Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
К. В. ф[он] Зюдов – О’Сорха (Швеция)[140]
Этот благородный человек приезжал к нам несколько раз. Однажды в воскресенье он был у меня и читал сказ «Финн и Лоркан»[141] с лучшим выговором и произношением, чем у многих других в стране Ирландии. Не обошлось без того, что он пригласил меня приехать к нему на праздники когда-нибудь в будущем. Во время последней встречи он сказал мне, что хотел бы сам обучать ирландскому языку, когда вернется домой.
Джордж Мак Томас[142]
Из Королевского колледжа в Кембридже, Англия. Он побывал у нас три раза в течение трех лет подряд, и ему все еще мало.
Томас О’Рахилли[143] частенько бывал у нас каждый год на каникулах – тот самый, кто прислал мне большинство моих книг, и мне это очень-очень нравится. Шон О’Кылянь из Дун-Кормака провел со мной три года. Ему не нужны ни должность, ни работа в конторе, зато ему хочется лучше понимать язык своих предков. По моему мнению, нелегко будет найти человека, который превзойдет его в языке. Тайг О’Келли, Патрик О’Брэнань – да я и половины их всех не упомню; Шон О’Кисань и т. д.
Общение с ними не составило мне большого труда. У меня не было особых денежных затруднений с первого же дня, как я увидел Марстрандера, и до сего дня, слава Богу. Пусть никто из них не знает ни нужды, ни болезней.
Отец Мак Клунь[144]
Этот священник провел со мной три года в первый раз, когда он приехал. Он каждый день читал для нас мессу. Затем он возвратился, и я провел с ним месяц. Мы помогали друг другу вносить исправления в «Золотые звездочки». Просиживали по целых восемь часов каждый день, дважды в день: четыре часа с утра и четыре – после обеда, месяц напролет. Этот месяц больше всего отвлек меня от работы и на земле, и на море. Кроме того, я пришел в особую ярость, когда обнаружил, что тот, вместе с кем я так тяжко и долго трудился, даже не упомянул, что кто-то подобный вообще ему помогал. Возможно, это не показалось бы мне столь скверным, поступи так любой другой ученый – здесь или там, – но только не церковный человек. Однако если бы не было кривых путей, чтоб попасть на небеса, а лишь прямая дорога, нам было бы слишком просто! Нескоро заполнится праведниками рай, и конец света настанет нескоро, что бы там люди ни думали. Да не позволит Бог пресечься роду людскому, будь пути его прямыми или окольными!
* * *
Один из моих сыновей пробыл в Америке двенадцать лет. Воротился домой – он сам, его жена и двое детей. Они плыли на пароходе вместе с архиепископом Манногом, когда судно захватили в плен в заливе Корка. Сын провел со мной всего полгода, а затем вновь покинул меня. Когда они приехали, не было ничего – ни охоты, ни рыбалки, и они тратили те небольшие деньги, которые привезли с собой. Сын сказал мне, что, если жизнь пойдет так и дальше, он израсходует все, что привез, до последнего пенса, и тогда ему будет некуда деваться. Я не возражал ему, а сказал, что, наверно, он прав.
Мой брат, старый пенсионер, покинул меня, как раз когда они уехали домой. Его приняли в дом в Дун-Хыне, сейчас он по-прежнему там, и ему восемьдесят лет. Еще один мой сын живет со мной, и ему приходится следить за домом, потому что от меня сейчас толку немного, кроме разговоров. У нас нет ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни ягненка, ни маленького нэвога, ни большой лодки. Только немного картошки и очаг.
Двадцать семь лет я занят этим языком, около двадцати, должно быть, пишу на нем, как уже упоминал, – с тех пор, как скандинав приехал ко мне в гости семнадцать лет назад. Кое-что нам то и дело поступает с разными людьми, и мы не испытываем особенной нужды.
Я слышу многих болтунов, которые заявляют, будто в моем родном языке нет ничего хорошего для жизни, но я такого не говорю. А скажу я вот что: если б не мой родной язык, я бы зависел от подаяния.
