Текст книги "Островитянин"

Автор книги: Томас О'Крихинь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Разбойникам отныне

отмщение мое,

и все они с позором

уйдут в небытие.

Это первые строфы, которые поэт сочинил в своей жизни, и для того была веская причина. Потом он придумал и создал множество других, но ни одно стихотворение не впечатлило меня так, как это. Я готов был отдать весь торф, нарезанный за три месяца, за один день, когда поэт вложил мне в уши эту песню.

Глава десятая

Косяк рыбы: майская макрель. – Ведьма на смертном одре. К ней приводят священника. Поминки и похороны. – Молодые женщины, и как я с ними веселился.

Раз поэт не позволил мне доделать огромную работу, какую я замыслил, и мне не удалось нарезать ни единого пласта торфа, я решил заняться этим в другой день. В этот раз не взял с собой никакого обеда, потому что мама сказала, что пришлет мне какую-нибудь девчонку, та принесет немного горячей еды.

Так и вышло. Я вприпрыжку побежал вверх по холму и наткнулся еще на двоих, которым приспела охота заняться тем же. Пока мы шли на гору, один из них случайно оглянулся и увидел косяк рыбы внизу, под нами, прямо около берега.

– Вот черт, – сказал он. – Посмотрите, сколько там кишит рыбы.

Мы бегом ринулись домой, спустили лодку на воду, забросили в нее сети и не знали отдыха, покуда не доплыли до места, где был косяк. А рыба по-прежнему была у поверхности воды, как и раньше, когда мы ее приметили. Забросили мы невод и некоторое время окружали косяк. Лодку наполнили рыбой до краев, а в сетях по-прежнему оставалось достаточно, чтобы заполнить еще одну. Нам надо было послать человека обратно на Остров, чтобы привести еще одну лодку и переправить наш улов на берег. Именно меня выбрали, чтобы я быстро сбегал домой и позвал команду еще с одной лодкой. И когда это говорю, я не просто так хвалю себя, потому что в то время нелегко было найти кого-либо, кто сравнился бы со мной в беге вверх по холму.

Когда я добежал до дома, мужчин там почти что не нашлось: всяк был занят своим делом.

На Бласкете в этот год, кроме одной большой лодки с неводом, все остальные были маленькие. Мне пришлось привести одну из них в порядок, и двое стариков вместе со мной сели в лодку – за команду. Ну, мы справились с этим делом, потому что погода стояла очень хорошая. Доплыв до лодки с сетью, мы нагрузили в маленькую лодку столько рыбы, сколько она смогла забрать. Но все равно сеть не пустела, а вторая лодка была уже полна рыбы. Становилось довольно трудно, потому что у нас уже не хватало людей, чтобы привести еще одну лодку.

Мы придумали такой план: каждый раз отводить заполненную рыбой маленькую лодку домой, выгружать из нее улов, а потом опять возвращаться обратно. Так и сделали. В нее закинули четыре весла, а один человек сел на руль. Вскоре она уже вернулась. Ее снова подвели под невод и заполнили до краев. Потом уже обе лодки отплыли домой, загруженные по планширь. Это была весенняя скумбрия, каждая длиной с твою руку. Старики говорили, что до сих пор еще никогда не видали такой кучи рыбы в одном неводе.

Следом началась настоящая морока: нужно было перемыть и засолить все это, потому что никакого торга свежей рыбы в это время не было, соли имелось совсем немного, а скумбрии в проливе выловили восемь тысяч, и вся рыба необработанная. Мы были порядком измотаны после целого дня подобной ловли и, уж не извольте беспокоиться, спали всю ночь очень хорошо.

С утра пораньше кто-то замолотил в дверь. Моя мать, открыв, очень удивилась. На пороге стоял ведьмин сын, который звал людей привести священника для его матери: она была очень плоха с прошлой полуночи. Мама разбудила меня, когда я еще крепко спал. Я вскочил. В моем случае о том, чтобы не искать ей священника, не могло быть и речи. Я быстро оделся, пока мама грела миску молока, залпом выпил его, заел большим куском хлеба и выбежал из дверей.

