Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)
– Сразу видно, что у тебя в костях прыти не хватает, да и для этой твоей штуки, которая ходит туда-сюда, сейчас уже не лучшие времена.
– Удивительно, как это она всех и каждого на Западе[59] не перевешала, – заметила мать, – если уж она была такая женщина.
– Ох, милая моя, – ответил Томас, – Она, конечно, не натворила всего, что могла, там, где жила, но и в других местах тоже без дела не оставалась. Ты слыхала, что она учинила со свиньей, какая была у Михяла Младшего?
– Не слыхала, клянусь своей душой.
– Она тогда изловила свинью, у которой в носу не было кольца[60], взяла лопату и стала молотить по свинье до тех пор, пока не загнала ее прямо к Михялу домой. И все мясо с боков этой свиньи Шивон оттяпала лопатой. А потом заявила хозяину, стоя в дверях его собственного дома, что, ежели в носу у этой свиньи еще хоть один день не будет кольца, тому придется ее съесть.
– Но ведь, – возразил Михял, – вряд ли нам обоим захочется есть ее живой. А ты разве уже не стесала с нее самое лучшее мясо своей лопатой?
– Пожалуй, – заметила Шивон Рыжая, – отправлю-ка я тебя в такое место, где ты немного остынешь, мой милый мальчик.
– Да иди ты к дьяволу! – вскричал Михял. – Покуда я жив, не выйдет у тебя закусить мясом с моих боков, как ты поступила со свиньей.
С того самого дня прошла неделя, и наш бедный Михял оказался из-за нее в суде. Шивон обвиняла парня и в том, и в другом, и в пятом-десятом, и его бы повесили по ее милости, если б не все те люди, что говорили в его защиту.
– Дева Мария! – воскликнула мама. – И долго она вот так продолжала?
– Четыре года или пять, – припомнил Томас.
– И что же потом заставило ее прекратить?
– Потом для нее настали скверные времена, потому что та благородная дама перестала ее слушать, – закончил Томаc Лысый.
Шестеро охотников едут с Острова в Белфаст
– Воистину, благослови, Боже, души усопших! – сказала моя мать Томасу Лысому. – А знаешь ты историю про здешних охотников, которые отправились в Белфаст?
– Странный вопрос – притом, что мой отец сам был среди них.
– Да что ты!
– Он и вправду был, так-то вот! Отец провел четырнадцать дней вдали от дома, в страшной нужде. Сам я в то время был маленьким, но хорошо помню, что даже не подумал, будто это мой отец, когда он вернулся обратно.
– Странно, что ты не смог его узнать, хоть прошло так немного времени. Ты ведь уже достаточно подрос, – заметил мой отец.
– Клянусь спасением души, мне тогда исполнилось десять лет, но эти страшные лишения так его изменили, что можно было поклясться на Библии, будто это вовсе не тот человек, что прежде.
– Я надеюсь, – сказал отец, – они взяли с собой в Белфаст хорьков?
– Нет, не взяли. У них было всего два хорька, и охотники запустили их в нору у ручья, рядом с тем местом, откуда их забрал корабль.
– Так они, верно, уже околели к тому времени, как охотники вернулись домой, – догадался отец.
– Мертвы, как Генрих Восьмой, – сказал Томас. – Да им давно пора было помереть, все-таки две недели ни крошки съестного в желудке, – добавил он.
– А чьи это были хорьки? – спросила мама, которая по-прежнему внимательно прислушивалась к истории.
– Патрика-младшего и Мориса Лиама хорьки, те недавно привезли их из Трали и отдали за каждого по пятнадцати шиллингов.
– А правда, Томас, – продолжила мать, – что они ушли далеко в холмы, когда увидели корабль?
– Они забрались на Жирный холм, стояло прекрасное безветренное утро, а из одежды у них почти что ничего не было – только рубашки и фланелевые штаны, да на головах вязаные шапки. Корабль, который их забрал, стоял в Лодочной бухте, ни один из них не предполагал, что они проохотятся до раннего вечера. А наткнулся на них не кто иной, как Шемас-старший, он тогда искал овец, а отец его был одним из этих охотников.