Последняя моя ученица – благородная девушка из Франции[145], и мы вместе прошли с ней «Золотые звездочки».
Давным-давно сказитель говорил, завершив рассказ: «Вот моя история, и если в ней есть ложь – пусть будет». Так вот вам моя история, и в ней нет ни капли лжи, одна только чистая правда. Я бы хотел, чтобы эта книга была в распоряжении каждого студента в Ирландии и за границей еще при моей жизни, как и моя другая книга, «Сказания Западного острова», которая скоро будет издана в большом городе Лондоне. Две эти книги не связаны друг с другом, хотя в них много сведений, полученных у одного и того же человека. Эта книга – обо мне самом, а в другой содержится упоминание обо всех событиях, больших и маленьких, что произошли на Бласкете, и о каких я когда-либо слышал.
Всякому, кто возьмет эту мою книгу в руки, сколько бы он за нее ни заплатил, да воздаст Бог семикратно здоровьем и благополучием! И да укажет Он всем нам путь в Царствие Небесное!
Конец. Марта 3, 1926
Томас О’Крихинь
Большой Бласкет
Глава двадцать четвертая
С Бласкета, сентября 27, 1928. – Вот я и докатился до конца моей истории. – Взгляд назад, на жизнь и прожитое. – Мы простые бедные люди. – Это скала посреди Большого моря. – Добросердечие и веселье покидают этот мир. – Теперь я стар. – Я помню себя у груди своей матери.
С Бласкета
С[ентября] 27, 1928
Во имя Бога
* * *
Вот я и докатился до конца моей истории. В ней нет ничего, кроме истины. Мне нет нужды ничего выдумывать, поскольку времени прошло немало и многое до сих пор у меня в голове, как многое бывает собрано в голове пожилого человека, на случай если кто-нибудь захочет его об этом спросить.
Вместе с тем я по большей части записал то, что было мне интересно. Я наблюдал за тем, что увлекало меня сильнее всего, с самого начала, с тех пор как первые образы запечатлелись в моей памяти.
Кроме себя я вовлек в повествование и других: эта работа не была бы сделана как следует, если б не была сделана полностью. К героям моим у меня не было ненависти, ибо всю свою жизнь я провел среди них, и мы друг с другом не рассорились. Я по-прежнему не знаю, какого цвета изнутри здание суда в Дангян-И-Хуше. Я также не помню, чтобы кто-либо с кем бы то ни было судился по закону, за исключением единственного случая: моя сестра привлекла к суду брата своего мужа и еще одного человека.
Она вышла замуж в этой деревне, но ее муж прожил после этого всего несколько лет. Они обитали в старом доме, а брат мужа жил в своем доме на Большой земле. Покойный муж оставил все сироте и его матери. Затем вдова покинула семью мужа и отдала ребенка нам. Моя мама вырастила его как полагается.
Тем временем мать сиротки уехала в Америку и провела там четыре года; брат ее мужа, когда она уехала, вернулся в старый дом ожесточенным. Возвратившись из Америки, моя сестра стала искать справедливости для мальчика, но поиски принесли ей мало пользы. Ее деверь присвоил себе все права и обобрал племянника до нитки. Она привлекла его к суду и быстро взыскала с него все, чего требовала. Это был единственный судебный процесс на Острове, о котором я знаю, со времен дела о бурой овце в Трали. Только того дела сам я не помню, разве что в общих чертах, потому как оно до сих пор на устах у людей и будет всегда, ибо долго стирается память о злых делах.
Мы простые бедные люди, которые ведут счет своей жизни день за днем. Я думаю также, что мы никогда не были скупыми и алчными. Мы были обучены своему ремеслу и довольны тем путем, которым назначил нам идти Господь, благословенный вовеки: все делать без лености и вспахивать море – часто не зная дороги вперед, но надеясь на Бога. У нас есть разница в убеждениях, у всех нас – свои собственные достоинства и мелкие недостатки. Я не скрывал ни достойных черт, ни мелких недостатков, что были нам свойственны, но также не скрывал я и никаких невзгод и лишений из тех, что выпали на нашу долю, потому что не было у нас иного пути, кроме как пройти через них.
