы здесь не найдете. Когда два человека сидят за одним столом, вряд ли они будут держать в нем что-то личное.

– А компьютер?

– Он у нас тоже общий. Вообще-то, им в основном пользуюсь я. Она больше работает с ноутбуком. Я была бы рада просмотреть ее файлы для вас, но они чисто деловые.

– Милые девочки, – сказал Росток, показывая на одну из фотографий на столе. – Двойняшки?

– Да, – улыбнулась девушка. – Грейс и Хлоэ. Им сейчас по шесть.

– А это кто? – Росток указал на фотографию белой женщины средних лет. – Где она живет?

– Где сейчас, не знаю. Раньше она жила в Филадельфии. Но не так давно вроде бы переехала сюда, Ж девушка вздохнула, пожав плечами. – Робин не рассказывала о своей личной жизни… даже Джейсону.

– Джейсону?

Девушка вдруг замолчала. Ее взгляд переметнулся на Ли Монтгомери, словно она сказала что-то лишнее.

– Джейсон – наш директор по новостям… или, наверное, стоит говорить «бывший директор», – объяснил Ли. – Ходят слухи, что у них с Робин роман.

– Может, она у него? – предположил Росток.

– Сомневаюсь. Они расстались, когда он отказался поддержать ее на одном из собраний. Это ее очень расстроило. Не думаю, что она когда-нибудь к нему вернется.

– Похоже, вы в курсе всего, что здесь происходит, – сказал Росток.

– Я делаю новости, – улыбнулся Ли Монтгомери. На белом воротнике его рубашки было размазано немного оранжевого грима. – Если честно, есть один человек, который может знать, где она. Это Гамильтон Уинфилд, который и послал ее на расследование дела с рукой в сейфе. Он знает обо всех здесь даже больше меня.

– Уинфилд? Она про него говорила, – вспомнил Росток. – Он что-то вроде консультанта, верно?

Ли Монтгомери вывел его в коридор, где их не могли слышать остальные работники.

– Он консультант по рейтингам. Странный человек. Всегда мерзнет и жалуется, что недостаточно тепло. Мы не даем домашних адресов своих сотрудников – но для вас я могу поступиться этим правилом, если…

– Если что?

– Если вы обещаете мне права на эксклюзивный репортаж о том, что за чертовщина творится у вас в Миддл-Вэлли.

– Я уже пообещал их Робин.

– Да, но она ведь сбежала? С точки зрения этики – это повод разорвать любое ваше с ней соглашение.

57

Если Гамильтон Уинфилд выбирал себе дом из соображений безопасности, а не красоты, он, без сомнения, сделал правильный выбор.

Адрес, полученный от Ли Монтгомери, привел Виктора на второй этаж двухэтажного здания, в котором когда-то располагалась пекарня. Оно было огорожено, поэтому подойти к нему незамеченным было невозможно. Пустая асфальтированная площадка вокруг дома освещалась призрачно-желтым светом. В здании по соседству находился полицейский участок. Преодолев один пролет деревянной лестницы, Росток оказался перед дверью в квартиру Уинфилда. Датчик движения, зарегистрировав приближение Ростка, активировал огромный прожектор. Камера, прикрепленная к стене дома, снимала каждого, кто поднимался по ступеням. Небольшой интерком и глазок в двери служили финальными этапами охраны.

Росток нажал на кнопку звонка. Он вдруг подумал, что Уинфилда может и не быть дома.

Не услышав изнутри никаких звуков, он снова надавил на кнопку и назвал свое имя в интерком.

– Я знаю, кто ты, – раздался из динамика голос, прерываемый металлическим звуком помех. – Подожди пару секунд.

Вслед за голосом послышался лязг цепочки, щелчок замка и, как показалось Ростку, скрежет засова. Наконец дверь открылась, но ровно настолько, чтобы Росток мог проскользнуть внутрь. Ему показалось, будто он входит в топку. Комната была темной, не считая красного свечения огромного электрического обогревателя, посылавшего волны теплого спертого воздуха.

