Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
– Вот тогда над нами уж точно смеяться будут, – ответил тот.
Так они и отправились восвояси туда, откуда приехали, без единой коровы, лошади или овцы.
События одного дня
Был у нас на этом Острове и еще один веселый день, которого я не могу упустить в своем рассказе. Мало того, если уж события этого дня заставили меня посмеяться раз пять-шесть, я не успокоюсь, пока и ты из-за них не улыбнешься столько же, а может, даже больше.
Поздним утром в воскресенье, когда почти все нэвоги ушли на мессу[43], около часу дня появилась лодка. Любой бы сказал, что лодка эта не с Острова, а потому обязательно надо быть готовыми ко всему. Все следили за ней очень внимательно, поскольку ходили слухи, что скоро будут собирать налоги на собак[44]. Нэвог подошел к причалу, а в нем были чужаки.
Все выбежали из домов, стали звать своих собак, и малые ребята удирали вместе с ними в холмы. В то время собак можно было увидеть, только когда трубил охотничий рожок. Неудивительно, что из каждого дома вывели примерно по четыре собаки – это значит восемьдесят с лишним собак по всему Острову.
Когда люди из лодки вышли на берег, оказалось, что это пенсионный чиновник, а с ним два банковских конторщика. Редкое было зрелище, когда все, кто рассчитывал на пенсию по слепоте, бросались обратно бегом к своим кроватям, вытягивались на них, и к тому времени, как чиновники заходили на них посмотреть, были уже просто на последнем издыхании! У причала стояло несколько крепких здоровых мужиков, так они едва успели добежать до дому, и у них едва осталось времени скинуть ботинки и одежду.
В первом доме, куда явились чиновники, им показали тяжелобольного. Войдя со свету, не осмотревшись, они не увидали ничего, кроме двух дюймов его носа, такой бедняга был хворый и несчастный. Чиновник взглянул на него и увидал, что у того торчат два копыта. Подозвал еще одного клерка:
– See[45], – говорит, – у этого копыта!
– By dad, he is a devil[46], – говорит тот, и тут все в доме завопили от ужаса.
– The people here can put every shape on themselves[47], – сказал пенсионный чиновник.
Но человек с копытами так ничего, кроме носа, больше и не высунул из-под одеяла.
В другом доме, куда они зашли, была пожилая пара, которую они искали. Эти двое лежали в одной кровати. Чиновник подошел поближе, чтобы взглянуть на них, но лиц их совсем не было видно, и самих их было никак не рассмотреть, потому что они укрылись и дрожали от холода. Это были хозяин и хозяйка. У хозяина тоже виднелись копыта – ботинки, которые почернели от работы за весь предыдущий день.
Один клерк позвал другого:
– There is two of them here. By dad, they have the bed of honour here too[48], – сказал он.
После их отбытия прошло, наверно, полчаса, прежде чем все, кто был в доме, перестали прыскать со смеху. С той минуты, к кому бы они ни зашли, у всех видели копыта.
– Faith, they might have the horns too, under the clothes[49], – сказал тот, что был у них за шутника.
Неудивительно, что дела у нас в стране идут так, как идут, если люди здесь такие мастера пошутить над правительством.
«Сияющий» корабль
Однажды холодной зимней ночью Томаc Лысый зашел, по своему обыкновению, к нам на кухню. В очаге ярко горел торф, из трубы вылетали искры, и, поскольку дом был не слишком большой, внутри стояла жара, хотя снаружи и держался холод. Лысый вошел прежде, чем я успел улизнуть из дома. Остальные ушли примерно полчаса назад и отправились шумной гурьбой по гостям. Это был добрый старый обычай, да и среди новых он есть до сих пор.
– Будь у тебя капелька ума, – сказала мама, – оставался бы ты дома, вместо того чтоб ходить в гости по нетопленным домам, где ни тепла, ни очага. И сидел бы ты тогда в отличной компании – с папой и дядей Томасом.
Не то чтобы на меня так сильно подействовал совет матери, но я очень любил рассказы Томаса и выбрал лучше посидеть и послушать, а не куролесить на улице.