Этот Остров – скала посреди Большого моря, и очень часто пенящиеся воды обрушиваются силою ветра так, что ты в состоянии высунуть голову не больше, чем кролик, сидящий у себя норе, когда снаружи бушует море и хлещет ливень.
Нередко мы выходили в море ранним утром, как только выдавался погожий день. Мы должны были заниматься этим, поскольку рыбная ловля была основным источником нашего существования. Но под вечер люди на Острове часто сетовали и беспокоились, если ясный день оборачивался ненастьем. Нет способа описать все несчастья, сопровождавшие такой лов рыбы. Думаю, это худшее из всех занятий, за которые я когда-либо брался. Очень часто море вздымалось прямо над нами, так что мы не видели ни земли, ни берегов. Длинными, бескрайними холодными ночами мы сражались с морем, нередко без всякого оснащения, уповая лишь на помощь Божию. Редко в наши сети приходил желанный улов, но нам случалось обрезать их и отдавать на волю волн и рыбу, и саму сеть, а ведь она была так дорого куплена. В другие ночи после тяжелого труда на лове наши нэвоги были полны, а мы по-прежнему находились в открытом море, не в силах доплыть до гавани и достичь земли. Прилив вздымался, затопляя все до зеленой травы. Внезапный шторм обрушивался на отмели и сносил в море посевы и плодородные земли. Приходилось ставить паруса и уходить от непогоды: кому-то из нас – в Изогнутую гавань, кому-то – в гавань Фюнтра, а прочим – в Дангян-И-Хуше. Потом мы снова возвращались домой, против ветра, – только затем, чтобы опять выйти наудачу следующим утром.
Вот почему нас нельзя сравнивать с жителями больших городов, владеющими гладкими сочными лугами. У нас есть свои недостатки, и если мы и признбем их, то скорее когда выпьем капельку в общей компании. Выпивка действует на нас более, чем на всех прочих, поскольку мы постоянно утомлены и истощены нашей жизнью, словно лошадь, которой нет ни минуты покоя и роздыха.
Жизнь в то время бывала к нам добра. У кого-нибудь из нас всегда находился шиллинг, еда была обильна, вещи дешевы – и выпивка тоже. Но не сама выпивка пробуждала нашу жадность к ней, а желание пережить веселую ночь вместо всех тягот, что мы пережили до этого. Капля повышала нам настроение, и мы снова и снова проводили день и ночь в обществе друг друга – всякий раз, как представлялась возможность. Все это ушло, добросердечие и шумное веселье покидают этот мир. Затем мы собирались домой и вели себя любезно и достойно после всех буйств, словно дети одной матери, никакого вреда и ущерба не причиняя друг другу.
Я написал в подробностях о многих событиях, что происходили с нами, желая, чтобы где-то осталось воспоминание о них. Я постарался описать характер людей, что окружали меня, чтобы и о них осталось свидетельство после нас.
Потому что подобных нам не будет уже никогда.
Теперь я стар. Возможно, за время моего существования, вплоть до сего дня, происходило со мной и многое другое. Если бы только вспомнить.
Люди приходили в этот мир, пока я жил, и ушли. Осталось всего пятеро тех, кто старше меня на этом Острове. Все они получают минимальную пенсию, а мне осталось всего несколько месяцев до того же срока. Срока, которого я не выбирал. По-моему, он пугает смертью, хотя есть множество людей, какие предпочти бы быть старыми, но с пенсией, чем молодыми при ее отсутствии. Это люди жадные и напуганные.
Я помню себя у груди своей матери. Она носила меня на холм в корзине, в которой таскала торф. А когда корзина была полна торфом, я возвращался у нее на руках. Я также помню, как был мальчиком, молодым мужчиной в расцвете своих сил и достоинств. За время моей жизни до сей поры приходили голод и изобилие, упадок и процветание. Они могут научить многому того, кто замечает их.