До причала я сумел добежать одним из первых, но мужчины постепенно подходили один за другим, пока наконец мы все не собрались. Стояло прекрасное прохладное утро, было еще темно. Мы сразу отправились в путь и без всяких остановок достигли Дун-Хына, сын захворавшей отправился в Балиферитер за священником, а с ним еще один малец.

День уже клонился к закату, а от них по-прежнему не было ни слуху ни духу. Наконец совсем поздно появился священник, но он и слыхом не слыхивал о тех двоих, что искали его все это время. Мы спустили лодку на воду, забрали священника и вышли в море на Бласкет.

Мы находились совсем недалеко от суши, когда вдруг опустился такой туман, что стало трудно даже попасть пальцем себе в глаз. Хотя гребли мы уже довольно долго, по-прежнему не было видно ни земли, ни домов. Мы так долго работали веслами, что начали уставать. Тут уже поняли, что заблудились и нет никакого толку надрываться впустую. Остановились совсем. Священник спросил нас, почему мы бросили грести. Мы сказали ему, что должны были, потому что давно доплыли бы до земли, кабы не сбились с пути. Священник принялся читать из церковной книги, и в эту самую минуту один мужик из команды разглядел скалу или утес, и мы поплыли в ту сторону, но, увы, отклонились от курса на три мили.

В общем, появился какой-то просвет, так что мы сумели достичь гавани, хотя уже вечерело.

Вскоре священник снова присоединился к нам, и когда мы продолжили путь, час был уже поздний. Кто-то из команды глянул вверх – и, представь себе, увидел у пристани двоих парней. У них лилась кровь – пьяные, они то и дело падали и расшибались. Но что было самое важное, один из них как раз и был тот, чья мать лежала при смерти, – сын ведьмы. Так мы добрались до дома и отдыхали в тот день ничуть не больше, чем когда выловили кучу рыбы.

Вот как тает понемногу человеческая жизнь, и большая часть ее проходит без малейшей пользы. Я провел целую неделю, совсем не нарезав торфа, хотя с самого начала решил этим заняться; но, по крайней мере, наловил изрядно рыбы.

Старая ведьма прожила после этого еще несколько дней. А потому появилась другая работа: поехать в город и привезти оттуда все необходимое – для поминок. Обычно члены семьи зовут священника и сами все нужное для поминок привозят. Но с той поры ничто не обходилось без моего участия, потому что сын ее все время торчал у нас в дверях и просил помощи. Ему это было несложно, двери-то наши были рядом, и разделяло их лишь несколько ярдов, а я, разумеется, не отказывал ему ни в чем. Таков был конец седой женщины из дома напротив, и могу заверить: пока она была жива, я никогда не чувствовал себя бедняком, а если и чувствовал, то уж точно не из-за нее.

Мы отправились в путь в большой лодке с неводом, нас было восемь человек, четыре весла – по двое на каждое из трех весел, один человек еще на одном весле, и один на руле. Мы приплыли в Дун-Хын, взяли там лошадь и отправились в дорогу. Трое в повозке – двое с Острова, хозяин лошади, а с ними еще женщина: есть такой старый обычай, чтобы на каждых поминках была женщина. Всю дорогу я не разговаривал – из уважения к сыну покойной – и думал, что лошадь никогда не доберется куда нам надо, но нет, дотянула.

По ведьме справили хорошие поминки – не хуже любых других. Каждому полагалось по пинте темного пива и по рюмке спиртного. День, когда ее хоронили, выдался очень погожим, но их семейное место упокоения было довольно далеко отсюда, у церкви в Фюнтра. В этом приходе имелась таверна, и в обычае у тех, кто хоронил, было выпить за упокой души. Большинство из нас в тот день отправились туда тоже. Те, кто не пошел, собрались домой. Когда мы вернулись, было уже довольно поздно. Прочие остались в Приходе до следующего дня и воротились домой около полудня.