– Каким же разбойником оказался капитан корабля! Наставил на них пистолет, как только ему сказали, где корабль находится, – вспомнил мой отец.
– О да, только потом все оказалось еще хуже, – сказал Томас. – Потому что капитан не позволил им покинуть корабль и уйти домой, как только они рассказали ему все, а просто поднял все паруса. И вот когда ветер задул намного сильнее обычного, капитан потерял управление кораблем, и их понесло на север.
– Пресвятая дева! – воскликнула мать. – Это он, что же, так и вез их все время на север Ирландии?
– Он увез их с собой далеко, туда, куда плыл сам, а если б захотел, мог бы завезти и еще дальше, – пояснил Томас.
– А потом он что же с ними сделал? – спросил отец.
– А сделал он вот что: привез на постоялый двор и попросил хозяйку задержать их там, покуда он не вернется или пока она что-нибудь о нем не услышит. Капитан велел ей давать охотникам вдоволь еды и питья, – сказал Томас Лысый.
– Как я понял, один из них ускользнул от прочих, – припомнил отец.
– Отец Шемаса-старшего. Именно так он и поступил. И никто еще не путешествовал через всю Ирландию, терпя бо́льшие лишения, чем он: на ногах у него не было башмаков, а на теле – одежды; и донимали его холод и голод, а временами еще и ужас, что его схватят. А когда капитан покончил с делами, то привлек всех к суду, и их признали виновными, потому что они не говорили по-английски, кроме отца Дунхлй, который знал немного.
– И что же, Томаc, они так и пошли в тюрьму? – спросила мать.
– Так и пошли бы. Если б не один благородный господин, который за них заступился. Проходя мимо здания суда, он случайно услышал обо всем, что произошло. И вот он стал расспрашивать паренька у дверей, по какому поводу шум. Парень рассказал ему все как есть про этих охотников: и откуда они, и как попали в это место, и что люди говорят, будто их обвиняют без причины.
Услыхав всю эту историю, благородный господин воспылал гневом, потому что сам он был капитаном, служил в армии и был родом из Керри, а у обвиняемых дела складывались не слишком хорошо. Он немедленно ввязался в процесс, и тогда суду пришлось рассматривать все заново, с самого начала. Капитан корабля и армейский капитан принялись спорить, и ни один из них в карман за словом не лез. Пришлось в конце концов капитану корабля выложить на стол сорок фунтов, а вдобавок и за их лодку, которую он потерял, – еще десять фунтов.
– А первому, наверно, пришлось преодолеть пешком весь путь с Севера? – спросила мама.
– Пришлось и ему, и пятерым остальным, что следовали за ним. Но их-то это совсем не страшило, потому что у них тогда уже был готов план. А вот первого очень напугали тяготы путешествия, – сказал Томаc.
– Ну еще бы. А вот интересно, когда они вернулись, досталось ли ему хоть что-нибудь из тех денег, какие они получили?
– В моей семье люди не такие, – сказал Томаc. – Они предлагали ему поделиться каждым полученным пенни. Но он ни в какую не соглашался ни от кого принять возмещение. И все-таки мой отец вынудил его подставить карман – тот, что мыкался в одиночку, был бедный человек, обремененный семьей, и с тех пор, как его охватил страх, излечиться от него он так и не смог. Часто я слышал, как мой отец говорил, что каждый из них в одиночку сделал бы все возможное, но они посчитали, что единственная возможность на спасение – держаться вместе. Хотя капитан был бы даже рад, если бы все они постарались сбежать. В присутствии пленников он велел хозяйке трактира удерживать их, но за спиной говорил совсем иное: если они решат бежать, отпустить их. Потому что на самом деле капитан и не думал делать с ними ничего другого, кроме как просто не отдавать той платы, которую он им задолжал, – сказал Томас Лысый.
– Только все остальные с тех пор держали ухо востро, – добавил отец. – Потому что после того случая никто у нас даже не спрашивал, в каком месте на земле он мог бы случайно оказаться, входя в гавань. Все несчастья здесь начались, когда чужаку рассказали, что тот очутился в гавани Бласкета.