Да, и первое, с чего начали, был «сияющий» корабль.
– А что, Томаc, – сказал мой отец, – много пота мы с тобой пролили в тот день, когда явился сияющий корабль.
– Немало. Двое из нашей лодки чуть было не погибли, когда остановились.
– А корабль не остановился, – уточнил отец. – Похоже было, будто его что-то толкает. На корабле не было ни огня, ни паруса – и ни ветра вокруг, чтобы тащить его вперед. И все-таки мы не могли его нагнать.
– Ты гляди, – сказал Лысый. – А ведь местные не верили тому викарию, что был здесь пару месяцев назад, когда тот сказал, будто очень скоро мы увидим корабли, которые будут ходить на огне. Корабли без парусов и вёсел.
– Должно быть, тогда его и прозвали Томаc Заливай, – сказал мой отец.
– Ну да, так и есть. А команда на сияющем корабле, когда наши подошли к нему совсем близко, сказала, будто на борту полно народу.
– И это был самый первый пароход, груженный желтой индейской крупой[50], который направлялся в Лимерик, а затем в Рушелах, – сказал мой отец.
– Перед ним шли лодки из Дун-Хына и из прихода Феритера тоже, когда он плыл на север, – вспомнил Томас. – А было это точно за неделю до Дня святого Патрика.
– Вскоре после того, как привезли жирных бычков? – спросил Томаcа отец.
– Это ровно через год, следующей весной, за неделю до Дня святого Патрика, – сказал сосед.
– И разве не удивительно, сколько всякого доставили на берег, и всё в целости и сохранности? – сказал отец.
– А никто и не знает, сколько всего смогли вытащить, – уточнил Томаc. – В Фаране, в приходе Феритера, набралось двенадцать бочек соли.
– Пожалуй, местным здесь досталось меньше всех, – сказал мой отец.
– Ну да, – ответил Томас. – Думаю, это все потому, что погода была слишком ветреная и они не могли выйти на поиски соли. Но пускай все и было так плохо, даже те, кто нашел меньше всех, мяса себе засолили на год.
– Да мне и самому хватило больше чем на год, хоть я запас чуть ли не меньше всех, у меня и мысли-то не было собирать соль, – согласился отец.
– Я бы сказал, ты свою ренту окупил сполна, Донал, – улыбнулся Томаc Лысый отцу.
– У нас получилось четыре бочки еды, полных до краев, – солений и заготовок. На целых два года хватило и картошки, и рыбы тоже, вспомнил отец.
– А на нашей лодке каждый человек заработал на этом по тридцать фунтов, – сказал Томаc.
«Мудрая Нора»
– Кажется, это случилось примерно в тот год, когда появилась «Мудрая Нора»[51], – сказал мой отец.
– Годом позже, – поправил Томаc. – В тот год никто не заработал ни фунта, потому что эти проходимцы бежали на старой калоше со всей рыбой, которую наловили тогда на Острове. Но думается мне, что не иначе как проклятие бедняка пало на их головы, когда это их корыто, полное рыбы, перевернулось кверху дном у Рубежной скалы, по пути в Дангян-И-Хуше.
– О! Уж точно на них пало проклятие каждого, кто только жил на Острове, – согласился отец.
– Так оно и было. А вслед за тем еще и проклятие Господа Бога, – добавил Томас. – Вот оно их и настигло.
– Как же так? Мы же знаем, что никто из них не утонул, когда их старая лодка перевернулась вверх дном, так что же их тогда спасло? – возразил отец.
– Рядом с ней шла большая красивая лодка, и когда их стало заливать водой, они просто перебрались в нее.
– Так, значит, кара Божья настигла их как-то иначе? – спросил отец.
– Настигла. Сорок человек этих пройдох бежали на Остров во время больших раздоров. И из тех, кто тогда спасся, никто не умер потом в собственном доме, кроме одного человека, это Патрик ‘ак Гяралть[52], что жил впоследствии в Каум-Динюль[53], – сказал Томаc. – И все они окончили свои дни в доме бедных, настолько сами стали бедны. И поделом им. Потому что мало было у них жалости к беднякам, когда они могли им помочь. Но, слава Богу, все они в могиле, а мы живы, – заключил Томаc Лысый.