В общем, все, что следовало, мы сделали, но, как говорится, мертвый живого не кормит, и всем нам приходилось решать, чем необходимо заняться срочно. Приближалось время резать торф, а потому всякий, как только был готов, отправлялся в холмы. Моя собственная лопата из болота не вылезала вообще. Мне все равно было, что происходит вокруг, лишь бы нарезать торфа, пока сухая погода не наступила. Вот я и не успокаивался, если черенок лопаты в кулаке не сжимал.

Мне прекрасно работалось бо́льшую часть дня, и я переделал уже изрядно, когда мимо меня прошли молодые женщины с Острова, гнавшие домой коров.

Молодые женщины

Подойдя ко мне, одна из них взялась дергать меня за ухо, вторая – вырывать лопату из рук, а две другие ждали случая опрокинуть меня спиной в болото, чтобы надо мной посмеяться. Если одна не собиралась надо мной потешаться, так другая уж наверняка замышляла. Да и пусть бы – я понимал, что в этот день уже нарезал сколько надо торфа, когда увидал копну волос первой из тех девиц. Как и большинство молодых женщин в те времена, они были порядком диковаты в обхождении. Я немного встревожился из-за них, и они уж точно заставили меня прекратить работу. Ничего удивительного: шесть молодых девок, готовых показать себя, пышущих жаром и силой, что бы они ни ели и ни пили. Но ведь печь хорошо, когда мука есть, вот и с ними было так же. Дородные, крепкие, здоровые и ловкие, как рыба в море, которой все равно, что там на обед, – вот и этим было все равно. Хотя они меня порядком подзадержали, я ничуть не разозлился и не обиделся. Правда. Было бы даже странно, если б оно было иначе. Их захватила страсть молодости, и, разумеется, я тоже был вправе ее ощутить. Уж точно много было молодых людей вроде меня, которые предпочли бы резвиться с такими девицами, чем собрать весь торф в горах. Больше всего я опасался, как бы эти шестеро не собрались вместе, чтобы снять с меня штаны, но никому из них не пришло на ум такое сделать.

Через несколько дней после этого, то есть в день, когда я намеревался закончить работу перед Новым годом, мне, представь себе, попалась на пути та же самая стайка молодых женщин. Они гнали домой коров и опять замышляли свои обычные проделки. И, разумеется, обнаружили меня. Побежали ко мне, швыряя в меня чем попало и отпуская самые разные шутки. Раз я уже закончил резать торф, то сказал себе, что проведу остаток дня, веселясь с ними. Среди этих шестерых не было ни одной, кто не пошел бы со мной с удовольствием, если бы я только подмигнул. Но если я кого и примечал в это время, то среди этих ее точно не было. Я решил не упустить ни одной возможности хорошенько потешиться с ними, чем, собственно, и занялся.

В конце концов нарядные женские тряпки истрепались так, что вряд ли уже хоть чего-нибудь стоили, и, как ни устал, я теперь совершенно взбодрился, потому что эти шестеро бросались друг на друга, опрокидывались задом кверху и сразу же вскакивали, и очень часто при этом становились видны такие части их тела, которые солнце никогда еще не освещало прежде.

Долго я помнил тот вечер – и помню его до сих пор. Мудрец сказал: «Женщины – это такая материя, рядом с которой мужчине лучше не находиться». Со мной все было именно так, потому что с тех самых пор они отвлекали меня от любых моих занятий.

Глава одиннадцатая

Я задумываю новый клохан. – Мой славный щенок потерялся. Отец вынимает его из дыры. – Добыча тюленей. – Дядя Диармад едва не тонет. Я спасаю его.