– Долгой тебе жизни! – сказала мама.
Мой брат Пади возвращается домой из Америки
Неожиданно для всех нас, безо всякого предупреждения, на пороге дома объявился Патрик. Он вернулся из Нового Света, проведя там всего год. При себе у него не нашлось ничего, кроме одежды, да и та была уже не слишком хороша. Похоже, кто-то все-таки протянул брату руку помощи, чтобы тот мог возвратиться домой.
Мы полагали, что он проведет остаток своих дней как баловень судьбы, но в жизни бывает не так, как полагают, и именно так и вышло с Пади. Однажды весной оттуда снова прислали вызов для него и двоих его детей. Они быстро приняли приглашение. Пади взял младшего мальчонку на руки, потому что тот еще не умел ходить, и поехал, да так и держал сына на руках, покуда не добрался до места. Второй мальчик был уже покрепче. Патрик принялся трудиться, чтобы прокормить тех двоих и себя самого. Он тяжело работал каждый день и прожил так десять лет. Но, проведя там столько времени, брат так и не сумел отложить ни единого фунта, хотя ни разу не болел и не пропустил ни одного рабочего дня.
Патрик был высокий и сильный, любил труд и легко мог выполнять работу за двоих. Вот почему у него ни единого дня не было недостатка в работе все те годы, пока он жил в Америке. За такой срок многие часто лишались места, но бригадир старался навалить на лучшего всякую работу, какая только находилась, а как раз таким человеком и был Пади. Когда люди здесь слышали про это, они просто поражались.
Трое из нашего выводка удержались здесь, а трое других перебрались туда. Двое стариков в то время зависели от любимчика, то есть от меня, и в нашем домишке нас оставалось всего трое. Мне в ту пору как раз исполнилось двадцать лет, и мы довольно хорошо ладили. Я постоянно ездил на рынок в Дангян-И-Хуше – бывало, что сухопутным путем из Дун-Хына, а другой раз прямо через широкий и длинный залив Дангян. Время от времени у нас появлялись на продажу свиньи, рыба, овцы и все такое, а иногда и другая скотина или шерсть. Отправляясь туда первые несколько раз, я сильно удивлял остальных, когда по памяти указывал им дома и говорил, кто в них живет.
Однажды со мной поехал муж моей сестры Кать, Пади Шемас, и мы провели вместе целый день. Он был такой человек, что не мог просто взять в руки стаканчик виски или пинту темного пива и не осушить до дна. Причем он никогда не получал удовольствия от выпивки, которую покупал сам, но ему всегда было очень приятно, когда кто-нибудь тыкал его сзади в спину и приглашал выпить вместе.
Вдобавок ко всем чудесам в тот день он наклюкался вдрызг. Развезло его до безобразия. Ума у него от выпивки осталось не больше, чем в тот день, когда он впервые покинул колыбельку и ползал на четвереньках по всему дому. Ну так вот, к большому моему несчастью, он не отстал от меня, прежде чем подвинулся рассудком, так что мне не оставалось иного выбора, кроме как закусить удила и взять его с собой.
В разгар дня мы очутились на Главной улице. Люди толпами ходили туда-сюда, часть из них – те, кто нас знал, – шла нам навстречу, чтобы поприветствовать приехавших с Острова. И вот Пади Шемас заговорил отвратительным тоном:
– Откуда эти черти тут взялись? Что за вид у них такой дикий, а? Будьте вы все прокляты! Только болтать и можете, ничего больше! Никто из вас даже выпить не предложил, а ваши бедные родичи тем временем сохнут тут от жажды!
Ни словом не солгу, говорил он чистую правду, только что в ней было хорошего? Даже истина порой бывает горькой, но Пади Шемаса ничуть не тревожили слова, какие в то время срывались с его губ, потому что он был сильно пьян, а бесстыжему человеку легче делать свое дело, когда он в таком виде.
У меня, без сомнения, тяжесть ложилась на сердце, когда я слышал эти его слова, но даже если и так, что же мне оставалось делать, кроме как молча страдать в одиночестве?