Земля под властью графа
– Джон Хуссй[54] был первый справедливый человек, который стал собирать аренду после бейлифов[55], – сказал отец.
– Да, и очень правильный был человек, – добавил Томаc Лысый. – Не взял ни с кого ни пенса лишнего сверх того, что положено, с первого же дня, как только получил титул.
– Это верно. Но зато он часто житья не давал тем, кто на него работал. Полные лодки рыбаков должны были собирать для него водоросли и моллюсков на удобрения. Другие команды должны были стричь для него овец, без оплаты и даже не за еду – кроме как за очень скверную. А давали им кусок желтого хлеба трехдневной давности и кружку простокваши, с которой два дня уже как сняли сливки. А те, кто пережил его смерть, до конца своих дней были благодарны, что никто из них из-за него не утонул.
– О да падет на него проклятие двадцати четырех, – продолжил Томаc Лысый. – Он едва не погубил лодку, в которой я был, когда мы шли на север вместе с приливом. Она была доверху нагружена черными водорослями, и мы держали путь в Узкую гавань. Прилив был слишком высокий, а лодка сидела слишком низко, но два славных парня выбросили за борт пять или шесть охапок водорослей.
– Он отправил команды двух наших лодок стричь для него овец на острове Иниш-Вик-Ивлин. Целых три дня у нас ушло, чтобы их остричь. А потом тот, кто был главным на Камне[56], подобрал груз с разбитого корабля, и нам пришлось перевозить его на восток в Красное устье.
Я так и не заметил, как прошла ночь, пока оба они болтали и вспоминали прошлое.
Глава шестая
Отставной солдат – новый школьный наставник и его трехногая жена. – К нам приходит инспектор. – Приступ болезни у наставника. – Мы с Королем – учителя. – Охота на кроликов с хорьком.
Новый школьный наставник
Прекрасным воскресным днем с Большой земли пришел нэвог, а в нем чужаки. Никто не знал, кто они на самом деле такие, пока лодка не достигла причала. Пассажир был подвижный, высокий, крупный мужчина, вида нездорового и к тому же потрепанного. Он был женат, его жена и двое детей приехали вместе с ним. У жены этой было три ноги: здоровая нога, короткая нога и деревянная нога в виде палки. Люди то тут, то там посмеивались, а другие говорили:
– Хоть они и увечные, конечно, но зато какие у них хорошие дети!
– Такая вот Божья воля, милый мой, – замечал кто-нибудь, кто больше других понимал в вопросах веры.
Оба родились неподалеку отсюда: муж был из прихода Феритера, а семья жены родом из Дун-Хына.
Они добрались до здания школы, в доме отвели отдельное место, где можно было разместить учителей. Там они нашли себе приют. Люди принесли им достаточно топлива для очага, и вот новые жильцы устроились прямо в школе, где и занялись своими делами.
Он был старый солдат, получил несколько пулевых ранений за время службы в армии. Ему полагалась пенсия по шесть пенсов на день. Новому учителю сил не хватало, чтобы зашнуровать себе башмаки, да и просто нагнуться из-за раны в боку. Оба они были увечные, но в вину им это не поставишь.
Трехногой женщине жилось гораздо лучше ее мужа. В городе она легко могла резвым шагом обогнать любую двуногую женщину, в чем и помогала ей третья нога.
Школа стояла закрытой почти что год, но теперь ее должны были открыть в понедельник утром. Само собой, в этот день в школе отсутствующих не было: новый учитель, ясное дело. Да почти что все пожилые люди тоже чуть было не пришли посмотреть, как новый мастер покажет себя!
Школьных наставников в те времена не хватало, и священнику приходилось искать хоть кого-нибудь. И вот, поскольку школа была закрыта уже так долго, он просто поставил туда такого вот солдата, на какое-то время. Тот в жизни не учился ни в каком колледже, да и в начальной школе наверняка тоже был не слишком хорош. Но, так или иначе, учение начиналось с утра в понедельник.