Однажды Бласкет останется без единого из тех, кто упомянут мною в этой книге. И без единого, кто будет помнить о нас. Я благодарен Богу, что он дал мне возможность вынести в жизни все, что я увидел и испытал, – не понапрасну: когда я уйду, люди будут знать, какая жизнь была в мое время.
И пусть меж соседями – теми, что жили в те годы, и теми, что живы до сих пор, – пускай между мною и всеми ними не останется ни одного горького слова.
И вот еще что: нет на свете страны, местности или народа, где человек не умел бы сделать что-то лучше других. С тех пор как зажгли первый очаг на этом Острове, никто не описал, какая жизнь была тогда. И пусть награда причитается тому, кто это сделал. Эта книга расскажет о том, как островитяне жили в старые времена. Моя мать резала торф, а я у нее ходил в школу до восемнадцати лет[146]. Надеюсь, что Бог вознаградит ее и моего отца в Царствии Небесном и что все мы – и я, и каждый, кто читает эту книгу, – встретимся там, на райском Острове.
КОНЕЦ
Возможно, теперь не осталось ни хвостика, и добавить больше нечего. Если попадутся слова, которые тебе не понравятся, просто не обращай на них внимания.
Томас О’Крихинь Большой Бласкет
Приложения
Приложение 1
Дома, которые у нас были прежде: их строительство и убранство. – Куры под крышей дома. Цыплята, падавшие на стол. – Самые важные предводители Острова. – Приборы для освещения и еда, которой мы питались.
Нелишне, быть может, привести здесь краткое описание того, как мы устраивали жизнь во времена моей молодости. В особенности потому, что жизнь, какой она была тогда, ушла безвозвратно, и воспоминаний о ней сейчас не осталось ни у кого, кроме разве что немногих стариков. Что касается домов, в которых мы жили, когда я был молод, и еще долгое время после этого, то они не походили ни на какие другие. Некоторые смотрелись наряднее прочих, но остальные были совсем никудышные. В некоторых было всего десять футов длины и восемь ширины, а в других – и по пятнадцать, и по двадцать. Желая разделить дом, в нем посередине ставили шкаф, который одной стороной прилегал к стене, а с другой с ним соприкасалась перегородка. Возле него – две кровати для людей. Под одну водворяли двух свиней, а под второй хранилась картошка. Между этими двумя кроватями, напротив торцевой стены, размещали большой сундук. По ту сторону перегородки, на половине кухни, весь день или часть дня находились жильцы – наверно, человек десять. Рядом с перегородкой был курятник, в нем куры, а неподалеку от них наседка в старом горшке. По ночам там же располагались: корова или две, один-два теленка, осел и пара собак, которые сидели привязанными к стене или сновали по всему дому.
В доме, где жила большая семья, по углам ставили еще две кровати с деревянной рамой или стелили постель на полу.
На такой вот кровати, рядом с очагом, спали пожилые люди. У них всегда водилась короткая глиняная трубка или даже две, и если живы были оба старика, то оба они и курили. Добрый огонь от горевшего в очаге торфа пылал у них до утра. Каждый раз, просыпаясь, они клали в очаг соломенный жгутик, прикуривали и выпускали дым из трубки. Если рядом с дедом была бабушка, он протягивал жгутик и разжигал ей трубку. После этого дым от двух трубок поднимался к дымоходу, и кровать обоих становилась похожа на пароход, идущий на всех парах.
Случалось, одна-две собаки ложились у ножек кровати. Корова или коровы стояли перед ними головами к стене. Нередко по кухне бродили один или два теленка, протягивая морды к очагу. Осла обыкновенно привязывали по другую сторону дома, напротив коров, а кошка и с нею иногда по нескольку котят располагалась у каминной плиты. Все прочее, что было в доме, на ночь размещали под рамой кровати. Такая кровать возвышалась над землей на несколько футов, и раму ее делали из железа и дерева.
Развалины дома Томаса, 2015.
Восстановленный дом Томаса, 2017
Схема внутреннего устройства нового дома Томаса. Общее жилое пространство: 59 кв. м. Высота потолков: около 2,3 м. Пристройка: около 7 кв. м. Все размеры – внутренние, приводятся не в масштабе.
Некоторые дома совсем не разделяли на комнаты, и тогда кровать с высокой рамой находилась в одном углу, а низкая кровать – в другом. Шкаф ставили вдоль длинной стены или в торце. Свиней, когда они у нас водились, загоняли под высокую кровать. В каждом доме были две-три бочки рыбы, и еще среди прочих животных ты наверняка бы увидел пару ручных ягнят, которые тоже бегали по дому.
Дома обыкновенно строили из камней на глиняном растворе. Многие не отличались красотой, поскольку возводили их в спешке и руку к постройке прикладывал каждый. Крышу крыли тростником или камышом, а под него настилали тонкие твердые пласты торфа. Подобная крыша была вовсе не так уж плоха, если только ее не тревожили куры. Но едва тростник начинал гнить и в нем заводились черви, все оборачивалось совсем иначе. Даже человек с ружьем не мог бы остановить кур, которые принимались копаться на крыше и устраивать там гнезда. Тогда внутрь просачивалась влага, и влага эта была не очень-то чистой, оттого что к ней примешивался помет. Дыры в крыше становились такими широкими, что хозяйки нередко теряли кур, и наседка не откликалась, когда ее звали кормить. Частенько девочки приносили сверху полную шапку или кепку яиц. Цыплята тоже разоряли крышу, потому как вечно искали гнездо. Порою слушать, как пара хозяек из двух соседних домов препирается из-за яиц, – все равно что провести целый день на козлиной ярмарке.
Хороший дом у нас насчитывал от двенадцати футов ширины и от двадцати до двадцати пяти футов длины. Чтобы устроить комнаты, внутри ставили рядом шкаф и буфет, и еще две кровати с рамами по сторонам – две высокие кровати с рамами. Кажется, в этих домах свиньи жили в кухне, а хлева для них не было вовсе. Крышу там настилали такую же, как и на маленьких домах, но курам было сподручней забираться на крыши небольших домов, чем на эти, потому что маленькие домики получались низкими.
Я помню смешную историю, что произошла в одном из больших домов. Ни в одном маленьком домике подобного с курами, конечно, не случалось. Однажды семья собралась в таком доме за вечерней едой. На столе у них было полно картошки, рыбы и молока, все как следует жевали и глотали. Перед хозяином, который восседал во главе стола, стояла полная деревянная кружка молока. Едва он протянул руку к тарелке за куском рыбы, как заметил, что в кружку что-то упало. Заглянув внутрь, он увидел, как нечто барахтается в молоке. Пришлось взять щипцы. Вытащили это из кружки, но никто из сидевших за столом так и не понял, что это такое.
– Да ведь это цыпленок! – сказала хозяйка. – Как же его туда занесло?
– А не все ли тебе равно? – ответил хозяин. – Ты что, ума лишилась? – выпалил он. – И как же, ты думаешь, он там оказался? – добавил человек с деревянной кружкой.
Все за столом словно с ума посходили, и уж не знаю, как бы дальше сложился вечер, не упади сверху еще один цыпленок, на этот раз в картошку.
– Господи спаси, да откуда же они валятся? – закричала хозяйка.
– Ты что же, не видишь? Уж конечно, не прямиком из ада являются, – сказал хозяин. – Вот как раз сверху и сыплются.
Парнишка, что был на другом конце стола, взглянул вверх, на стропила, и увидал сквозную дыру, в которую заглядывало солнце.
– Вот же дьявол! В дому-то дырка! – сказал он своему отцу. – Поди сюда, сам увидишь!
Увидел хозяин дыру и говорит:
– Ого! Да сотрет Вседержитель с лица земли всех твоих кур, и яйца твои, и цыплят твоих тоже, и вышвырнет их всех прямо в море!
– Да не услышит тебя Господь, – сказала женщина.
Подобравшись поближе к дыре, чтобы ее заделать, там нашли еще десять цыплят и наседку.
Моя колыбель стояла в среднем по размеру доме. Дом этот небольшой и довольно узкий, но ухоженный, как и все, что находилось внутри, потому что отец мой был очень умелый, а мать никогда не предавалась лени. У мамы была одна прялка для шерсти, а другая для льна и прочеса[147]. На прялке она сучила нити для шитья. Также она часто пряла и для других крепких молодых женщин, которые и не думали утруждаться этим, а даже если бы собрались, им бы все равно не позволила их собственная лень.
Примерно через десять лет после своей женитьбы я построил новый дом. Пока я этим занимался, мне никто не подал ни камня, ни раствора, и крышу я стелил тоже сам. Дом небольшой, но так или иначе, если б даже сам король Георг[148] приехал туда отдыхать на целый месяц, отвращение к этому жилищу не свело бы его в могилу. У дома была крыша из толя, как и на всех домах и хижинах в деревне к тому времени, пока комитет не построил шесть новых домов, крытых шифером. Когда новый дом был закончен, на него взлетела курица. Дядя Диармад как раз проходил мимо. Он остановился, глядя на курицу и на злоключения, что она претерпевала, пытаясь удержаться наверху, но из-за скользкого толя все время скатывалась вниз.
– Так тебе и надо, наконец-то настал день, когда ты получила по заслугам! – сказал Диармад.
В то время, когда я был маленьким, Патрик О’Кахань, а задолго до него Патрик О’Гыхинь считались двумя самыми главными людьми на этом Острове. Этот самый Патрик О’Кахань был дедушкой Короля – того, который у нас сейчас, – и я сам видел у него четыре или пять молочных коров. Второго из них, Гыхиня, лично я не видал, в мое время вокруг жили только его внуки. У этого, как я часто слышал, водилось от восьми до десяти молочных коров, кобыла и деревянный плуг. Кобыла была рыжая. Эта самая кобыла возила гравий к старой башне, что есть здесь у нас, когда уж там ее построили[149], а Гыхинь в возрасте шестнадцати лет состоял там мальчиком на службе. Шон О’Дунхле, поэт, в те времена еще лежал младенцем в колыбели, а это означает, что дедушка Короля старше поэта на шестнадцать лет. У людей тогда было полдюжины домов, и не самых плохих.
В этих маленьких домиках в качестве стола держали что-то вроде складной доски из двух половинок, вокруг которой крепился бортик, что не позволяло оттуда падать ни картошке, ни чему другому, что на нее клали. Под ней была подставка о трех ногах, которую можно было сложить и вместе с доской повесить на стену, пока они снова не понадобятся.
Однажды дядя Лиам пришел домой с пляжа. Он был голоден, и ему очень хотелось есть. Расставили трехногую подставку, положили на нее складную столешницу, навалили туда полным-полно картошки и к ней всяких прочих закусок. Большой кусок картошки упал со складного столика, и за ним сразу прыгнула собака. Подставка и доска перевернулись, и все, что там было, разлетелось по всему дому. Жена кинулась собирать картошку.
– Мария, матерь Божья! Ну, малышка, вот тебе и настоящий ярмарочный день, – сказал Лиам.
В каждом доме у нас были миски и тарелки, деревянные кружки, пара стульев и табуретов. Стулья эти оплетали травяной веревкой[150] или соломой.
В те времена железная вешалка, которую до сих пор можно встретить в каждом доме над огнем, служила, чтобы вешать на нее разные вещи, а на плите у очага всегда держали щипцы или что-то в этом роде.
Теперь в любом доме можно найти чашки и соусницы и со вкусом обставленные шкафы. Теперь в домах проживают только люди, а снаружи есть загоны для скота и всего прочего.
Светильники и жир. В светильнике фитиль или лучина – вот как выглядел прибор для освещения, который я увидел раньше прочих. Жир получали из ставриды и сайды. «Нырок» – так называли жир из ставриды, а «печень» – мазь из сайды. Вот их мы вытапливали. Масло из тюленьего жира тоже использовали для освещения, но в светильники его лили очень редко, потому что его поглощали помногу, обмакивая в жир желтый кукурузный хлеб. Думаю, людям это действительно было нужно. Даже когда я уже вырос и стал подростком, подобные устройства для освещения все еще использовали.