– Ты пришел насчет девчонки? – раздался в темноте голос старика. Мимо обогревателя прошла тень. – Я знал, что ей нельзя доверять.

– Вы скажете, где она? – спросил Росток.

– Я могу сказать, что вчера вечером мы потеряли связь с ней. Она сообщила, что последние два дня была с тобой, а потом перестала звонить. Когда ты видел ее в последний раз?

Росток шел на ощупь вдоль стены, стараясь держаться на некотором расстоянии от Уинфилда. Он не понимал, как нормальный человек мог жить в такой жаре.

– Сегодня днем. Она сбежала вместе с уликой.

С мощами? – голос старика задрожал. – Она украла мощи Распутина? Ты знаешь, куда она направилась?

– Откуда вам известно, что это мощи? – спросил Росток. Когда глаза привыкли к темноте, он смог разглядеть Гамильтона. Тот выглядел невероятно старым, с густыми бровями, впалыми щеками и кривым носом. Его глаза, отражавшие красное свечение обогревателя, выглядывали из глубоких глазниц. – Робин не могла вам этого сообщить. Она узнала, что рука принадлежала Распутину, несколько часов назад.

Старик сел в кресло рядом с обогревателем.

– Думаю, она догадывалась, – сказал он. – Она умна, это точно. Умнее, чем все они вместе взятые. Может быть, даже слишком умна.

– Это угроза?

– Вовсе нет. Просто констатация факта. Взяв мощи, она подвергла себя огромной опасности.

– Почему? Из-за чего они так опасны?

– У тебя с собой диктофон?

– Нет, – сказал Росток и добавил после паузы: Можете обыскать меня, если хотите.

– Проклятые диктофоны, – проворчал старик. – Теперь они у каждого репортера. Говоришь слово, и никто не гарантирует, что оно останется между вами.

– Можете мне поверить, – сказал Росток. – Я никому не передам информацию, которую вы мне сообщите.

– Я это уже слышал, и не раз, – отозвался старик. – От более влиятельных людей, чем ты. И каждый раз я слышал ложь. Какого черта мне тебе верить?

– Такого, что я до сих пор никому не раскрыл ваш обман.

В темноте он услышал удивленный вдох старика.

– Ты знаешь, кто я? – старик попытался придать голосу важность.

– Ваше имя действительно Гамильтон Уинфилд, – ответил Росток. – И вы когда-то были корреспондентом-международником, но вы не консультант по рейтингам. Я взял в студии «Канала 1» копию вашего резюме и позвонил на станции в Нью-Йорк и Бостон, где вы якобы работали. Там о вас никогда не слышали.

Некоторое время в комнате было слышно только жужжание обогревателя.

– Ты говорил Джейсону? – раздался голос старика.

– Нет.

– А Ли Монтгомери?

– Нет.

– Кто-нибудь на станции знает?

– Понятия не имею, – ответил Росток. – Думаю, у них просто не возникало мысли проверить.

– Потому что рейтинги растут. Пока будут подниматься рейтинги, они будут мне верить, что бы я ни сказал. Им, в отличие от тебя, не придет в голову навести обо мне справки. Особенно учитывая, что владельцы станции обеспечили мне полный контроль над их деятельностью.

Он самодовольно усмехнулся:

– Наличие связей в высших кругах весьма полезно, – сказал он. – Присаживайся, юноша, мы с тобой поговорим. Тебе придется извинить меня за жару. Я провел десять лет в трудовом лагере в Сибири и теперь у меня пониженная свертываемость крови. После обморожения я потерял три пальца на ноге, а теплорегулирующая система моего тела была навсегда повреждена. Я не чувствовал тепла с тех самых пор, как вернулся на родину.