Точно в назначенное время Король был на своем обычном месте даже раньше меня. Он кивнул, чтобы я подошел и сел рядом с ним. Так я и сделал. Король прошептал:
– Ну какая же рябая кожа у этого умника!
– Рябинок у него там хватает, – ответил я. От отца я знал, что отметины эти были следами оспы, но в то время Король еще не понимал, что это за штука такая – оспа.
Почти вся наша школьная братия в этот день не сильно бралась за науку, потому что ребята глядели не в книжки и тетрадки, а следили за трехногой женщиной, которая появлялась время от времени. Учитель оказался и вправду человеком порядочным, и никто не дрожал перед ним от страха, как боялись бы человека вредного. В конце концов ученики стали относиться к нему хорошо.
Раз в три месяца он уезжал в город и привозил коробку конфет и яблоки для ребятишек из школы. Если какой-нибудь ребенок оставался дома, наставник всегда приходил навестить его с конфетой или яблоком, а сам при этом смешно ковылял и жевал яблоко, будто лошадь. Поскольку мастер был такой мягкий и добрый, его занятия редко когда пропускали.
То был последний учитель и у меня, и у Короля, и у многих из нас. Он провел с нами порядочно времени. Плохое здоровье – вот что свело его в могилу. Мастер отправился в Корк, но скончался в пути, где-то недалеко от Трали.
К тому времени как уехал он от нас, в голове у него не осталось ничего такого, чего и я, или Король, да и многие другие не успели уже хорошенько усвоить. Вскоре наставник решил, что я буду понемногу обучать остальных, а он уедет куда-то и сам продолжит учиться, потому что меня он уже ничему научить не мог. За какое-то время я многое у него перенял, но с тех пор как учение стало затягиваться, я им немного пресытился.
Однажды учитель объяснил мне, что делать, повернулся и вышел на свежий воздух. Но к тому сроку, когда он решил вернуться, задание еще не было выполнено. Это раздражило наставника, и тут он вроде как впал в ярость. По правде сказать, это был первый раз, когда мастер при нас себя так вел. Затем он принялся за работу, не говоря лишних слов, потому что быстро взял себя в руки – из страха, что ему самому станет хуже, если он продолжит сердиться.
К нам приходит инспектор
Хотя наставник отличался желтоватым, землистым цветом лица, можно было бы подумать, что, когда приходил инспектор, это был уже совсем другой человек. Лицо у него приобретало некоторую живость, как у того, кто слегка повредился умом. Только я хочу сказать, что мастер становился таким именно в эти минуты, а не всегда, что бы о нем ни говорили. Сам я не держал на учителя зла за то, что поведение его менялось, когда этот докучливый тип заходил в класс. Просто потому, что перед ним дрожь со страху начиналась у всех. У него было четыре глаза, и потому он все видел насквозь – безо всякой лампы или дневного света. И не было в классе такого человека, у кого инспектор вызывал бы интереса больше, чем у Короля, хотя со временем и с ним случилась та же беда: у Короля у самого тоже появились четыре глаза – и у него, чтоб их носить, была на плечах пригожая голова.
По желтоватой гладкой коже инспектора можно было рассудить, что с колыбели он рос где-нибудь в Китае, а из-за диких глаз его можно было подумать, будто он всегда служил в армии – и до сих пор там. Ничего удивительного, что школяры, оказавшись в его власти, дрожали от страха, именно так оно и было.
Все мы – и старшие, и младшие – говорили в такие минуты очень мало, и любое занимавшее нас задание старались делать очень тихо. Совсем скоро учитель подошел ко мне с цифрами на грифельной доске и велел сложить их как можно быстрее. Для меня сосчитать их было сущим пустяком, что я и сделал незамедлительно. А это все инспектор: подкинул цифры мастеру, а тот не умел их сложить.
