Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Настал уже ранний вечер, а наш маленький нэвог по-прежнему был далеко от дома. Нас видели другие лодки, что рыбачили вблизи тех кораблей, видели и люди с холмов. И скоро пошли разговоры, что мы пропали неподалеку от тех кораблей. Тогда нас начали искать. Обдумав все это, спустили на воду большой нэвог с четырьмя гребцами, и те поплыли на Бегниш. Им пришлось порядочно поискать, прежде чем они нас нашли, но это могло бы занять еще больше времени, поскольку мы укрылись в расселине, решив, что лучше будет переждать до утра. Мы отозвались, как только услышали голоса, и они нас отыскали. Нас расспросили про корабли, и тут у нас было что показать: мясо, хлеб и все прочее.
Вскоре один из их команды потянулся к черной бутылке, и как только я это увидел, сердце мое похолодело. Потому что я знал: он не сможет устоять и обязательно попробует то, что в бутылке, а кто знает, как бы дальше обстояли дела. Я тут же сказал ему, что там отрава, но это еще больше его раззадорило. Он взял бутылку, вынул оттуда пробку, поднес горлышко к носу и торжествующе провозгласил:
– О Царь Славы! Это бренди!
Это лишило меня дара речи. Потому что я хорошо понял, что за человек держал в руках бутылку и что просто так он с ней не расстанется. В голове у меня промелькнула и такая мысль: пусть это мы вдвоем сперва ее нашли, но теперь нам ни за что не вырвать бутылку из рук этих людей. Когда этот проходимец ее поднял, я всерьез предупредил его не пробовать зелье, разве что на язык; рассказал ему, что случилось со мной и как оно на меня подействовало.
– Да свари его хоть сам дьявол, – сказал он. – Ничего оно мне не сделает, даже если я наберу полный рот.
Правду сказать, я не знаю, сколько именно он выпил, потому что повернулся к нему спиной – от отвращения. Он тут же протянул бутылку тому, кто сидел ближе, и тот тоже сделал большой глоток. Не знаю, много или мало они выпили, только, сколько б ни успели, очень скоро оба лежали трупами на корме нэвога. Мы оба знали, что они не были мертвы, потому что сами уже столкнулись с таким недугом, но двое других с этого нэвога подумали, что дни этих бедняг подошли к концу, и принялись оплакивать их. Однако скоро перестали, когда я рассказал им, в чем тут дело.
Похоже, в большой лодке для нас приехал человек и два весла – так, чтобы по дороге домой нас было по трое на каждом судне, поскольку шторм все еще свирепствовал. Но часто получается не так, как намечается.
Каким же печальным стал для нас конец этой истории! Сначала мы радовались, набрав всякого добра у благородных господ, и, уплывая, никто из нас не жаловался на бедность. А теперь, забившись в расселину, мы пережидаем до утра, хотя до дома нам осталось так немного. На корме нашей лодки все еще лежат двое, от которых пользы все равно что от мертвых, и никто так и не знает, что же на самом деле они выпили из этой бутылки.
О Вседержитель!
Благодарим в который раз
за то, что ты не бросил нас,
корабль рыбацкий к нам послал —
но к берегу он не пристал,
свернул, до бухты не доплыл.
Конечно, кормщик пьяный был.
Корабль нас должен был спасти,
несчастных, сбившихся с пути.
Но, как и мы, похоже,
они напились тоже.
Их одолели сон и смерть,
и страшно нам теперь смотреть
в холодной мгле на море,
молясь о лучшей доле.
Примерно через полчаса проснулся первый упавший, второй – сразу же за ним.
Вскоре после того как они очнулись от забытья, оба в один голос заявили, что собираются домой, и мы покинули укрытие. В то же время кто-то сказал, что ветер понемногу стихает, и так и оказалось.