Светильник – это был небольшой металлический сосуд в форме лодки или нэвога – с одним или двумя носиками, на трех или четырех ножках, а сбоку у него располагалась маленькая ручка или ушко. Такие светильники были восемь-десять дюймов в длину, внутри находился жир или тюленье масло. Брали тростинку или фитиль, погружали в жир, продевали наружу через носик светильника, а потом поджигали. Когда фитиль догорал, его вынимали. В качестве фитиля использовали белую сердцевину тростникового стебля. Часто фитиль делали из мягкого хлопкового или льняного шнура. Нередко вместо светильника для освещения брали большую морскую раковину. Я не помню, когда появился парафин. Слыхал только, что кусочками торфа или лучиной пользовались еще задолго до этого.
Лично я провел часть моей юности, питаясь дважды в день. Каждое утро приходилось делать большую работу – на пляже, в холмах или в поле. Когда коровы приходили на дойку, для меня уже была готова утренняя еда. Вечерняя еда мне доставалась, когда солнце садилось далеко на западе. Тогда эту пищу у нас не называли «завтрак» или «ужин», а только так.
Еда в то время состояла из картошки и рыбы, а если случалось, к ним добавляли немного молока. Когда картошка была на исходе, оставалась желтая кукурузная крупа, по большей части из мякины; и, конечно, нынешние люди не стали бы возиться с тем хлебом, который из нее делали, разве что у них очень хорошие зубы. Вот мне и жаль, что сегодня у меня нет ни такой еды, ни зубов, чтобы ее жевать, ни здоровья.
В те времена, когда я был молод, два стоуна муки обычно шли на Рождество. Я был уже взрослым мужчиной еще до того, как появился чай, и тогда фунт чаю, что причитался на Рождество, откладывали и берегли в надежном месте до этого праздника.
Но сейчас у нас уже совсем другая песня насчет всего, что касается еды: хлеб из белой муки, чай, сахар. Некоторые принимают пищу четыре раза в день. В те дни каждый раз я ел столько же пищи, сколько сейчас едят за четыре. Тогда и на той еде люди могли прожить еще два дня, если было нужно. А теперь человек не пройдет расстояния длиннее вил, как хлопнется на собственный зад, потому что ест обычно не нормальную еду, а все ерунду какую-то.
Приложение 2
Образование. – Женитьба. – Изнурительный труд. – Тюлени. – Что ждало детей в нашей семье.
Я ходил на занятия в школу всякий раз, когда она у нас была открыта, пока мне не исполнилось восемнадцати лет. В это время по дому у меня не было особых дел, потому что мой брат жил в том же доме, а он был женат. Жена его скончалась, и после нее остались двое сыновей. Моя мать занялась ими, пока они не научились передвигаться самостоятельно, и брат уехал в Америку.
Тогда мне пришлось расстаться со школой, поскольку в доме не осталось никого другого, кроме отца. Таким образом, я уже три года не посещал школу к тому времени, как женился. Мне был двадцать один год. До той поры в жизни я знал немного забот, но с этого дня они меня обступили. Тогда изменилось все, что меня окружало. Женитьба – это большое событие в жизни человека. Меняется его нрав и понимание многих вещей, и, в конце концов, женитьба придает ему резкость жизни. Можно сказать, до той поры я думал, что жизнь моя уготована мне раем.
Я с усердием погрузился в дела. Бежал на пляж, чтоб запасти удобрения и посадить больше картошки для свиней. У нас тогда была пара коров. На рассвете я снимал с себя всю одежду, кроме подштанников, брал вилы, чтобы собрать водоросли, и погружался по шею в морскую воду. Втаскивал их на вершину утеса, сгребал их и разбрасывал. Без чая и сахара, поев молока, хлеба и рыбы, я столь же рано выходил на пляж, как и на холм, в другой раз – на море, иной раз – бить тюленей, а иногда на лов в большой лодке с неводом. Всякой работе свое время.