Я нарезал весь торф, сколько нужно, и был вполне доволен, но с ним предстояло сделать еще многое, когда установилась сухая погода и он высох. Вот я и решил провести еще один день за тем, чтобы соорудить хороший клохан^[74], куда мне нужно было всего лишь сбросить торф, как только он просохнет, иначе я задержался бы еще на один день. День стоял сухой, с порывистым резким ветром, вполне подходящий, чтобы всем этим заняться, и, собравшись с силами, я отправился на холм. Дойдя до вершины, я разделся до рубашки, потому что место, где я собирался работать, давало достаточно укрытия. Я начал работать в старой печи для обжига, которую не трогали уже сорок или шестьдесят лет, стал ее расчищать и сооружать из камней новый клохан. Проведя там уже прилично времени, я взял к себе щенка. Я ничего не заметил, покуда он не проскользнул у меня между ног и не кинулся вперед, в дыру под каменной плитой. И так далеко он успел забраться, что мне его совсем уже не было видно.

(До этого я уже упоминал о молодых женщинах и о том, как я всегда боялся, что из-за них не смогу доделать свою работу. И я был прав, потому что, когда увидел, как они сбились вместе, мне не пришло в голову ничего лучшего, чем подозвать одну из них к себе, будто тогда у меня на это была куча времени.)

Так вот, от меня убежал мой замечательный щенок, а он был действительно очень славный. Мало того, у него было приятное и громкое имя. Мы перебрали имена всех ирландских фениев, чтобы найти для него подходящее, и решили назвать его Оскаром. Мне пришлось отложить всю дневную работу из-за этого щенка, происшествие отвлекло меня от любых планов и той работы, которую я непременно должен был сделать. Я пригнулся и стал высматривать его под камнем, и около дюйма его хвоста мне было видно. Я принялся звать его, но это ни к чему не привело, и я понял, что он застрял.

Вот же незадача. Нового хранилища для торфа я не сделал, у меня пропал щенок – и к тому же я боялся, что на меня рассердится отец, потому что это он принес Оскара из Дангян-И-Хуше, протащив его на спине в корзинке все восемь миль пути.

В кармане у меня нашелся большой крюк и хороший шнур, который я привязал к черенку лопаты. Я протолкнул его в дыру как можно глубже. Щенка удалось зацепить крюком где-то за его зад. Я потянул его к себе, и он легко выскочил обратно с крольчонком в зубах. Крольчонок был мертвый, щенок уже отъел у него переднюю лапу. Когда я вытащил лапу у него из пасти, Оскар одним прыжком скрылся в той же самой дыре, и снова его совсем нельзя было разглядеть, я поэтому был не очень доволен собой.

Когда пришел домой, настроение у меня было не слишком радостное. Взял крольчонка, подвесить. Еда, разумеется, была уже готова, и я пошел к столу.

– Должно быть, – сказала мама, – это щенок поймал тебе кролика.

– Да, – сказал я. – А теперь он за это поплатился.

– Это как же? – спросила она. – Он что же, упал со скалы?

– Да не то чтобы. Но он теперь в дыре под камнем.

И я рассказал ей обо всем с самого начала: и про то, как я достал щенка крюком, и про то, как он тут же рванул обратно под камень, туда, где он и останется навеки.

– Не беспокойся, – сказала она мне.

Пока я все это рассказывал, отец не произнес ни звука. Я подумал, что он готовится меня отпотчевать и вот-вот я услышу его замечания и ругань. Я предположил, будто он понял все так, что щенок убежал из-за моей беспечности.

Но часто все бывает не так, как полагают. Вот оно и вышло между нами с отцом. Потому что когда он наконец заговорил, речь его была вполне разумна.

– Скорее всего, – сказал он, – Оскар не вылезет обратно из этой дыры, пока не поймает там еще одного кролика, а может быть, двух или даже трех.

Вряд ли дети в семье рады слышать что-то больше, чем слово добрых отца или матери. Так оно и мне. Конечно, я был расстроен, когда покидал холм, но чувствовал себя еще хуже оттого, что предстояло иметь дело с отцом и матерью. А они же успокоили меня, и все шло своим чередом до следующего дня.

На следующее утро я совсем не спал, потому что в голове у меня все время крутились мысли о щенке. Из-за этого я встал уже на рассвете, проглотил кусок-другой и выпил кружку молока. Мама заметила меня и спросила, куда это я собираюсь так рано, если впереди еще такой долгий день.

– А отца ты не видел? – спросила она.

– Не видел, – ответил я.