Поскольку наставник был не слишком здоров, дрожь, в которую его поверг инспектор, вызвала у него тогда тяжелый приступ дурноты, – притом что школа по-прежнему работала каждый день. Учитель сказал, что будет мне безмерно благодарен, если я стану учить всю ораву, а Король станет моим помощником. Трехногая женщина умела еще и портняжить. Она пришла к моей маме и сказала ей загнать меня поскорее в школу, покуда мастер болен:
– А если понадобится лоскутное одеяло, или что-нибудь еще будет нужно, я вам сделаю.
Причина этой просьбы была проста: она боялась, что я устрою забастовку.
Мы с Королем пробыли в учителях, но (только не говори никому) обоих нас хвалить было особенно не за что. То ли невезение наше, то ли проказы учеников помешали нам сделать все так, как мы умели и могли. В то время в школу на Бласкете ходили уже здоровенные взрослые детины, и нас куда больше занимали приемы ухаживания за девочками, чем премудрости науки. Но, как ни крути, в этой роли мы целый месяц провели без печали и забот, хотя сейчас в стране Ирландии редко выпадет месяц, про который можно сказать подобное.
Мастер завел себе обычай заходить в некоторые дома, где был хороший очаг, потому что его все время донимал холод. Когда хозяин, по обыкновению, возвращался с пляжа, он клал перед гостем треть жесткого желтого пирога. Тот опускал его на колено, разламывал пополам и принимался жевать без всякой приправы.
– Хороший соус – голод, – говаривал наставник.
Вскоре умерла трехногая женщина. Их дочь и сын все еще живут в этих краях.
Школа была закрыта еще какой-то срок, так что мы с Королем проводили время на охоте в холмах или на морском побережье.
Если во мне все еще теплилось желание побыть любимчиком, потому что я был самым последним из выводка, то у Короля в точности такое желание имелось потому, что он был самым старшим. И это позволяло нам делать все что душе угодно – ну, почти все.
Однажды утром он пришел ко мне пораньше.
– И подняло же тебя что-то в такую рань, – сказала ему моя мать.
– Иду на охоту, – ответил он. – День уж больно замечательный. Рвану до Кяун-Дув[57] и, может, поймаю с полдюжины кроликов. А где Томаc? Спит еще?
– Ну да, вот именно, – сказала она.
– Я здесь, старик, – отозвался я, различив его голос среди всех, что раздавались в доме.
– Бегом давай вставай, – заторопился он, – и пошли на охоту.
– Но у нас совсем нет приличного снаряжения для охоты.
– Есть, старик. Я принесу хорька.
– Но, боюсь, тебе его не дадут, – усомнился я.
– Я его стащу у дедушки, – сказал он.
Мама дала мне еды, и я не мешкая ее проглотил. С тем, что проглотить было непросто, отлично справилась моя славная жевательная мельница: кусок пирога из грубой желтой муки, какой насытил бы и лошадь; желтая ставрида и молоко напополам с водой.
Мы оба мигом выбежали вон. Король пристроил за пазухой хорька, еще у нас были две хорошие собаки, а у меня на плече лопата. Мы быстро направились к холмам. В поисках кроликов мы наткнулись на крольчатню (таким словом называют место, где собралось прилично кроликов разом и они там плотно набились. А словом «норка» обозначают такое место, где их всего по две или три штуки).
Король вынул хорька из-за пазухи, приладил к нему поводок и пустил в нору. Он поставил силки перед каждым входом в крольчатню, потому что в некоторых было до семи входов. Вскоре оттуда выскочил кролик. Но он быстро попался в силок и свалился, поскольку на конце силка была петля. Король вытащил кролика из петли и снова наладил силок. Не успел он все устроить, как выскочил новый кролик – из противоположного входа. Хорек не выходил из норы, покуда не выгнал к нам последнего кролика. Выбрался оттуда только тогда, когда больше ему не попалось ни единого.
Всего хорек выгнал из той норы семь больших жирных кроликов, и все они попались в силки. Затем мы перешли к следующему месту. Король запустил хорька в другую нору, и нам пришлось подождать какое-то время, прежде чем что-то показалось на поверхности. Наконец из норы выпрыгнул здоровенный сильный кролик. Петля задержала его, но тот вырвал колышек, на котором она была закреплена, и помчался прочь. Однако собаки его настигли.