Иногда мимо проходила пара полицейских, и я было радовался, что вот сейчас они схватят его за ухо, заберут от меня и посадят куда-нибудь, где и будут держать, покуда у него не станет все хорошо с мозгами. Но едва только Пади Шемас замечал, что они рядом, любой мог бы поклясться, что это церковный служка, таким он становился тихим и благонравным – ровно до тех пор, пока они не скрывались из виду. Как только люди короля удалялись, шапка Пади взмывала в воздух и он снова оставался единственным артистом на улице. Какой-то человек подошел было дать ему затрещину, но вместо этого просто поцеловал его! В самом деле!
Ну вот, было хорошо, да не было плохо[61], и хотя человеку, как он думает, частенько приходится несладко, на самом деле часто все может быть еще хуже. Поэтому, пусть и чудну мне пришлось весь день с этим разбойником, самое трудное еще только предстояло.
Он сунул руку в карман и вытащил оттуда свою трубку. Глиняную трубку, в которой не было ничего, кроме мела.
– Мария, матерь Божья, у меня больше ни крошки табаку не осталось! Пойдем скорей вон в тот большой дом. Там в магазине наверняка есть хороший табак, – заявил он мне.
– Да ну что ты, там дальше еще будут магазины с табаком, что ты так привязался к этой лавке! – ответил я.
– О, даже если бы я был на Острове, я бы приехал оттуда за этим хорошим табаком.
– А что это за дом, где, ты говоришь, можно взять такой хороший табак? – спросил я.
– Магазин Аткинса, – объявил он. – Он вон там вот, – и показал пальцем через улицу.
Нет на земле такого человека, который признается, что в нем осталась хоть капля спиртного, когда речь идет о том, чтоб покурить табаку. В общем, я знал, что теперь эта птица меня ни из клюва, ни из-под крыла не выпустит, и мы отправились через улицу. Этот магазин был отделением большой иностранной компании, и там продавали все что угодно. Дом был большой, искусно украшенный. Между двумя прилавками на стуле сидела статуя в виде деревенской женщины, обращенная лицом к дверям.
Как только мы вошли в дверь, этот дурень снял шляпу и поприветствовал женщину:
– Доброго вам дня, миссис Аткинс!
Эта шутка вызвала в Дангян-И-Хуше столько веселья, сколько там, должно быть, не бывало со времен Великого голода. В магазине не осталось никого, кто прямо-таки не упал бы замертво в приступе смеха, который сотряс всех – и работников, и управляющих, – как только они услышали, что сказал этот идиот. Если бы они заметили хоть малейший признак того, что он выпил лишнего, то им бы и разницы не было, что́ такой сделает или скажет. Но по нему-то как раз абсолютно ничего такого не было видно.
Приближалась ночь, и все прочие с Острова, кто был в городе, собирались в обратный путь. Но что толку указывать на это моему товарищу: он, скорее, собирался направиться дальше на восток, чем обратно на запад, – и, по правде сказать, на восток ему бы сгодилось лучше, потому что в той стороне как раз находился сумасшедший дом, а в тот день именно там было единственное подходящее для него место.
Когда мы вышли из большого магазина, уже зажигали огни, и не успели мы отойти далеко, как Пади сказал:
– Не могу я дальше, Томаc.
– Да ну, теперь-то что с тобой такое? – удивился я.
– Я с ног валюсь от голода и от жажды.
– Что-то я никогда не слыхал, чтобы эти две напасти стряслись с кем-нибудь одновременно!
– А со мной вот сейчас стряслись, ну честное слово!
Я взял его с собой, и мы вместе пошли искать харчевню. Я думал, там для него не найдется вдоволь еды, но ему достало: того, что он съел, не хватило бы и крысе. Потом он заснул, и никто не мог разобрать, жив он или мертв, часов до десяти утра следующего дня.