– О, он уже давно встал с постели. Наверно, отправился на холм, – сказала она.

Это было очень похоже на правду, и, едва собравшись, я отправился следом. Бежал без остановки, покуда не достиг делянки, где осталась моя работа. Первым я увидел Оскара. Он подбежал ко мне, и можно было подумать, будто мы не виделись полгода. Потом у плиты я заметил отца, он только что освободил Оскара. При нем было пять матерых здоровенных кроликов, которых он вытащил из дыры вместе со щенком.

Мой отец оказался намного ловчее меня, потому что выкопал небольшую яму у подножия камня, там, где, как он полагал, было дно кроличьей норы. И когда он просунул туда руку, нащупал кролика, потом двух – и так до тех пор, пока не обнаружил пятерых лучших кроликов из всех, что когда-либо вытаскивали из одной норы. Когда ноша показалась ему достаточной, он закинул их себе за спину. А я пошел устраивать новый клохан для торфа.

Я думал, мне удастся передохнуть, когда весь торф был порезан, а хранилище для него было готово, и оставалось только положить в него торф, когда тот просохнет. Но вышло все совсем не так, сынок.

Мой отец всегда вставал очень рано – и в молодости, и потом. И часто он говорил, что для того, кто валяется в кровати, когда солнце на небе уже светит, это ничем хорошим не кончится, а еще говорил, что это вредно для здоровья.

Ну так вот, что бы он там ни говорил, я решил в это утро поспать подольше, пока не найдется другое дело. Вскоре я услышал, что у очага говорит какой-то мужчина и спрашивает, проснулся ли Томас. Мама сказала, что нет.

– А что? – спросила она.

– Лодка выходит на лов тюленей, – сказал он.

Это говорил мой дядя, один из братьев моей матери. Сначала я подумал, что это отец, но нет, потому что он к тому времени ушел на пляж. Я сразу вскочил, перекусил немного, сунул кусок с собой в карман и отправился к лодке. Все мужчины уже собрались до меня и готовили снаряжение для лова тюленей: веревки, чтобы вытаскивать тюленей из пещеры, когда их забьют; большие крепкие палки с толстым концом – такие были необходимы, чтобы бить их. Вскоре мы вышли из гавани. Была еще одна лодка с любителями встать пораньше, но те направились на Малые Бласкеты. Они достигли острова Иниш-Вик-Ивлин – места, известного тюленьими пещерами, которых на острове было в изобилии. Надо только, чтобы погода была тихая, а отлив мягкий.

И вот мы взяли четыре крепких гладких белых весла с широкими лопастями, какие в старину часто служили службу фениям, героям древности, и не ослабляли натиска, и не замедляли хода, покуда не достигли входа в пещеру, куда и держали путь.

Эта пещера находилась на западной оконечности большого острова. Очень опасная была пещера: вокруг нее всегда бурлила зыбь, плыть к ней довольно долго и по большей части окольным путем, потому что через узкий вход в пещеру мог пройти только тюлень.

Когда лодка остановилась у входа в пещеру, зыбь давала сильный обратный поток. Иногда вход совсем скрывало водой, и было совершенно ясно, что тот, кто отправится в пещеру, может остаться в ней навсегда. Эта мысль почти лишила всех нас дара речи. Из молодых мужчин в лодке были только я и еще один парень. Такие, как мы, еще не были достаточно обучены морскому ремеслу, то ли дело взрослые мужчины в расцвете лет. Ирландцы в седую старину были, должно быть, крепки духом.

И вот заговорил капитан лодки и сказал:

– Подумайте, что привело нас сюда. Есть ли кто-нибудь, кто зайдет в пещеру добровольно?

Мой дядя отозвался:

– Я зайду, – сказал он. – Если кто-нибудь еще пойдет со мной.

Ему ответил еще один человек в лодке:

– Я пойду с тобой.

Этому человеку был очень нужен кусок тюленьего мяса, потому что он и его семья голодали чуть ли не всю жизнь. У него было много родни, но никто из них ему не помогал.