Большой нэвог выделил нам одного человека, а с ним – два весла, так что в каждом нэвоге было по трое. Мы отправились все вместе, и дойти до Большого Бласкета у нас заняло немного времени, потому что тогда все уже почти стихло. Когда мы пристали к причалу, глазам нашим открылась удивительная картина: все, кто только мог на Большом острове, встречали нас в страхе и в замешательстве, многие со слезами – из-за того, что мы едва не утонули, заблудились, чуть было не пропали без вести и не сумели прийти домой раньше. Хотя у всех был очень мрачный вид, потом было много смеха и радости. Всех развеселила колдовская бутылка с кораблей из другого мира; тот, кто предложил бутылку, и те, кто выпил из нее адское зелье со вкусом спиртного.
– Вот черт, жалко, что они всю бутылку не прикончили! Славно бы тогда зажилось с нами их женам, после них-то!
Эта история не отпускала островитян лет двенадцать, и даже больше. И действительно, что за удивительное содержимое было в бутылке: если наперсток его растворить в кружке воды, то, что получилось, было достаточно крепким для любого мужчины. Очень долго мне в руки не попадалось ничего подобного. Никто в точности не знает, что это были за корабли, но говорили, что они вышли из большого города Лондона, дабы составить карту всей Ирландии. Другие утверждали, что эти корабли возвращались из Бразилии, потому что шли как раз с той стороны, когда мы их встретили. А некоторые считали, что они вообще были не из нашего мира и выглядели не как должно.
В том году был замечательный улов. Всякий раз, стоило вынуть ловушки – и вот у тебя дюжина омаров, а это значит – дюжина шиллингов. Дюжина шиллингов – это полмешка муки, а полмешка крупы – шесть шиллингов. Нетрудно было бедняку прожить в те времена.
* * *
После того как корабли ушли, наступил удивительно погожий месяц, когда ни в одной луже не было даже ряби. Такая погода лучше всего подходит для рыбы, которую мы промышляли, а еще лучше то, что был огромный спрос на любую рыбу, какую только можно поймать. Мы с Янки хорошо управлялись с маленьким нэвогом, у нас была большая территория для лова, и никто не мог за нами угнаться. Омары обыкновенно набивались в ловушки ранним вечером. Однажды мы сильно припозднились, и они прямо валом валили в ловушки.
– Разве не грех уходить домой в такой славный тихий вечер, недолгий и не слишком холодный, когда в ловушках чистое золото? – сказал Пади. – Вот если бы здешние побыли немного на моем месте, они бы это лучше понимали. Пока мы доберемся до дома, уже день настанет. Давай лучше задержимся немного у ловушек, и туда набьется еще столько же, сколько сейчас, уж будь спокоен. А коли так, разве не жаль будет бросать их здесь?
Он был такой человек, что если не дашь ему сделать на свой нос, то больше не увидишь его до завтра, даже если он будет тебе очень нужен. Поэтому, хотя вся эта история мне не слишком нравилась, надо было с ним согласиться, иначе мне пришлось бы рыбачить завтра на лодочке в одиночку. Раз уж больше никого не нашлось, чтобы оплачивать мои счета – кроме меня, конечно, – я решил подойти к делу с умом и отвечать по собственному усмотрению за обустройство всего, что только можно, а ему оставить заботу лишь о собственном пропитании, табаке и одежде.
– Пошли, – сказал Пади пару минут спустя. – Времени у них было полно, если им вообще охота соваться в ловушки. Давай посмотрим.
Так мы и сделали. Когда я поднял первую ловушку, там что-то страшно загромыхало.
– Должно быть, там угорь, – сказал Пади.
– Не думаю, чтобы он, – ответил я.
Я сунул руку в ловушку и вытащил оттуда здоровенного омара. А потом еще одного.
– Там два омара? – осведомился мой старшой.
– Да, – сказал я, – два превосходных омара.
– Вот и два шиллинга, – сказал он и продолжил, – Боже милосердный, сколько же слез и пота мне приходилось проливать в Америке за два шиллинга, вместо того чтобы просто поднять на лодку ловушку с глубины в две сажени!
К тому времени мы вытащили последние ловушки, и в них сидело двенадцать прекрасных омаров.
– Спорим, там двенадцать омаров? – спросил Пади.
– Да, и к тому же нешуточных, – ответил я.