Когда поздний день начал клониться к вечеру, а солнце покатилось на запад, Король сказал:
– Справились мы неплохо, только вот не сможем унести всех этих кроликов домой, мы ослабли от голода.
– Да я никогда еще не видел человека выносливей тебя, – заметил я. – Скорее кто другой свалится от голода, только не ты. Да я сам их всех домой унесу, если только мы не будем ловить еще.
– Ой, нет, не будем. Не станем больше запускать хорька в норки, он уже устал. А когда он усталый, оставлять его внутри может оказаться опасным, – пояснил Король.
Всего в тот раз мы поймали дюжину с половиной кроликов, приличную кучу, и решили собираться домой. У меня была длинная куртка, а в ней большие удобные карманы с внутренней стороны, а в них – добрая краюха хлеба. Это не я ее туда положил, а мама. Она сказала, что день впереди долгий, а у молодых зверский аппетит. И в этом она не ошиблась. Я вытащил краюху, разломил ее пополам и протянул кусок Королю. В те дни ему было не так уж трудно угодить – короны-то у него тогда еще не было. Король жевал хлеб так сладко, словно тот и правда был ему сладок на вкус. А все потому, что этого хлеба не хватило, чтобы успокоить голод. Зато когда Король доел весь хлеб, он опять почувствовал себя сильным и снова пустил хорька в нору, и еще в две норы, и еще, покуда у нас не набралось по дюжине кроликов на каждого. И мы пошли домой, а маленькая звездочка светила нам в вышине.
Глава седьмая
О том, как семья наша растеклась во все стороны, словно моча Мор. – Закон в действии. – Новые истории Томаса Лысого. – Шивон Рыжая. – Шестеро охотников едут с Острова в Белфаст. – Мой брат Пади возвращается домой из Америки. – Пади Шемас в Дангяне. – «Доброго вам дня, миссис Аткинс!» – Чайный год. – Сборщик с севера.
О том, как семья наша растеклась
во все стороны, словно моча Мор
Раз уж мне случилось упомянуть мочу Мор[58], наверно, было бы правильно, чтобы я разъяснил, какой здесь смысл и что я имею в виду. Когда Мор путешествовала по стране с юга на север, пытаясь отыскать Доннаху Ди, она достигла перевала Мушири, и оттуда ей открылся замечательный вид на все четыре стороны. Моча, когда Мор помочилась, оставила там пятно, след от которого вышел в точности будто перекресток четырех дорог. Какая из дорожек, проложенных влагой, будет самой длинной, по той Мор и собиралась идти дальше, потому как в ту пору не знала пути. Но вышло так, что моча растеклась одинаково по всем дорогам. Вот что сказала тогда Мор:
О горе!
Ирландия – от моря и до моря,
а этот тихий ручеек
недалеко течет.
Пора мне двигаться домой,
чтоб изгнать успеть тебя
навеки, Доннха мой.
Вот так она и сделала. Мор отправилась назад, к себе домой. И оставалась там, покуда не скончалась, и ее не похоронили ярдах в двадцати от хижины.
Вот так. Ну да не об этом моя история.
Моя сестра Кать вышла замуж и провела всю свою жизнь в маленьком домике в деревне. Муж у нее был хороший охотник. Я часто брал в руку весло и держал парня под водой всякий раз, как нам требовались крабы для наживки. Однажды я продержал его слишком долго, он едва выбрался на поверхность, весь был синего цвета и с тех пор уж мне больше не доверял.