Чайный год
Через три дня после того, как я отсутствовал дома по милости Пади Шемаса – Пади, лукавый ты дьявол, да простит меня Бог за такие слова! – рядом с Бласкетами густо плавали остатки кораблекрушения, множество всяких обломков, деревяшки и разные ящики, полные до краев. Никто не знал, что в них был за товар. Когда один или два из них разбивались, ящики разбирали по домам и всё из них вытряхивали. Потом, если островитяне видели, что в содержимом ящиков для них ничего полезного нет, просто выкидывали их в надежде найти что-нибудь еще. Но даже когда им не попадалось ничего стоящего, они брали домой по два или три ящика.
В то время женщины носили черные пальто, фланелевые. Они красили их в черное (вайдой то есть). А до того – в красновато-коричневый. И вот, представь себе, хозяйка, которая должна была покрасить два пальто в красное, решила для окраски использовать чай из этих ящиков. Коль уж она так решила, эта мысль ей пришла не напрасно, потому что прежде никакой другой красный краситель не пропитывал ткань так основательно. Эта хозяйка показала свою работу одной женщине, потом еще одной, и стыдиться ей было нечего, потому что с делом она справилась замечательно.
– Мой-то, дьявол здоровый, не принес домой ни крупинки, – сказала одна брюзга, увидав одежду, покрашенную в красное. – А у меня два таких пальто ждут покраски уже три месяца, а в красное их красить нечем. Ну ничего, недолго ему ждать, вот я до него доберусь! – сказала она.
– Ради всего святого, – сказала ей другая женщина, – оставь ты его в покое!
Совсем скоро эта зануда сидела у себя дома, как раз когда ее муж вернулся домой с холма с большим мешком торфа.
– Ох и чертова работа, Шивон, у меня от этакой тяжести в спине все жилы полопались, – пожаловался муж.
Он думал, что ей станет его жалко, но вышло не так, а как раз наоборот.
– День впустую прошел, коли у тебя от этакой тяжести бедренная кость из гнезда не выскочила! Ты давно уже ничего ценнее такого мешка мне в кухню не приносил, – пробурчала Шивон, сверкая глазами.
– Даже и не знаю, когда это я бросил какой-нибудь мешок, который стоило отнести домой, – удивился он.
– Да ну тебя, дьявол! А чай ты разве не бросил? Тот чай, без которого мои пальто дожидаются покраски уже три месяца?
– Ох и злобы же в тебе, а ведь такая маленькая женщина, – сказал он.
– А что удивительного, что я такая, когда в соседнем доме три полных ящика чаю, а у меня его и щепотки нет, чтобы курице бросить!
– Да тебе уже все равно, что у тебя есть, чего нет и чего тебе надобно, потому как ты чисто с ума сошла, – сказал ей муж.
– Да чтоб тебе пусто было! Вот же вещь, которая и у всех прочих есть, и у тебя должна быть! – завопила хозяйка. – Да пусть мне ухо отрежут, если тот, кто принес себе те ящики, сделал это без пользы для себя. И вообще: не бывает бесполезных товаров в таком изукрашенном ящике, законопаченном по шву изнутри, чистом и ярком, как шиллинг, и еще отделанным свинцом вокруг, – добавила она.
Шон-старший был покладистым, добродушным человеком, но когда жена выместила на нем всю свою злобу, он всерьез этой брюзге всыпал.
В один из дней на следующей неделе эта приставучая баба снова отправилась к соседке, у которой были пальто, безупречно крашенные чаем. Но у той для нее в этот раз была очередная история про чай и про новую пользу, которую она от него получила. У соседки водились две свиньи, которые едва не померли от голода, но с тех пор, как она принялась заваривать им чай и добавлять туда щепотку муки, они стали возиться в навозной куче брюхом кверху и «скоро будут жирными и здоровыми».
– Ну, стыд и позор моему мужу, который мне-то в дом ни чаинки не принес, – заявила брюзга. – И это притом, что у нашего очага две свинки, которые вынуждены поедать собственных поросят от голода, а сами они сплошь кожа да кости, и им всего год от роду!
– Ой, ну теперь-то уж время упущено, хорошие мысли всегда приходят поздно, чего и жалеть-то? – заметила соседка.
Склочница-баба явилась домой и просто не могла дождаться, пока вернется Шон, чтобы снова с ним сцепиться. Она устроила мужу настоящий разнос.