– Эта дюжина, пожалуй, лучше тех, что мы поймали в середине дня. И ловить их легче, – сказал он. – Мария, матерь Божья, сколько же шиллингов можно найти в море, легко, по сравнению с прочими местами, где люди проливают пот и кровь, чтобы их заработать! Клянусь спасением души, если бы люди в Америке могли зарабатывать деньги вот так легко, они б ни сна, ни отдыха не знали, а только тягали бы омаров! К тому же на них надо так мало наживки.
Хотя обычно он говорил много чепухи, так что часто я не решался ему верить, этим словам я поверил безоговорочно, потому как сам был уже не такой желторотый, чтоб не знать, что творится в жарких странах за океаном: тяжелая работа, и все время под руку смотрит бригадир, а то и два.
Мы отдыхали примерно час, когда я заметил, что он снова собирается браться за весла.
– Не время нам дремать, – сказал Пади. – Раз уж мы так проводим ночь, давай-ка что-нибудь на этом заработаем, – заявил он, вытягивая веревку с ловушкой, которая была привязана впереди, на носу, и удерживала нэвог, когда мы были в море.
Так вот, как я уже сказал, мне приходилось быть у него мальчиком на побегушках, вместо того чтобы быть хозяином. Иначе мы бы никогда не закончили. Снова взялись за работу, и, когда управились со всеми ловушками, у нас набралась еще дюжина. Мы опять встали на якорь, и я принялся пересчитывать омаров. У меня вышла ровно дюжина.
– Что, много их у тебя? – опять спросил старшой.
– Ровно дюжина, – сказал я ему.
– О, ничего удивительного, что на ирландском побережье должно жить столько бедняков, – сказал он, – да и живет. И поделом им! Хорошо же им дрыхнуть, чертову отродью, в такую чудесную спокойную ночь! А тут тем временем можно заработать серебро и золото без особых усилий.
Думаю, в чем-то он был прав, да только несчастный грешник не в силах бодрствовать день и ночь, даже если деньги посыплются с неба. Мы постояли еще немного; сам не знаю, как я задремал. То есть это Пади сказал, что я задремал и поспал основательно.
– Кажется, заря занимается. Лучше еще разок вытянуть ловушки, а потом уж будем дома, и никто не узнает, как мы провели ночь, – сказал он, бросая веревку и поднимая весла.
Клянусь вам, чувствовал я себя в ту пору не очень здорово: холодным утром с пустым брюхом, с ломотой в костях, с тяжелыми веками, обессиленный до крайности, как бы там себя ни чувствовал этот паршивец на носу лодки. Но я все-таки собрался еще раз, потому что должен был, и, к тому времени как закончил с ловушками, у меня набралась новая дюжина омаров, а к ним еще два.
Когда мы отправились домой, то, представь себе, заметили судно, причаленное там, где ему и надлежит, и сразу видно, судно это нездешнее. Оно повстречалось нам в Проливе и было достаточно близко от нас, чтобы подобраться к нему и поговорить с командой. Проходя сбоку от судна, мы разглядели на нем чужое имя, и имя это было «Шемрок»[121]. На нем виднелся бак, и его послала пятая компания. Оно искало омаров – точно так же, как все прочие. Они спросили, много ли у нас омаров и сколько мы за них хотим. Мы ответили, что на борту у нас совсем ничего нет, но зато есть немного в загашнике неподалеку. И еще мы сказали, что просим с них не больше, чем с любого подобного судна.
– Привезите скорее все, что у вас в загашнике, – велели нам.
Мы быстро сплавали – схрон у нас был недалеко – и привезли им с собой все шесть дюжин, что у нас имелись. Омаров пересчитали всех до одного и выдали нам три золотых соверена – вот сколько мы заработали за день и ночь лова. Я рассказал это капитану и добавил, что хотя мы провели в море целую ночь и порядком устали, но даже если и так, то все равно мы эту ночь провели не зря. Услышав это, капитан велел нам немедленно подняться на борт. Мы извинились и сказали, что нам уже недалеко до дома. Но он не согласился, и нам все-таки пришлось подняться. Сперва он налил мне стакан, но Пади остановил его, покачав головой, когда увидел, что тот собирается налить и ему. Тогда капитан сказал:
– Еда готова, ешьте досыта.
Мы опять попытались отговориться и объяснили, что нам до дома рукой подать, и доплыть туда сейчас совсем несложно. Но голодный человек не может устоять, когда для него готова пища. Пришлось нам принять приглашение хозяина, поскольку его дом и был сейчас в море, на этом роскошном судне. Никогда еще, ни на суше, ни на море, я не видел ничего столь же искусно украшенного; что же до нас двоих, то мы смотрелись как пара хорошо откормленных кроликов на столе. Один из людей капитана посоветовал нам выходить как можно дальше в море, потому что как раз в открытом море клюет лучше всего.
Мы наелись досыта. Мне было немного стыдно за то, что я, такой потрепанный и грязный, сижу в подобном месте, но моего брата не волновало ничего, а только набивать себе живот. Все свои скромность и стыд, присущие ему с детства, он давно растерял в дальних странах и сказал мне, что, если бы я сам провел немного времени на чужбине, мне бы тоже было все равно, от кого и как я получаю еду.
Когда мы поднялись на палубу корабля, капитан, расхаживая взад и вперед, принялся расспрашивать нас об омарах и о том, много ли их в округе. Мы ответили на все вопросы, что он задавал, и вскоре, попрощавшись с ним, отбыли домой.
Когда мы достигли причала, некоторые только выходили из гавани, а другие всё еще спали. Когда лодку вытащили на сухое место, Янки сказал:
– Лучше нам отвезти на это судно бутылку молока и дюжину яиц. Много времени это у нас не займет, а все же будет что предложить этим благородным господам. Такие прекрасные люди мне редко попадались.
Мне нравилось, когда он говорил речи, достойные мужчины, хотя очень часто от него можно было слышать такое, что мне совсем не нравилось. Я поднялся на гряду, а ему пришлось немного подождать в том же месте, пока я не вернулся обратно с бутылкой молока и дюжиной яиц.
Мы снова поплыли к маленькому судну. Вахтенный узнал нас, и я передал наверх бутылку молока и коробку, в которой были яйца. Один матрос взял их и передал дальше наверх. Для них это были необычные вещи, потому что ни яиц, ни молока в море нельзя было достать. Капитан о чем-то поговорил с матросом, который поднял все это на борт, и через некоторое время тот вернулся с коробкой, полной до краев. Там было понемногу всего, что только нашлось у них на судне: галеты, табак, приличный кусок мяса и всяческая прочая снедь. В довершение всего, осмотрев коробку, я, представь себе, нашел там полпинты спиртного. Мы отчалили и скоро оказались дома. Проспали мы до обеда. Это было для нас новым правилом, которое мы сами себе и установили.
После обеда мы вышли и принялись вынимать ловушки и готовить их на следующее раннее утро: именно в эту пору в них попадалось больше всего омаров. Им, омарам, не нравится полуденное время, потому что тогда для них слишком светло. Когда солнце село за море, мы принялись вытаскивать ловушки, и в них оказалось порядочно. Так мы провели на воде еще одну ночь до рассвета и к утру набрали хороший улов. Тогда же мы поняли, что лучше всего они клюют в ночные часы. С тех пор каждой ночью, если погода была подходящая, мы выходили в море – так, чтобы в наши сети попадался добрый улов и никто бы об этом не узнал.
Однажды прекрасной осенней ночью мы вынимали ловушки и услышали, как кто-то прямо посреди ночи поет песню – мягко, плавно и протяжно. Она доносилась с севера, с других скал, которые были примерно в полумиле от нас. Сердце мое подпрыгнуло, и я очень растерялся.
– Ты слышишь? – спросил я брата.
– Отлично слышу, – сказал он.
– Пойдем домой, – сказал я ему.
– Ой, ну и глупый же ты! Это ведь просто тюлени.
– Какие же это тюлени? Разве у них бывают человечьи голоса?
– Вот именно что бывают, – сказал он. – Сразу видно, что ты никогда раньше их не слыхал. Голоса у них бывают совсем как у людей, когда много тюленей собирается вместе на суше. Гляди, сколько их сейчас сбилось вон на тех скалах позади нас. И вот еще что: они все поют, так что совершенно все равно, какие это тюлени.
Я позволил себе поверить ему, поскольку хорошо знал, что люди, которые пожили за морем, не боятся никого, ни живых, ни мертвых. Думая об этом, я решил отбросить свои страхи, и мы провели остаток ночи точно так, как и любую другую ночь, хотя мне по-прежнему было не по себе.
Скоро я вновь услышал протяжное мягкое пение. Мне показалось, что кто-то поет «Эмон Скиталец», прямо как человек, но я не давал этой мысли засесть у себя в мозгу. Что до моего брата, то он даже насвистывал мелодию. Так они и пели: тюлени на западе, а Пади на востоке. Он старался меня подбодрить, наверное.
Ну вот. Мы вытащили ловушки, и там была дюжина прекрасных омаров.
– Ну что, дюжина есть? – спросил Пади.
– Так точно. Ни больше ни меньше.
– Черт! Ты теперь всю дорогу домой как на иголках будешь из-за бормотания этих тюленей! А пожил бы ты немного в чужих краях, тебе бы стало все равно, – сказал он.
Без сомнения, и в этих его словах была правда, хотя иной раз он бывал вовсе не прав. Он не останавливался, пока мы снова не стали на якорь с теми же ловушками. И в довершение всего выбрал такое место, где лучше всего было слышно, как поют тюлени! Пока мы готовились, не доносилось ни звука, но совсем скоро они подняли крик все разом, и их стало одинаково слышно отовсюду.
– Вот интересно, что заставляет их то и дело так сходить с ума, – спросил я у своего напарника, – а в другой раз они совсем затихают?
– Они ведут себя так всякий раз, когда один из них выходит из моря. Он теперь сохнет на скалах, а до этого они все спали, – объяснил Пади.
В ту минуту был такой шум, что никому, пожалуй, не доводилось – ни на ярмарке, ни на празднике – слышать столько песен, перекрывающих друг друга. Я согласился с тем, что брат рассказывал о тюленях, потому что, по сравнению со мной, опыта в жизни у него вообще было больше. Пади объехал много мест – в отличие от меня, никогда не покидавшего родного угла. Он провел долгое время в Новом Свете и обычно нанимался там на сезонную работу вдалеке от тех мест, где проживал. Ну и вдобавок ему было на двенадцать лет больше, чем мне.
– Погоди, пока будет дневной свет, – нам, должно быть, уже недолго ждать, – и вот тогда ты увидишь тюленей, которые сохнут вон там, на скалах, – сказал он.
– Но я часто видал, как тюлень в одиночку сохнет на камнях, – ответил я.
– Но ты уж больше не будешь так бояться, когда привыкнешь ходить по ночам. Ты вообще перестанешь обращать на них внимание, когда услышишь завтра ночью, – сказал Пади.
Я понял, к чему он клонит, как только брат закончил говорить: ну конечно, теперь мне никак не удастся избежать того, чтобы бодро, со всем желанием выйти с ним на рыбалку следующей ночью. Вскоре он сказал, что на востоке занимается новый день и нам больше не нужно ставить ловушки.
– Подожди, пока рассветет получше. Тогда нам меньше придется обшаривать все вокруг.
Вся эта история закончилась тем, что, когда мы решили уходить, уже вполне развиднелось, и в эту самую минуту певцы на скалах окончательно ошалели и завопили все хором.
– Еще немного, и эти ребята уберутся отсюда, – сказал старшой.
Скоро день стал совсем ярким, и на гребне скалы стало можно разглядеть кучу тюленей. Некоторые из них подняли головы, прочие огрызались друг на друга то тут то там, но один – большой, мощный – уже довольно давно лежал наверху, над ними и все еще не двигался. Брат сказал мне, что тот по-прежнему дремлет, и вот когда он проснется, то на скале начнется настоящее светопреставление. Тебе, читатель, могло бы показаться, что Пади до этого всегда жил в компании тюленей – столько у него было знаний о них, в отличие от меня.
Мы оставались на якоре возле ловушек, пока все тюлени, один за одним, не спустились вниз, в расселину. Это дело заняло бульшую часть утра. Наконец большой тюлень пробудился ото сна и, подняв голову вверх, издал ужасный рев, который разнесся повсюду. Конечно, этот крик не остался незамеченным всеми тюленями, что были на скале, потому что это был вожак всех тюленей – и больших, и маленьких. Вскоре он начал спускаться вниз. Это был бык, здоровый, как любой бык на суше. Он подсунул морду под тюленя, который был ближе всех к нему, поднял его над скалой на высоту корабельной мачты и не остановился, пока не сбросил сородича в море.
Вот тогда на ярмарке началось настоящее буйство. Когда остальные тюлени увидели это зрелище, то бросились к воде во весь дух. Каждого из них, кто медлил, вожак поддевал носом, поднимал высоко в небо, а потом вышвыривал в волны, скинув так всех, кто еще сох, и таких было много. Большой хозяин задержался еще немного на скале, переводя дух и глядя, согнал ли он всех подчистую. Затем сам отправился в море, и волна, какая поднялась, когда он нырнул, – как мы оба друг другу сказали – могла бы потопить небольшой корабль. И пока у них творилось все это безобразие, никто из других тюленей даже не пикнул, уж поверь мне.
Мы могли бы спокойно заняться ловушками и подготовить их, пока проходило все это тюленье собрание. Я никогда не думал, что Пади будет ждать столько, сколько он прождал. Должно быть, все эти фокусы, которые вытворяли тюлени, заворожили его точно так же, как и меня.
Ну вот. После этого мы совсем недолго вытягивали ловушки, потому что их было хорошо видно, вода их совсем не скрывала. Улов наутро у нас вышел хороший, три дюжины ровно. Точно тебе говорю: хотя нэвог у нас был маленький, улов получался очень большой.
До самого конца сезона мы проводили так каждую ночь. Важно еще вот что: если море волнуется, то хоть днем, хоть ночью в ловушки заходит немного омаров. Омар любит тихую воду и спокойное море и показывается как раз в такую погоду.
Однажды утром, когда мы уже готовы были отправляться домой и дул небольшой ветер с юга, мы увидели остатки кораблекрушения – плывущие к нам куски дерева. Мы их выловили – и сразу увидели в другом месте еще больше. У нас был уже полный нэвог этих обломков, а приливом несло все больше.
Нам следовало вернуться на Бегниш, опорожнить лодку и направиться туда снова. Обломки шли густо и быстро, подгоняемые приливом. Там были чистые белые свежие доски, которые пользовались неплохим спросом. Нам пришлось отвязать веревку от ловушки, стянуть ею дюжину кусков и тащить их за собой. Затем надо было вернуться обратно, чтобы подобрать все остальное. В этот заход у нас получилось шестнадцать штук, и мы надеялись забрать остальное, потому что прилив еще шел.
Единственное, что нам препятствовало, – это голод. После ночи на ловле собирать доски – тяжкий труд; чтобы согнать их вместе, нужна немалая сноровка. Но мы решили продолжать эту работу, пока прилив гнал плавник, а что до нашего Янки, то он вообще никогда не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Я заявил ему, что становится голодно и нам бы самое время чем-нибудь перекусить. Просто хотел посмотреть, что он скажет, и чувствует ли он вообще что-нибудь.
– Слушай, мужик, ты что, не помнишь одну замечательную пословицу: «Лови рыбу, пока ловится»? – сказал он. – Ты что ж думаешь, обломки тут будут плавать всякий раз, как только тебе захочется?
Такой ответ я и ожидал – и понимал, что брат прав. И впрямь такие вещи попадаются нечасто, и человек, который упускает подобные возможности, нередко уже ничего не может повернуть назад.
Ну так вот. Мы работали без устали, пока шел прилив и пока удавалось собрать побольше досок. Время шло, и голод сам собой начал отступать. От этого человек обычно слабеет, и с нами было точно так же.
Позже мы увидели сначала одну, а потом и другую лодку, которые тоже, как мы, собирали обломки. Некоторые из них были с мыса Клюв на Большом острове, другие шли со стороны Дун-Хына. А мы оба сумели к тому времени набрать с нашей лодочки и отвезти на Бегниш шестьдесят штук белых досок.
Бедный трудяга Янки провернул в этот день огромную работу, чем бы он ни занимался у себя в Америке, когда там жил. Часто до земли приходилось проделывать большой путь, прежде чем вытащить дюжину досок на сушу; и когда мы добирались до Острова, он сам выволакивал их на твердую землю, без всякого содействия с моей стороны.
У нас дела продвигались хорошо. А что же остальные из нашей деревни? Мы выбрались из дома после ужина за день до этого; подошло время ужинать на следующий день, а мы все еще не вернулись. Что ж им было думать, кроме того что нас уже нет в живых? В то время рядом с домами на Острове было всего несколько нэвогов, потому как все прочие возились на Малых островах с ловушками, а те из них, кого там не было, искали обломки кораблекрушения. А потому у причала не было ни лишнего весла, ни лодки, чтобы отправиться нас искать.
Тем временем оба мы порядком устали, прилив сменился, дерево стало попадаться все реже, а потому мы отправились домой. И поверь мне, что если бы навстречу дул крепкий ветер, мы бы просто не доплыли. После этого только и было разговоров, что про кораблекрушение, все обломки от которого перетаскали двое в маленькой лодочке. И действительно, еще несколько дней спустя мы продолжали привозить доски, обломки и куски дерева. Примерно половину мы продали на Бегнише, зато вторую нам пришлось везти домой, потому что уже нельзя было оставить ни щепки, чтобы их не разворовали.
Когда сезон закончился, ни одна лодка на Острове не выловила больше – что омаров, что дерева, – чем наша маленькая лодочка. В то время бедняку было нетрудно заработать себе на башмаки и плитку табаку, не то что сейчас, когда я пишу эти записки. А обломков кораблекрушения не видали больше со времен «Куэбры»[122] и Великой войны.
Глава девятнадцатая
Смерть моего старшего сына. – Ловля сайды. – Дочь Дали-старшего, которую некогда сватали за меня, умирает на Камне. – Поминки и похороны. – Я строю себе новый дом. – Медные и латунные стержни на острове Иниш-на-Бро. – Двух моих детей уносит корь. – Благородная девушка и мой сын тонут. – Несчастье с самым славным сыном Диармада. Ему так и не стало лучше, пока он не ушел в мир иной.
Еще год после того, как мы собирали доски и, кажется, заработали на них двенадцать фунтов, не говоря уже об омарах, мы прожили, занимаясь той же работой, что и обычно. В начале года дела у нас шли хорошо, но конь – о четырех ногах, да и тот спотыкается.
В пору, когда птенцы подрастали, ребята обычно принимались наблюдать за ними. Мой старший сын и сын Короля решили пойти куда-то и добыть себе молодую чайку. Нередко такая живет в доме вместе с курами – до года и даже дольше.
И вот эти двое пошли к чаячьим гнездам, чтоб принести домой нескольких чаек. Да вот только забрались они в скверное место, и когда мой мальчик пытался изловить чайку, та вдруг выпрыгнула, и он потерял равновесие, упал в море и расшибся, – как говорится, пронеси Господи. Много времени прошло, прежде чем тело утонуло, а после снова всплыло на поверхность, где несколько нэвогов ставили ловушки. Его дедушка, отец его матери, был как раз в том нэвоге, что подобрал тело, и единственная радость нам была оттого, что на нем не было ни увечий, ни ран, хотя мальчик упал с большой высоты. Мне пришлось это пережить и смириться. Для меня было очень важно предать его земле и не отдать морю.
Это было только начало – и уже нехорошее, сохрани нас всех Господи.
Случилось это примерно в 1890 году, когда мальчик едва начал понимать, что можно, а чего нельзя, и исполнять мои поручения. Ну да мертвый живого не прокормит, как говаривали в старину, и нам пришлось взяться за весла и грести дальше.
Год не был ни таким хорошим, ни таким спокойным, как предыдущий. Омаров ночью мы ловили мало – из-за того что погода складывалась неустойчивая и у скал всегда было волнение, что очень плохо для такой рыбалки. В тот год случилось так, что зеленая рыба подошла близко к берегу, и в море ее было полно. Такая рыба называется сайда. Это крепкая крупная рыба, с которой бывает полно хлопот, когда пытаешься перетащить ее через планширь. Чтоб ее поймать, мы вязали особую смертоносную снасть[123] из лесы и больших крючков и насаживали на них куски макрели. Однажды мы вышли на сайду с подобной снастью, и улов был такой огромный, что пришлось уходить с отмели пораньше, потому что лодочка наша переполнилась рыбой, а море – бурное и неспокойное. Когда мы подходили к причалу, многие удивлялись, сколько же рыбы выдержала наша маленькая лодка.
Часть года мы провели за ловом зеленой рыбы, пока не заполнили ею все емкости, какие только нашлись в доме. Всего мы заготовили триста штук. Под Рождество на нее всегда был высокий спрос – конечно, у деревенских жителей, потому что это рыба грубая и дешевая. За свою долю сайды я выручил в Дангян-И-Хуше пятнадцать фунтов. Вместе с тем многие мои родичи поймали таких рыб всего по паре, а у нас в доме их было в избытке.
* * *
Через некоторое время дочь Дали-старшего, пастуха с Иниш-Вик-Ивлина, вернулась домой из Америки. Это была та девушка, которую бродяга Диармад, мой дядя, сватал мне в дни нашей юности. Она провела там всего несколько лет, но здоровье сплоховало у нее, как и у многих других вроде нее. Она не пошла на поправку, когда вернулась; напротив, ей стало хуже, хотя мало где в Ирландии жизнь была здоровее, чем на том острове.
В конце концов она умерла – прямо там, на Камне, прожив всего только год. В то время на острове были рыбаки с Ив-Ра, и, услышав, что она скончалась, каждый стремился приплыть туда, чтобы присутствовать на поминках. Не отыщешь семьи лучше, это были самые щедрые люди в округе, и потому каждый старался обратиться к ним в трудный час. Люди продолжали стекаться туда чуть ли не весь вечер, и нэвоги все прибывали – до десяти часов.
Вот. К ночи там собралась большая толпа, и другая такая же толпа добралась с востока через залив наутро, поскольку день выдался прекрасный, а море тихое и спокойное. Там был скрипач из прихода Морах[124], который примерно в то время жил на Бласкете и приехал на поминки в первый вечер, вместе с нами. Рот у скрипача не закрывался: он все рассказывал разные истории, до самого утра. И даже утром не перестал, а просто, лежа навзничь на траве у дома, продолжал свои рассказы, пока не вынесли тело. Если сейчас он все еще жив, любой гэльский писатель без труда наберет материала на книгу о нем.
День похорон был одним из самых замечательных дней, которые мне вообще выпали, – едва ли не самым теплым. Удивительно было видеть, как все, кто там был, до единого собрались у причала. Гроб установили на лодке из Ив-Ра, в которой сидели три хороших гребца, потому что четверо не смогли бы там разместиться. Когда мы приготовились, лодка развернулась от Камня и пошла через залив на восток.
На носу нэвога из Ив-Ра сидел большой мужчина, краснолицый и очень грузный; жара порядком уморила его, и пот струился с его макушки. Но несмотря на все труды, силы не покинули его, пока он не достиг Большого Бласкета, а потом и Дун-Хына. Время от времени всем казалось, что он сдастся и бросит грести, но он не бросил. Это был один из самых сильных мужских поступков, какой я когда-либо наблюдал, поскольку залив-то огромный.