Тюлени были довольно опасны. В определенное время года все охотились на них. Тогда наступил день большого прилива в пещере Окуневой заводи, где места проплыть в расселину хватало только для одного, чтобы добыть больших тюленей и вытащить их наружу через ту же самую узкую щель. Это был опасный для меня день, и тогда мог настать конец моей жизни, ибо, как я уже рассказывал, мой дядя тогда тонул, а веревка на нем оборвалась.
С тех пор как женился, я изо всех сил старался содержать дом и участвовать во всем, что происходило. Отец всегда оказывал мне большую помощь – и в доме, и за его пределами.
У нас родилось десять детей[151], но им не была суждена счастливая доля, сохрани нас, Господи! Моему первому сыну исполнилось семь или восемь лет, когда он сорвался со скалы и убился. С того дня стоило только ребенку явиться на свет, как он покидал нас. Двое умерли от кори, и после не бывало недуга, который, приходя, не уносил бы одного из моих детей. Донал утонул, пытаясь спасти благородную девушку на Белом пляже. У меня родился еще один славный мальчик. Прошло совсем немного времени, и он оставил меня. Все эти переживания повергли мою бедную жену в глубокую печаль, и вот ее тоже у меня отняли. До тех самых пор я всегда пытался справляться и не ослепнуть совсем, да не оставит нас Господь во тьме! После нее мне осталось малое дитя, но к счастью, уже подросла старшая дочь, которая смогла позаботиться о девочке. Как только младшая стала взрослой, ее тоже призвали, как и всех остальных. Девушка, которая ее вырастила, вышла замуж в Дун-Море. Она также скончалась, и после нее осталось шестеро детей. Один сын стал жить дома со мной, а другой уехал в Америку. Вот и все, что случилось с моими детьми. Да пребудет благословенье Божие с теми из них, кто в могиле, и с бедной женщиной, чья стойкость была вследствие этого сломлена.
Семья О’Крихинь: хроника трагедий
Имя – Родство – Даты жизни – Причина смерти
Шон I – Сын – 1879–1887 – Упал со скалы
Михял I – Сын – 1894–1898 – Коклюш
Майре I – Дочь – 1890–1898 – Коклюш
Михял II – Сын – 1900–1900 – При родах / в младенчестве
Майре – Жена – 1859–1904 – После родов
Майре II – Дочь – 1901–1905 – Корь
Доналл – Сын – 1892–1909 – Утонул
Патрик – Сын – 1880–1913 – Туберкулез
Морис – Сын – 1896–1915 – Неизвестна
Кать – Дочь – 1887–1922 – Туберкулез
Томас – 1854–1937 – Вероятно, инсульт
Айлинь – Дочь – 1883-? – Неизвестна
Томас – Сын – 1885–1954 – Естественная
Шон II – Сын – 1898–1975 – Сбит на дороге неустановленным транспортом
Приложение 3
История Шона О’Дунхле. – Женщина, положившая конец бейлифам и сборщикам. – Обличительная песня, которую поэт написал грабителям, укравшим его овцу.
Раз уж я упомянул поэта, то хотел бы рассказать здесь историю и о нем. Прошло примерно тридцать три года, как скончался Шон О’Дунхле. Он умер на этом Острове, после того как некоторое время болел. Ему не нравилось, что он так долго жил на этом свете. Как сказал он сам:
Нет хуже беды, чем долгая жизнь,
На зов твой никто не прибудет.
Поэт отличался сильным характером, когда был молод. Я часто слышал, как мама говорила о нем; оба они выросли в одно время. В нем было много бодрости и задора. По дороге на массу каждое воскресенье поэт перепрыгивал любую изгородь, и всегда был известен среди мужчин, которые водили с ним дружбу, своей прытью и горячностью. Я и сам знал такую натуру лучше всякого другого, хотя в мое время О’Дунхле был уже стар. По-моему, его первое гнездо осталось на хуторе Земляного вала в Дун-Хыне, то есть там стояла его колыбель. Получив в приданое ферму, он приехал на этот Остров к женщине из семьи Манинь, удивительная была женщина. Именно она положила конец бейлифам и сборщикам, которые являлись в эти места среди бела дня, разоряя бедняков, у которых и так ничего не было, кроме голода.