И вот эти двое собрались. У входа в пещеру имелся небольшой каменный выступ, который вода покрывала и сверху, и снизу. Двоим нужно было пройти по этому выступу так, чтобы помочь двум другим зайти внутрь. Один из них хорошо умел плавать, но то был не мой дядя. Первым пошел пловец, держа в зубах конец веревки. Подмышкой у него была смертоносная дубинка, свеча и спички в кепке, а кепка – на голове. В том, чтобы входить в пещеру без света, не было ничего хорошего, раз уж он собрался пролезть далеко. За ним последовал мой дядя. На теле у него была закреплена другая веревка; одной рукой он держался за веревку пловца. Один конец веревки завязали внутри пещеры, а другой – на выступе, чтоб всегда была наготове.

Я и второй молодой парень с лодки стояли снаружи на выступе, чтобы принимать тюленей от тех двоих, что внутри. Те, в пещере, зажгли свет и, зайдя поглубже, обнаружили лежбище тюленей – больших и маленьких, самцов и самок. Самок называли коровами, а самцов – быками. Бывают среди них и такие, которых невозможно поймать ни так ни сяк. Подобное часто случалось.

Двое внутри приготовились совершить геройский поступок. У обоих имелось по деревянной дубинке. Ими они с шумом изо всех сил били по голове всякого тюленя. Так необходимо было делать, потому что если тюлень молчал, он мог легко ускользнуть. На камне горела свеча, и на каждом из мужчин оставалась фланелевая рубашка, в которой он плыл по морю.

Ну вот. Когда они закончили это побоище и всех тюленей прикончили, перед ними встало еще одно препятствие: многие тюлени были очень тяжелые, сама пещера – очень тесная; большие валуны отделяли их от воды, а проход – очень узкий и длинный. Но нет предела человеческим возможностям, когда того требует необходимость, и двое доказали это, вытаскивая тюленьи туши из такого неудобного места. Они выпихнули восемь тюленей, всех до единого, к воде, и когда закончили, приливная волна залила пещеру, и нам двоим на выступе пришлось изо всех сил вцепиться в стену. Сначала, как только наступило затишье, мужик изнутри рявкнул, чтоб тащили веревку наружу. Мы думали, что к веревке привязан один из них, но не тут-то было: к ней были привязаны четыре больших тюленя.

Пришлось протягивать конец веревки к лодке и обратно в пещеру. Этот конец следовало привязать к веревке с тюленями, которая до сих пор вела внутрь, и тот парень, что был со мной на выступе, громко крикнул им побыстрее принимать веревку, с чем они вмиг управились. Не теряя времени, человек внутри закричал, чтоб вытягивали веревку обратно. А волна все это время бушевала. Когда мы потянули веревку к себе, показались четыре других тюленя, а мы-то думали, что на том конце будет кто-то из двоих охотников. Мы должны были еще раз проделать то же самое: передать конец на лодку, а потом обратно в пещеру. Так все и получилось. Потом предупредили тех брать веревку и не мешкать. Нам приходилось часто покидать уступ, потому что пещеру заливало все больше.

И вот сперва с веревкой выбрался пловец, оставив другого в пещере держать ее. Выход из пещеры занял у пловца порядочно времени, он никак не мог дотянуться до уступа из-за сильной волны; в конце концов добрался туда, и фланелевая рубашка на нем была изодрана в клочья. Мой бедный дядя, который не умел плавать, отправился с последней веревкой. Когда он потянулся к уступу, веревка лопнула. Я спрыгнул с уступа прямо в пещеру, поймал конец оборванной веревки и вытащил своего дядю наружу живым и невредимым. Да, умел я плавать в то время!

Наша большая лодка осела по самый планширь: четыре самки, два самца и два молодых тюленя. Каждому в лодке причиталась доля тюленьего мяса, по полной бочке на человека. Во времена, когда это случилось, бочка тюленины была не хуже бочки свинины.