Гамильтон Уинфилд зажег трубку. При тусклом свете спички Ростку показалось, что на лице старика играет улыбка. Словно он был счастлив иметь рядом с собой человека, который слушал его добровольно, а не из-за подобострастия. Старик напомнил Ростку деда, тоже любившего вспоминать молодость.

– Почему бы тебе не рассказать мне, что ты знаешь о мощах? – предложил Уинфилд. – Это сбережет время: мне не придется повторять то, что тебе и так известно.

Старик, причмокивая, втягивал дым из трубки, пока Росток в темноте рассказывал ему о смертях Ивана Даниловича и его сына Пола, о Николь и банковском сейфе, об обнаружении кисти и о результатах исследования профессора Альцчиллера. Он рассказал Уинфилду о том, что убили двух старых друзей Ивана, что все, кто входил в контакт с рукой, умерли загадочной смертью якобы от естественных причин. Все, кроме Робин и самого Ростка. И, наконец, он высказал свои подозрения: все смерти как-то связаны с Распутиным и его способностью заговаривать кровь. Что ожило какое-то проклятие.

Гамильтон Уинфилд слушал, не перебивая. Он не сказал ни слова, пока Росток не закончил.

– Пока ты справляешься неплохо, – заключил он. – Но пару вещей все-таки упустил.

– Например?

– Ты знал, что предки Робин Кронин из России? Фамилия ее матери – Кронштадт. Ее дед и бабка приехали из Риги в Филадельфию в 1918 году. Ее отец умер, а у матери неизлечимая болезнь, рак спинного мозга, которая приковала ее к инвалидному креслу. Ей осталось жить не больше трех месяцев, – он поднял трубку, и угольки, обдуваемые потоками воздуха, замерцали красным. – Я, впрочем, более чем уверен, что Робин не рассказывала вам ничего из этого.

– Зачем держать это в тайне? Разве быть русским стыдно?

– Не каждому, кто приехал из России, удалось поселиться в общинах вроде Миддл-Вэлли, – ответил Уинфилд. – Многим было чего бояться. Коммунисты постоянно посылали агентов, чтобы те шпионили за иммигрантами и даже убивали некоторых. Троцкого, например. Люди вроде деда Робин, помогавшие Белой армии бороться с большевиками, по приезде в Америку поспешили уйти в подполье. Он изменил имя и фамилию и возил семью с места на место, пока их речь не утратила русского акцента. Фамилия Кронин звучала несколько по-ирландски, а русский акцент похож на ирландский.

Росток вспомнил лепреконов у нее над камином. Которые якобы принадлежали ее бабушке. Не верь никому.

– Это она сама вам все рассказала?

– Нет, конечно. Для нее это семейная тайна. Скелет в шкафу.

– Тогда откуда вы…

– О, у меня есть доступ к самой разнообразной информации, – улыбнувшись, Уинфилд выпустил длинную струю дыма. – Я, например, знаю все о тебе и о твоих родителях. О их смерти и о том, что ты был воспитан дедом. Он был великим человеком, твой дед. Многие в России до сих пор помнят его как единственного донского атамана, который запретил казакам участвовать в погромах. Ему очень повезло, что он пережил резню в Воронеже.

– Вы действительно все обо мне знаете? – Росток не знал, поражаться ему или пугаться.

– Информацию можно найти про каждого. Нужно только знать, где искать.

– Но такое не проверишь по номеру кредитки или судебным архивам. Вы проследили историю моей семьи. Дед предупреждал меня о людях вроде вас, которые тайно собирают сведения о других.

– Это не очень-то тебя беспокоило, когда мы обсуждали семью Робин.

– Она работала на вас. Это объясняет ваш интерес к ее прошлому. Но меня вы никогда прежде не встречали. Я обыкновенный полицейский из маленького городка.

– За годы жизни в России я научился не доверять органам правопорядка.

– И все же, зачем вам сведения обо мне?

– Не все сведения. Только несколько важных фактов.

– Но зачем?

– Затем, что я подозревал в убийстве Ивана Даниловича полицейского.