– Ну надо же, – сказал Шон, – а мало других, кто выбросил такой ящик?
– Если и нашелся еще один такой дьявол, он такой же дурак, как и ты!
В этот раз она наконец допекла Шона по-настоящему – так, что пришлось соседям прийти разнимать их.
На следующий день Шон взялся за дело. Он притворился, что едет в Дангян купить муки на корм свиньям. Попросил немного платья у одного, немного у другого, а затем пустился в путь и не останавливался, покуда не добрался до города. Один родственник оплатил Шону расходы на дорогу, и с тех пор он никогда больше не возвращался домой.
Сборщик с севера
Однажды поздно вечером неожиданно задул очень сильный северо-западный ветер. Выглянул я на улицу, чтобы пройтись немного по гостям на ночь глядя, да поморщился от такого холода, вздрогнул и отпрянул обратно в дом.
– Не мог бы ты сделать мне одолжение, – попросила меня мать, – откажись сегодня от своих гулянок: ночь холодная, дикая. А в компании старого Томаса тебе будет веселее некуда.
– Так и сделаю, мама, – сказал я ей, подвигаясь поближе к очагу.
Томас Лысый отродясь не держал во рту трубки. Но клубы дыма из трубки моего отца в этот раз уступали только дыму от очага.
– А ты правда потратил на табак больше, чем двое остальных вместе взятых? – спросил я его.
Двое остальных – это старый Томас и моя мать, у которых никогда не бывало трубок.
– Потратил, и еще как, – согласился отец. – Эта трубочка обходится мне в пятьдесят пять шиллингов каждый год.
– Ладно, это долгая история, довольно о ней. А вот ты можешь мне рассказать, кто бил пристава с севера прутом в тот день, когда на берегу собирали овец?
– Как раз мне об этом стоило бы рассказать, – вмешался Томас. – Ведь прут, который свершил это дело, был в моей собственной руке.
– Благослови тебя Бог! – воскликнула мать, прерывая меня. – Мне много раз доводилось слышать про этот день, но я никогда не слыхала, ни кто это сделал, ни как.
– Да неужели? – сказал Томас. – Ровно за месяц до этого он собирал ренту, и я ее отдал. Разумеется, потому что сумел ее заработать, и он еще был мне премного благодарен за то, что ее получил. Но когда в этот самый день всех овец и баранов вывели на пляж, был у меня среди них один на примете – превосходный валух[62] размером с корову. И этот разбойник тоже высмотрел его среди всех прочих. Большинство овец уже согнали, когда какой-то человек подошел ко мне и сказал шепотом:
– Твой большой валух привязан среди овец бейлифа.
– Ты ошибся, – сказал я ему. – Я свою ренту выплатил в последний день, когда он был в деревне, а следующий месяц еще не прошел.
– А не пошел бы ты к дьяволу, я-то сам вчера ее выплатил. Твой баран привязан среди овец бейлифа.
– Но, Томаc, не хочу забегать вперед и прерывать твой рассказ, – сказал я ему, – однако, должно быть, это сильно тебя рассердило.
– Да я просто себя не помнил от ярости! И на того, кто мне это прошептал, я обозлился больше всех: решил, что он просто надо мной издевается, – ответил Томаc.
– Ну и, – снова оживился я, – что же ты тогда сделал?
– Я направился туда, где были привязаны овцы, и взял с собой большой прут с толстым концом. И как подошел к этому месту, так сразу увидал этого барана.
– Значит, тот, кто шептал, тебе не соврал! – сказал я.
– Ну конечно нет! – ответил Томас.
– И что же ты сделал потом? – спросил мой отец.
– Я наклонился, чтоб отвязать его поскорее, но, клянусь, это чудище бейлиф оказался рядом со мной раньше, чем я успел распутать барана хотя бы наполовину, и решительно велел мне держаться от него подальше. А я заявил, что это мой и я не хочу, чтоб его привязывали вместе с прочими овцами, потому как для этого нет никаких оснований; и если б я знал, кто его привязал, ему бы это просто так с рук не сошло. «Это я его привязал, – сказал пристав, – но не твое это дело, и не трогать этого барана я тебя тоже заставлю». И тут пристав вцепился в меня обеими руками, чтобы оттащить от барана.