Дом, в который Кать вышла замуж, был похож на тот, из которого она ушла, и точно так же там держали яйца – под крышей в задней части дома. Мужа ее звали Пади Шемас, а отец его был Шемас-старший. Они были родом из семьи Гыхинь. Пади собирался пойти в армию, прежде чем женился, но отец все говорил ему:
– Пади, это ведь тебе, парень, гора на плечи, – давая понять, что сыну надо брать ношу по себе. Всякий раз, когда у деревенских случались ссоры и драки на рынке или ярмарке, Шемас-старший был во главе, кем-то вроде зачинщика. Он приехал на этот Остров из Балиферитера. И муж, и жена – оба были способны ко всякой грубой работе, но умом и сноровкой не отличались. Под крышей дома были куриные гнезда, и для Кать не составляло большого труда залезать туда и присматривать за ними, но это ей нравилось гораздо больше, чем вынимать оттуда яйца.
Сейчас я на время должен буду оставить их спорить и ругаться друг с другом, пока моя история не приведет к ним снова.
Мой брат Пади женился через год после Кать на девушке из Дун-Хына, дочери ткача. У них родилось двое сыновей. Когда она скончалась, младшему было всего три месяца, и пришлось моей бедной матери взяться растить его, после того как она уже подняла на ноги собственных детей. Майре все еще жила в Америке, Нора и Айлинь – дома. Майре не хотела возвращаться, пока две другие сестры не окажутся в Штатах вслед за ней. Так потом и вышло. Совсем скоро Майре переслала им деньги на проезд. Всего через год они уехали. Когда Майре убедилась, что у сестер уже раскрылись глаза и они смогут позаботиться о себе на новом месте, то стала подумывать над тем, чтоб выдвигаться обратно. Здесь у нее все еще жил маленький сын, и ей нужно было прибегнуть к помощи правосудия для него и для себя самой, чтобы привлечь по закону дядю, который оставил их без средств. Майре без промедления отправилась в путь и прибыла на Бласкет в конце осени, взяв с собой в дорогу без малого сто фунтов.
Закон в действии
Вскоре после приезда Майре привела в действие судебные законы. К тому времени как она закончила разбираться с дядей, братом ее мужа, ценного у него осталось немного. Сама Майре получила большую компенсацию, а сумму, что причиталась ее сыну, положили в банк. Незадолго до того ей стукнуло в голову выйти замуж еще раз – за здоровенного и крепкого молодого увальня, у которого совсем ничегошеньки не было, кроме одежды, да и та была уже неважнецкая.
Они выстроили себе домик и зажили там, как и все. Здоровяк оказался хорошим охотником; и, конечно, сама Майре жила бережливо и чутко, как кролик, – то есть как всякий, кто повидал Америку и провел там какое-то время.
Когда сын Майре вырос, он и сам отправился в Новый Свет, а вскоре та же муха укусила моего брата Пади. Никто и не знал, где он, пока он уже не переплыл пол-океана на запад. Двое его сорванцов остались с моей матерью. К тому времени отец уже крепко состарился, и в конце концов не осталось никого, кто мог бы содержать дом, кроме всеобщего любимца – меня. Я был любимчиком ровно до тех пор, пока мог сидеть у них у всех на коленях. И погляди, как же скоро пришлось всем нам расстаться друг с другом. Были потехи, шутки, время, которое мы проводили с удовольствием до еды, за едой и после, а теперь ничего не осталось, кроме голоса ведьмы-соседки да бормотания Томаса Лысого. Но хорошо хоть они еще здесь, как говаривал цветущий мужчина дряхлому и скрюченному.
Хотя Томас Лысый был замечательным рассказчиком, я вовсе не так уж много времени провел в его обществе; впрочем, я часто сиживал с ним поздними вечерами, когда повсюду был сильный холод, – как и велела мне мама, а мне всегда было полезнее ей не перечить. Однажды ближе к ночи, когда я сидел дома, Томаc начал рассказ, а у него всегда находилась какая-нибудь чудна́я история.
– Донал, – сказал он моему отцу, – а у тебя Шивон Рыжая когда-нибудь выудила из кармана хоть пенни?
– Да нет, не выудила, – ответил отец.
– Немного на этом Острове таких, как ты, кто от нее не пострадал.
– А правда, что однажды она и тебя впутала в свои дела?