Тюленья шкура ушла за восемь фунтов, то есть по фунту за штуку. Сейчас люди воротят морду от тюленьего мяса, а ведь некогда тюлений жир вытапливали на масло для освещения, потому что в них такого масла сколько угодно. Мало того, подари ты тюленью шкуру благородному человеку, он такое подношение принял бы с крайней неохотой. Много времени прошло с тех пор, как кто бы то ни было вообще употреблял в пищу тюленя, разве что бросал его собакам. А в той жизни для нас тюлени были хорошим подспорьем, чтобы прожить – и шкуры их, и мясо. За тюленью шкуру в те годы можно было получить пакет муки, а если у тебя в доме было тюленье мясо, ты мог бы легко обменять его по весу на свинину где угодно.

Никто не знает, какая еда для него хороша. Люди, которые употребляли всякую такую пищу, были вдвое здоровее тех, кто живет теперь. Деревенские бедняки говорили, что если бы у них была такая еда, как у жителей Дангян-И-Хуше, жизнь у них была бы как у птиц небесных. А дело-то в том, что те, у кого еда была хорошая, уже давно в могиле, а вот те, кто голодал, все еще живы и здравствуют.

Глава двенадцатая

Семья Дали с острова Иниш-Вик-Ивлин. – Девушка, с которой мы подначивали друг друга. – Мы везем свиней на ярмарку. – Иностранные подтяжки. – Песни и выпивка в большом городе. «Колдовская, неземная музыка». – «Это лучший день в нашей жизни». – Два дня и две ночи на Камне. – Я прощаюсь с самыми веселыми деньками в своей жизни.

Один год – кажется, примерно 1878-й – выдался особенно богатым на картошку, рыбу и топливо. В такой год бедному человеку бывает легче завершить какую-нибудь важную работу. Обычно в подобный год обсуждают много интересных новостей. Под Рождество того года в каждом доме на Острове забили по жирной овце. Также в изобилии было кроликов и мяса из города.

Не думаю, что где-нибудь еще в сельской местности было в то время столько мяса, сколько на Острове. Кроме того, водились и бутылки виски: какие-то из них – подарки, а какие-то куплены. Я помню времена, когда на Острове стояла всего одна печь для готовки, которую топили семь дней в неделю, не позволяя огню погаснуть.

У островитян бытовал обычай в рождественский вечер ходить из дома в дом, пока не кончалась выпивка. Под конец вечера всяк был готов отправляться на мессу, если только в состоянии спустить лодку на воду. Часто им приходилось бороться с волнами и штормом, но Бог всегда их уберегал. Ни одна бутылка в Дун-Хыне не опустошалась без того, чтобы островитяне об этом не знали или даже не участвовали. По дороге домой многие из них бывали и в легком подпитии, и даже крепко пьяные. Думаю, сейчас люди не такие стойкие, как тогда.

В то время на Иниш-Вик-Ивлин жил пастух. Звали его Морис О’Дали, и жизнь у него была хорошая – то есть это после того, как подросли дети. Прежде она была исключительно скверная. Потом появился большой спрос на рыб, которых называли омарами (это такие рыбы в панцирях), особенный спрос на них был в Англии. Дети пастуха тем временем выросли и обзавелись своей лодкой.

Тогда я и сам часто бывал на западе, на этом острове, поскольку в той стороне мы все время искали рыбу. И если рыбы попадалось недостаточно, чтоб было что везти домой, мы вытаскивали лодку на пляж, потому что как раз так нам и советовала делать пожилая пара из дома на острове. Люди говорили, что это была лучшая пара из всех, что когда-либо жили на Камне. У них все складывалось как надо, и неспроста: они вырастили пятерых сыновей и пятерых дочерей, и это были лучшие дети из всех, что рождались у одной пары за многие поколения.

Кроме меня, молодых ребят на лодке не было. Из-за этого мы с местной молодежью весело болтали друг с другом, и совсем скоро я и одна девица стали отлично проводить время вместе. Она была славная, замечательная девушка, в то время – одна из лучших певиц в округе. В тот сезон нас часто приглашали на остров, жизнь у всех текла прекрасно. Год у нас складывался очень хорошо, вплоть до самого Рождества.

У хозяина на Иниш-Вик-Ивлине водились две превосходные свиньи, и раз хозяева всегда были к нам так добры, мы обещали им, что заедем за свиньями на следующей неделе. Ярмарок в то время не устраивали кроме как по субботам.

Так вот, настал день, когда семья Дали решила перевезти свиней. Лишь только наступило утро, ко мне явился мой дядя, тот самый, которого я спас от смертельной опасности в тюленьей пещере, когда оборвалась веревка. (В то время ни за кого другого на свете я не стал бы рисковать жизнью, за исключением, пожалуй, только моего отца, хотя у него было двое других братьев и они, конечно, тоже приходились мне дядьями.)

Когда дядя заглянул к нам в то утро, я спросил:

– Ну что, есть у тебя на сегодня какие-нибудь планы?

– Есть, парень. Сегодня у нас хороший день, поедем за свиньями, – сказал он. – И уж тебе-то, наверно, не лень будет туда съездить, не то что кому-нибудь другому.

– Вот еще, с чего это? – сказала мама, прерывая его.

– Господи, да если б ты только знала, ты бы уже об этом пожалела. Что, разве не из-за него все девушки на Камне разума лишились? А они там вон какие красивые. И сдается мне, одна тебе самому по нраву. Выходи давай, бегом, – добавил он мне.

Я едва оделся и даже еще не успел поесть, а дядя уже вышел из дверей. Я выскочил за ним и втащил его обратно. Мне было известно, что живот у бедняги пустовал с самого утра, потому что семья не оказывала ему никакой помощи, и жизнь у него была совсем неважная. Каждому из нас поставили по деревянной двухпинтовой кружке парного молока, дали по краюшке хлеба, по тарелке рыбы, и мы принялись сосредоточенно жевать. Внезапно дядя вскочил и сказал так:

– Дьявол меня побери, если я не проживу полных три дня на всем, что сейчас у меня в желудке. Все, выходи, не задерживайся, – сказал он и выскочил на улицу.

Я поспешил за ним. Вскоре нас нагнала остальная команда. Мы спустили лодку на воду, и, клянусь, ни одна еще не шла так гладко, как эта, на каменный остров. Там можно было неплохо прожить, потому что на тех камнях многое встречалось в изобилии: кролики, дохлые овцы, птицы, самые разные диковинные вещи. Там держали четырех молочных коров, которые давали недостаточно масла на продажу, но вдоволь для пропитания жителей. Летом туда собирались лодки отовсюду, а свежее молоко там мешали с простоквашей^[75].

Лодка шла без остановок до самого причала. Для ноября день выдался очень погожий. Мы зашли в дом, где были тепло и вкусная еда. Нас приняли по-королевски, с едой, напитками и всем, чего только можно было пожелать. У очага сидели четыре молодые девушки, и девиц, прелестнее этих четырех сестер, наверно, не было во всей Ирландии. Статные, ладные, белокожие, в локонах медовых и золотых. Проводя время в их обществе, ты бы вряд ли заметил, как день сменяется ночью.

Мы поели, и одна из них, та, с которой мы вечно подначивали друг друга, вышла за дверь и, выходя, движением руки поманила меня за собой. Недолго думая, я последовал за ней и нашел ее недалеко от дома.

На острове держали охотничьих собак, которых всегда брали для охоты на кроликов. Мы ушли чуть подальше от дома; девушка склонилась над плоским камнем и вытащила из-под него двух кроликов. Кролики были впечатляющие, без всяких шуток. Она выбрала двух лучших из дюжины кроликов, пойманных накануне.

– Вот, – сказала она, – передай их своей матери. А когда вернемся обратно в дом, скажи, что это собаки для тебя их унюхали.

– Хорошая мысль.

Хотя мы и так относились друг другу неплохо, после того как она отважилась на такой поступок, мое расположение к ней стало еще больше. В голове у меня промелькнуло, что вот передам я своей старенькой матери этих кроликов, и у нее тоже будет об этой девушке хорошее мнение.