– Небось опрокинул тебя вверх тормашками, – сказал я Томаcу.
– Клянусь, нет, – ответил тот. – Хоть он и был сильный, рослый детина.
– Ты тогда, должно быть, сильно разозлился, – сказал я.
– Никогда еще не бывал я в таком бешенстве, – подтвердил он. – И когда мне удалось снова схватиться за прут, то, думаю, первым ударом, какой я нанес бейлифу, я бы мог свалить с ног три команды гребцов, даже если бы в каждой лодке было по восемь человек. Потому что от первого же удара он рухнул навзничь и раскинул руки-ноги, да так, что все, кто там был, решили, будто он убился.
– Так ему и надо! – сказала моя мама.
Это был первый раз, когда я слышал, чтобы она пожелала кому-то плохого, но, конечно, только дурной поступок пристава по отношению к Томасу вынудил ее так сказать.
Когда пристав пришел в себя, он снова попытался привязать барана, но второй удар, что нанес ему Томаc, едва не свалил его замертво.
– Немного овец они забрали в этот день, – сказал Томаc, – потому что их предводитель совсем обессилел.
Потом все стали читать розарий, а когда закончили, Томас от души рассмеялся.
Глава восьмая
Сон. – Смерть тюленя. – Из моей ноги вырван кусок мяса. – Путешествие на Камень в поисках тюленьего мяса для излечения раны. – Команда лодки приходит домой в шторм. – Удивительный план капитана Диармада.
Сон
От шумной болтовни Томаса и чтения семейного розария у меня в эту ночь кружилась голова. Первый сон, который я увидел сразу же, как закрыл глаза, был кошмар. Я закричал так, что матери пришлось встать с кровати и подойти ко мне. Я доставил ей немало тревог, прежде чем рассудок у меня успокоился. Наконец удалось ненадолго заснуть, и это было уже глубокой ночью. Но хоть я и заснул, выспаться по-настоящему не вышло, потому что мне приснился другой нехороший и странный сон.
Вот какой это был сон. Я на пляже, и в высокой воде утром мне повстречалась великолепная самка тюленя. Но, поскольку мне нечем было ее убить, она от меня ушла. Наутро мать сказала мне, что ночью я кричал еще трижды. И если я и впрямь кричал, точно знаю, когда именно: думаю, в тот раз, когда упустил тюленя.
Утром следующего дня я отправился на пляж. Тогда настало время собирать удобрения, и потому я оказался там спозаранку. Про тот сон я не забыл, но не думал, что увижу тюленя, пока там буду. Я нес с собой отличные новые вилы, чтобы собрать побольше водорослей, все, какие попадутся. Итак, я оставил дом позади и направился на пляж.
Добравшись до водорослей, какие нанесло на верхнюю часть пляжа, я оперся грудью о небольшую насыпь, но было еще недостаточно светло, чтобы хоть что-нибудь разглядеть сверху, – и потому я двинулся вниз, пока не дошел до само́й гальки.
Там вдоль всего уреза высокой воды осталось немного сухих водорослей, которые я своими отличными новыми вилами перекидал и собрал. Даже немного гордился тем, как здорово управился с полезной работой, пока другие еще спят. Но, думаю, такая гордость у человека задерживается ненадолго, вот и у меня самого тоже.
Вскоре я услыхал, как кто-то ужасно чихнул за моей спиной. Это был какой-то жуткий чих, от которого я со страху едва не взлетел над всей Ирландией.
Рядом никого не было, в мою сторону тоже никто не шел, утро все еще было не слишком ясное. Я подумал: отчего бы мне не пойти в ту сторону, откуда доносился чих, и не посмотреть, что там, иначе никудышный из меня мужчина; к тому же у меня в руке такое великолепное оружие. Не успел я себя в этом убедить, как снова услышал: кто-то чихнул, а потом еще раз. Я быстро повернулся в сторону, откуда доносилось чихание, и, представь себе, увидел не что иное, как большого матерого пятнистого тюленя. Голова поднята, а тело вытянуто на гальке. Сердце у меня подпрыгнуло и заколотилось, но не от страха перед тюленем, потому что ты всегда в безопасности, стоит тебе только держаться от тюленя подальше и не трогать его. Но я испугался того, что у меня не выйдет его убить. В те времена люди предпочитали тюленя любой свинье, как бы она ни была хороша.
Он снова растянулся поспать. В этот раз я заметил, что это самка. Такое наблюдение прибавило мне мужества, потому что легче было убить семь таких самок, чем одного быка, то есть матерого самца. Она лежала в полосе высокой воды, а прилив был низкий.
Пока самка спала, я приготовил вилы. Я держал их железкой к себе, а рукоять выставил вперед. Потом стал понемногу приближаться к ней, чтобы огреть ее изо всех сил. Но как только тюлениха учуяла мой запах, она подняла голову, потом громко и страшно чихнула и стала просыпаться, а затем оставила гнездо, которое устроила себе в песке, и в глазах ее был страх.
Пока она отступала к морю, я наносил ей оглушительные удары, семь раз один за другим. Однако от всех этих ударов черенком вил толку было не больше, чем от битья вот этой ручкой, которую я сейчас сжимаю в кулаке. И в результате, стараясь ударить посильнее, я лишь сломал пополам вилы. Я хватил зверюгу по морде ближе к носу тем куском, что был у меня в руке, но она зажала его в пасти и раскусила в мелкие щепки. При мне остались только стебли водорослей. Я стегал ими тюлениху изо всех сил, но не мог причинить ей никакого серьезного вреда. Мне удавалось только замедлить ее продвижение к воде, но в ту минуту до воды ей было не слишком далеко.
Наконец, когда я уже выдохся и она утомилась не меньше, мне удалось стукнуть самку по макушке круглым булыжником. Этот удар опрокинул тюлениху кверху брюхом, но вскоре она вновь пришла в себя. В конце концов, когда я подумал, что она уже мертва, а при мне ничего, одни водоросли, я стал без остановки пинать ее ногами – и, представь себе, оказался слишком близко. Внезапно она попыталась меня укусить – и вот уж точно укусила: цапнула меня за икру ноги так крепко, как только позволили ей четыре передних зуба, и отхватила кусок мяса начисто. Я не сдавался, хотя кровь лилась из меня не меньше, чем из самой тюленихи.
Ну, она, в конечном счете, сдалась, да и сам я чуть было не отдал Богу душу. Едва не распрощался с жизнью, особенно когда внимательно осмотрел ногу и увидел кусок мяса, выдранный из нее, и ручей крови. Еще немного – и у меня, казалось, вытечет вся кровь из сердца.
Пришлось снять с себя короткую жилетку, обмотать ее вокруг ноги и сверху обвязать веревкой, что была у меня с собой. Вода прибывала, начинался прилив, и скоро уже весь тюлень должен был оказаться в воде. Я сказал себе, что в довершение всех моих бед море опять заберет у меня тюленя, а никто по-прежнему не идет мне на помощь. Утро уже в разгаре, и я все думал о своей ноге и о вытекавших из нее ручейках крови.
Наконец, когда мои силы уже были на исходе, я увидал где-то наверху человека, он быстро спускался ко мне. Это был мой дядя, Диармад Пчельник – такое было у него прозвище. Он изумился и сказал, что никогда еще не видал такого большого мертвого тюленя, как эта самка.
– Тюлень-то у меня есть, дядя, – сказал я ему, – только вот сам я без ноги.
Мне пришлось показать ему ногу, и он едва не упал без чувств, когда увидал страшные раны от укуса.
Довольно скоро к нам подошел человек, за ним еще один, мы перенесли тюленя выше полосы прилива, а потом отправились домой. Но пока добрались к домам, я был уже почти что одноногим. Моя мать потеряла рассудок, да и отец тоже, когда увидели, какой кусок мяса вырван у меня из ноги. И большой тюлень их не слишком-то обрадовал, раз тот, кто его добыл, не смог уберечь свои ноги.