– Впутала и дважды, и трижды, – сказал Томас. – И конечно, оставила без гроша моего дядю, Пади-старшего. Пока эта женщина занималась своим ремеслом, она успела вытянуть у него из кармана пятнадцать фунтов.
– Юристы из Дангяна были у нее в большой чести, – вспомнил отец. – И их самих это вполне устраивало.
– Она снимала с меня по пятнадцать шиллингов каждый раз в тех трех случаях, когда мне пришлось иметь с ней дело, – сказал Томас.
– Ну, ты ей как следует заплатил!
– Сам Царь Небесный не смог бы с ней расплатиться! Если б она продолжила еще хотя бы год с тем же размахом, сегодня на этом Острове не осталось бы ни единой живой души, – сообщил Томаc.
– Она была хуже любого пристава! – воскликнул отец.
– Да она была хуже самого дьявола! – сказал Томас Лысый. – Пусть даже Бог и не судил ей долго ходить по земле. Она, словно падший ангел, могла делать все, что ей заблагорассудится, к добру или к худу, – добавил он.
Шивон Рыжая
Об этой женщине я уже упоминал. Она разоряла мужчин, привлекая их к суду каждый божий день, постоянно предъявляла им обвинения, вечно взыскивала долги, и мужчины от нее очень страдали.
Она осталась вдовой с тех пор, как ее муж погиб на охоте. У Шивон был надел земли и двое детей, сын и дочь. Как только она перестала горевать по мужу, ее припекло снова связать себя браком. Томас Лысый рассказывал, что подобной женщины не нашлось бы во всем Керри: крепкая, сильная, статная, с ладной фигурой и светлой кожей.
– А еще, – говорил он, – Шивон никогда не брала с собой плаща ни в жару, ни в дождь. Но всякий раз, когда было нужно, она распускала великолепную копну волос, что были собраны у ней на затылке. И в чистом золоте не было такого сияния, как в этих волосах.
– Разве не удивительно, что она так и не подалась снова замуж? – спросил отец.
– Ой, да она много раз порывалась, только вот дурная слава обгоняла ее каждый раз, как Шивон бралась устроить себе замужество. И все мужчины сторонились ее, стоило ей к ним подойти.
– А правда, Томаc, – сказала моя мать, – как же это она проворачивала такие трюки, что могла привлекать мужчин к суду когда б ни захотела?
– А вот как, добрая женщина, – отвечал Томас Лысый. – Жила в то время на островах благородная дама, которая обладала большой властью. И вот обе эти женщины, она и Шивон, вступили в сговор – так, что могли обстряпывать все, чего им только хотелось.
– А разве трудно было бы какому-нибудь мужчине просто пришибить ее одним ударом? – спросила мать. – Это же проще, чем бегать от нее вот так.
– Да что ты, вот тогда та самая благородная дама велела бы повесить на первом же суку любого, кто посмел бы тронуть Шивон хотя бы кончиком пальца. Разве ты не понимаешь, что никто не мог извернуться так, чтобы совсем не иметь с ней дела? Однажды Пади-старший оказался в тех местах. Острой лопатой он собрался резать торф на болоте, потому что был недоволен тем, сколько уже успел нарезать, и вот этот самый миг перед ним появилась Шивон.
– Уходи с этого места! – сказала она. – По-моему, ты уже достаточно нарезал в счет своей аренды у этого холма.
– Уйду, когда мне захочется, – ответил Пади.
Тут Шивон, ни слова больше не сказав, уселась перед ним прямо в болотце, растопырившись во все стороны.
– Сейчас посмотрим, уйдешь ты или нет!
Пади поднял лопату, чтоб зашибить ее одним ударом и оставить лежать мертвой в болоте; но, верно, Бог его удержал, потому как был он человек очень сильный и вспыльчивый. Хотя часто потом он говорил мне, что простил ее только ради своих маленьких детей, которые от него зависели и не смогли бы одни прокормиться и выжить. «Потому как я хорошо знал, что меня за это сразу бы повесили», – так он говорил.
Когда Шивон расселась перед Пади на болоте, первым же делом она выдала ему такое замечание:
