Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Был там и прекрасный выгон, засеянный сочной зеленой травой, где паслись двадцать две керрийские коровы. Среди них не нашлось ни одной пестрой или желтой, но все сплошь были чернее смоли. На другом поле, рядом, пасся двадцать один теленок той же масти.
Поле было огромное, частью засеянное, частью под паром, а овец на нем виднелось без счета.
В то время в гавани торчало так много мачт, что столько сразу мы никогда и не встречали, ни до того, ни после. Мачты больших лодок и маленьких суденышек, что пришли из ближних мест и издалёка в гавань Дарьвре ловить макрель и заработать на этом уйму денег, и ни один бедняк не остался без пары фунтов.
Обратив взгляд с холма в другую сторону, мы увидели огромную мощную мачту, к которой крепилось столько снастей, сколько вряд ли найдется на всех судах, что когда-нибудь выходили в море, вместе взятых, а к ним было прилажено так много разных приспособлений, что, глядя на них при свете солнца, ты мог бы лишиться зрения. Именно с этой мачтой был соединен большой кабель, который передавал новости с Рыбной Земли[118] в Ирландию. Не удивлюсь, если с дюжину образованных ученых людей следило за ее состоянием.
Эта история закончилась тем, что, пока добирались до Пешего причала, мы потеряли почти весь день. Две наших лодки все еще ждали нас там, но, чтобы отплыть на Бласкет, в каждую из них мы по-прежнему могли посадить только четверых. Впрочем, такая большая задержка нам ничуть не навредила, а, наоборот, пошла только на пользу, потому что погода становилась все лучше. Пусть утром лило как из ведра, зато не дуло ни ветерочка. Пользуясь возможностью, мы запрыгнули в лодки и спустили их на воду, погрузив в них множество снастей. Как раз в это время подал голос пакостник, который все время отирался возле нас, и заметил, что хорошо бы бедным людям утолить жажду, перед тем как отправиться на север. Кто-то еще ответил ему, что, наверно, у бедных людей еще осталось кое-что в карманах, а раз так, то не будет особого вреда принять по капельке, прежде чем пересекать такой широкий залив. Ведь много еще придется махать веслами, чтобы пройти через залив Дангян, потому как сегодня по-прежнему ни ветерка.
– Плох карман, в котором нет совсем ничего, – снова начал сплетник, – или хотя бы денег двоим-троим на выпивку. Я сам куплю каждому из вас, а дальше уж делайте сами, что хотите.
И поскакал в паб.
Когда мы достигли этого злосчастного места (а по-моему, будет верно называть так и его, и другие ему подобные, потому что многих, кому всего хватало в жизни, именно такие места доводили до того, чтоб просить милостыню), тот тип заказал галлон темного пива, что составило примерно по пинте на человека. Когда разливавший пиво собрался его подавать, он обнаружил, что одного из восьмерых в заведении нет. Послали человека посмотреть, где он. А он был в одной из лодок у причала. Парень уже принял две или три порции – и, поскольку больше у него не осталось ни шиллинга, ему, должно быть, стало страшно пить дальше в компании[119]. Но его все равно притащили. Он напился вволю, и в конце концов, когда мы двинулись обратно, никто из нас уже не жаловался на жажду.
Вернувшись к лодкам, сияющим воскресным днем мы попрощались с гаванью у Пешего причала и всеми, кто стоял на причале. Пускай народу в этот час там было довольно много, ни один не выглядел так, будто жил в нищете или бедности. Хотя я вряд ли смог бы сказать о них так же, побывай я там сейчас. По крайней мере таково мое мнение.
Мы развернули лодки кормой к земле и носом к морю, как поступали могучие герои прошлого, и двинулись в пролив с северной стороны. Когда мы проходили мимо долины Лэм, нам открылась ухоженная дорога, каждый фут которой был обсажен самыми разными деревьями, каких только душа пожелает. По дороге ходили туда-сюда четверо мужчин с тележкой и что-то в ней возили. Но мы не знали, что у них в тележке, хотя нас очень удивляло, что они так и ходят взад-вперед.
В устье гавани мы встретили лодку. Каверзник спросил их, что было в тележке у тех мужчин. Ему ответили, что это сам старый рыцарь, которому уже добрых сто лет. А они возят его, чтобы он дышал свежим воздухом, и должны делать так дважды в день.
– Незачем им было б с этим возиться, – сказал пакостник, – вот взяли бы да выбросили его на пляже в первый же день.
Наши лодки двигались через залив на север. Когда мы выбирались из гавани, на маяке зажегся свет. Обе лодки шли быстро, покуда не достигли причала на Западном острове. Поскольку ночь была короткая и приятная, а нам не нужно было особенно спешить и торопиться, мы добрались до дома только в самом начале дня. Для нас это было второе путешествие на остров Дарьвре, и я не помню, чтобы мы с тех пор еще когда-нибудь туда возвращались.
Теперь в нашей деревне было две больших лодки, и на исходе года они принесли нам хороший улов. В ноябре мы поймали много светящейся рыбы. Такая история продолжалась еще два или три года: в свой сезон шел омар, а в иную пору был не худший улов другой всякой разной рыбы. В те времена всегда подворачивалось что-нибудь, чтобы бедняк прокормил себя как следует.
Глава семнадцатая
Мы застряли в Дангяне, потому что полицейские не отдают нам лодок. – Новый договор об аренде: фунт за корову. – Мы живем как хотим. – Смерть отца: он предчувствует свой конец. – Моя мать покинула этот мир. – Скончались те двое, что вложили звуки этого языка мне в уши в первый день моей жизни.
Примерно через три года после того, как мы пригнали лодки из гавани Куан-Дарьвре, мы переправили их обе в Дангян-И-Хуше, нагруженные всем, что только у нас нашлось, чтобы выручить денег: шерстью, свиньями, овцами, рыбой и так далее. Нагружены они были доверху, вели их шестнадцать человек. При переходе через залив на восток случился благоприятный ветер, и мы легко добрались до городской гавани и причалов. Пришвартовав лодки, мы продали все, что в них было, и могли провести ночь в городе.
Хотя эта ночь у нас выдалась веселой, следующее утро стало для нас печальным. Подойдя к лодкам, мы увидели людей, которые не позволяли нам их отвязать. Это были королевские полицейские, получившие приказ не отдавать нам лодок. Приказ этот исходил от сборщиков ренты, а поскольку наша так и не была выплачена, конечно, не стоило и ожидать, что мы выплатим ее сейчас, особенно если дорога домой для нас закрыта и заниматься своим делом мы не можем.
Ну так вот. Не было в Дангяне лучшего развлечения, чем люди с Бласкета, застрявшие в городе. Много разного народа приезжало из деревни посмотреть на такое чудо, а среди них и наши случайные друзья, которые привезли с собой сколько-то денег, чтобы поддержать островитян и помочь выплатить их долг. Прежде чем кто-либо из нас смог бы забрать лодки, надо было выплатить долг за весь Остров. Те, кто мог бы хорошо заплатить, не имели к лодкам отношения. Двое приехали из деревни, чтобы передать деньги мне лично и помочь выплатить мою долю из общего долга. Я поблагодарил их, но денег не принял, потому что чувствовал, что лодки все равно не выпустят, что бы ни случилось. Мы бродили туда-сюда по улицам, и случайные владельцы лавок предлагали нам денег на выплату, но ни один из нас их не взял. Мы объяснили им, что, когда и если только лодки отпустят, мы сами к ним придем. И так мы остались еще на одну ночь в Дангян-И-Хуше.
Следующее утро было мрачным и грустным, дела наши не двигались ни туда ни сюда, точно так же, как и накануне. Мы проторчали там до полудня, а потом терпению нашему пришел конец, и все шестнадцать человек наших в ярости двинулись из города, заявив, что все управляющие и помещики в этой стране могут катиться ко всем чертям.
Мы дошли до Дун-Хына; то есть некоторые из нас ехали верхом на лошадях, но в основном шли пешком. Однако нам пришлось возвращаться обратно в Дангян, чтобы присмотреть за товарами, на которые мы заработали и которые были нам по-прежнему нужны. Мы не потратили много на обратную дорогу, но даже при этом нам пришлось прошагать еще немало, и мы дальше уж следовали своим путем, пока не добрались до родной земли, которую покинули.
Есть такая пословица: «Хорошо то судно, которое добирается до места». С того времени и посейчас мы остались без единой большой лодки, и было у нас только несколько маленьких, пока они совсем не обветшали. С тех самых пор в гавани Бласкета остались только нэвоги.
Сборщики ренты словно с цепи сорвались. Они пытались продать задержанные лодки, но никто и не думал их покупать, даже по фунту за пару. И сборщикам просто пришлось выкинуть лодки в поле, где их точили черви, а им так и не удалось заработать ни шесть пенсов, ни даже пенни. Это навсегда подорвало решимость бейлифов и сборщиков в их отношениях с островитянами. Хотя один лавочник забрал нэвог у очень бедного человека, украв его ночью от причала, но и эту лодку постигла та же болезнь: за нее не удалось выручить ни шесть пенсов, ни пенни, и она окончила свои дни на окраине поля того, кто ее забрал, перевернутая кверху дном, похожая на морскую свинью, выброшенную морем на берег.
Ну и вот. Из-за того, что в тот раз у сборщиков ничего не получилось выручить за лодки, все шло своим чередом еще очень долго, прежде чем с нас потребовали хоть какую-то ренту. И как все началось, так и кончилось, а потому легко можно сказать, что с тех пор никакой ренты мы больше не платили.
После всего этого нам пришлось положиться на нэвоги и использовать их для лова в море как только можно, и днем, и ночью: омары – днем, с мая по август, а макрель и скумбрия – каждую подходящую ночь, как только придется. Мы провели так несколько лет, и множество чужаков приезжали каждый год в поисках рыбы – до тех пор пока наконец пять компаний не начали искать и набирать людей на лов макрели. Хотя такой лов требует очень изнурительного и большого труда, те, кто занимался этим ремеслом, никогда не знали голода и лишений. Думаю, если бы раньше мы были такими же падкими на фунты, как стали сейчас, смогли бы изжить нищету гораздо скорее.
Совсем немного времени прошло, как жизнь изменилась, и даже не с одной стороны. Настала пора передать землю новому хозяину, и на Бласкет приехал человек от самого графа.
Тогда платили по два фунта с коровы, значит, рента со всего Острова составляла примерно 80 фунтов. Этот новый управляющий собрал островитян, чтобы они сами решили между собой, сколько могли бы теперь платить. Вот и все, больше никаких дел к ним у него не было. Основательно поразмыслив, какой-то бродяга взял наконец слово и сказал:
– Дьявол побери мою душу! Я бы, к примеру, даже лопатой земли не коснулся, пока мне не дали бы по фунту с каждой коровы!
Вряд ли когда-нибудь хохотали всем островом столько, как тогда над тем, что сказал бродяга. Сам благородный господин – и тот посмеялся, когда ему разъяснили, в чем причина. Если бы бедняк платил ренту в один фунт, он смело мог бы считать себя в раю, ведь его отец прежде платил пять. Нередко людям приходилось продавать почти всех своих коров за эти пять фунтов, потому что проходимцы всегда, покупая скот, обводили вокруг пальца любого, кто им попадался. Эти несчастные грешники ни в чем не следовали Божьим законам, а потому все они окончили свою жизнь в доме бедных или в сумасшедшем доме. И поделом.
После этого жить на земле стало гораздо приятнее, потому что с тех пор настал конец беззаконию и произволу бейлифов: всякий раз, как рента твоя была выплачена, больше не возникало никаких требований, пока снова не подходило назначенное время. Так мы зажили неплохо. Островитяне были очень довольны установившимся законом, хотя иногда подначивали пройдоху, который говорил про фунт с коровы, потому что точно так же он мог сказать и про десять шиллингов.
Так или иначе, в то время никто не брал в голову подобные расчеты, пока удавалось получить десять шиллингов за дюжину омаров или фунт за сотню макрели, которой в то время водилось в избытке, и на нее был хороший спрос. Как-то раз в поисках рыбы в панцире пришла цистерна из Англии, и на борту у нее было триста фунтов золотой монетой. В тот день на цистерне предлагали шиллинг за каждую рыбину, и трехсот фунтов не хватило, чтобы заплатить за весь улов. В Британии в то время не было недостатка в золоте!
Раз люди говорят, что колесо жизни вертится вечно, думаю, так оно и есть. В жизни, которую я до сих пор веду, тоже было много поворотов. Жизнь на Бласкете в ту пору немного перевернуло, но, хотя Бог и даровал нам что-то вроде изобилия, думаю, мы не относились к этому как должно. Потому что все, чего легко достигли, мы столь же легко растратили.
1888
Размышляя про этот особенный год, я вспоминаю, как у меня было маленькое поле, клочок необработанной земли на возвышенности. Я решил заняться им, потому что такое, как есть, оно казалось мне слишком истощенным и бесполезным. Когда мне пришла охота его разделить, я решил работать на одной половине в этот год, а на другой – в следующей.
Человеку часто приходят в голову мысли не лучшие, хотя в другое время они кажутся, наоборот, очень достойными. Но в итоге эту мою мысль нельзя назвать удачной, поскольку много я приложил труда, да мало вышло пользы. Сперва я отправился на пляж за удобрениями. У меня был старый черный ослик, и бедняге каждый раз довелось нести груз примерно полторы мили пути, и ни единого шага под гору. Ну так вот. Часто берется человек за какое-то дело, и только немного им займется, как уже пресытится – и с него довольно. Вот у меня именно так и получилось: скоро мне наскучило все это занятие, тем более что старый ослик стал меня подводить.
Наконец я засадил половину поля картошкой. К тому времени как все было посажено, мой отец был еще в отличной форме, хоть и в возрасте семидесяти лет и немного горбился. Как бы то ни было, он ходил на это поле во всякий день, пусть с каждым разом становился все слабее и медлительнее. Возраст брал свое.
Совсем скоро он бросил ходить на поле, хотя поначалу очень хотел. В один из таких дней я подумал, что отец в поле, – и ошибся. Утром, когда я высунул голову на улицу, его совсем нигде не было видно, и это показалось мне странным. Я спросил у мальчика, который проходил мимо, и тот ответил, что отец в доме у Кать (это его дочь). Вот там-то я его и нашел.
– Отец, – сказал я ему, – а я-то думал, что ты на маленьком поле с самого завтрака.
– Нет у меня никакого желания туда идти, – ответил он.
– Ну, сначала-то было – и большое, – сказал я.
– Было. А теперь нет.
Странно, как все мы относимся к делам. В тот же день, позже, он сказал, что так и не увидит, как картошка растет в том поле. Много чего не тревожит человека до тех пор, пока не становится слишком поздно. Когда я похоронил отца, мы пожалели, что так и не спросили его, видел ли он что-нибудь или слышал на этом поле. Наверняка что-то такое там происходило – что-то, наводившее его на мысли о собственной кончине.
Мой отец сошел в могилу еще до того, как в тот год выросла картошка. Это взвалило множество забот на плечи бедного Томаса, и заботам этим не было конца – напротив, это было лишь самое начало, сохрани нас Господи.
В тот год, примерно в мае, было без счету макрели, и мы заработали на ней хорошую денежку. У меня, скажем, осталось чистых пять фунтов за одну неделю, даже если вычесть все, что я заплатил за содержание дома. Ну вот, а коли отец мой как раз скончался, мне пришлось отдать эти сэкономленные пять фунтов ему на гроб. Гробы тогда были не такие дорогие, как сейчас. В то время поминки обходились в десять фунтов, а теперь часто могут быть и в тридцать.
Когда я управился со всей работой, мне пришлось размять себе кости и еще поработать в поле. Но даже после тяжкого труда на маленьком поле я так и не получил с него двух полных мешков картошки. Зато снял с него три урожая овса, и последний был лучший.
В любом случае с нового года я перешел на другую часть маленького поля, и урожай с нее получил гораздо больший. Так я лучше узнал о том, какая там почва, правильно распределил удобрения, и эта часть принесла десять мешков картошки, а овса – на три года; все потому, что за этой половиной поля я смотрел внимательно. Кроме того, своей помощью меня отблагодарили многие мои соседи, поскольку и я часто протягивал им руку помощи, если им не хватало семян.
Вскоре после этого моя мать, которой было восемьдесят, собралась покинуть этот мир. В этом возрасте у нее не было дрожи ни в руках, ни в ногах, и стать она держала так же крепко, как и в дни своей молодости. Болела недолго, и это, пожалуй, к лучшему, потому что я не смог бы уделить ей столько же внимания, сколько требовали все прочие мои обязанности. Однажды ночью, когда ей было очень плохо, я собирался побыть с ней, и тут ко мне забежал дядя Диармад. Он немедленно велел всем идти спать и сказал, что сам присмотрит за больной до утра. Перед рассветом он позвал нас сообщить, что она скончалась, отошла в мир иной. Теперь всем надо позаботиться о ней и сделать все, что положено по закону, пока погода хорошая. Так что я оделся и поехал в Дангян. В те времена это был богатый крупный город, а большинство его жителей – душевные и доброжелательные. Погода оставалась все такой же прекрасной, когда путешествие моей матери завершилось у ее родной церкви в приходе Фюнтра, долгая дорога от Большого Бласкета – и по морю, и по суше. И хотя ей справили хорошие похороны, где было много повозок и лошадей, на церковное кладбище она прибыла на людских плечах.
Так встретили свой конец те двое, что вложили звуки этого языка мне в уши в первый день моей жизни, благослови Боже их души.
Глава восемнадцатая
Мой брат Пади возвращается из Америки во второй раз. – Мы оба выходим на морскую охоту. – Пароход и парусник. – Пивная бутылка, которая свалила меня с ног. – В расселине до утра. – «Сколько же шиллингов можно найти в море, легко!» – Ворчание тюленей. – Сбор обломков кораблекрушения вокруг Бегниша.
Мой брат Пади возвращается из Америки во второй раз
Я сильно удивился, когда услышал, что он приехал оттуда во второй раз, потому что оба его сына к тому времени были уже крепкими и сильными. Тогда они провели в Америке уже семь лет, и, по моему мнению, жили там – лучше не придумаешь.
Так вот. Когда я увидел брата после возвращения, в нем не было никакого жизнелюбия. Каждый, повидав его мельком, решил бы, что этот человек провел семь лет в лесу. Одежды у него почти не осталось, выглядел он скверно, и в кармане у него не водилось и ломаного гроша, так что две наши сестры, которые тоже там жили, отправили его обратно за их собственный счет.
Хотя ни единого дня из этих семи лет Пади не сидел без дела, каждый заработанный пенни он тратил на двоих сыновей и не позволял им работать. Появилась у него и еще одна привычка: каждый раз, оплатив стол и кров для троих, откладывать шесть пенсов и идти в паб, а там пропивать все, что осталось. И конечно, я не думаю, что на выпивку у него оставалось слишком много.
Я здесь, в этой рукописи, ничуть не ругаю ни Пади, ни двух его сыновей, а лишь хочу рассказать о них всю правду – и что с ними случилось, и как эти ребята относились к своему отцу, который потратил на них семь лет, проливая пот в Американских Штатах и стараясь вырастить из них мужчин – и вырастив. А кончилось все тем, что никто из этих двоих парней с тех самых пор не прислал ему ни пенни, ни даже письма, чтоб справиться, как у него дела. Куда делся младший – никто не знает, старший сын женился и живет все там же по сей день. Отец их тоже до сей поры жив, и ему платят пенсию – вот он, лучший закон, который вышел для пожилых людей, потому что он заменяет любых сыновей и дочерей.
Ну так вот. Пади странствовал с места на место. Сначала уехал из Дангян-И-Хуше, потом перебрался на Бласкет и нигде не хотел поселяться надолго, пока не добрался до нашего старого дома. Мне были хорошо известны его характер и привычки, поэтому я все знал заранее, но пусть даже и так – что я мог поделать? Не мог же я просто взять и выставить единственного брата, едва тот вернулся из Нового Света. Ему стоило больших усилий сохранять здравый рассудок, но даже если и это вменить ему в вину, он все равно никогда не жил за счет других, потому что был лучший работник из всех, каких только можно найти. Ну и потом, где найдешь мудреца без недостатков?
Да. Все это время вокруг Бласкета шел отличный лов и макрели, и омаров. Спрос на них был очень высокий, и как только я понял, что Пади собирается осесть у меня, подумал, что лучше будет попытаться что-нибудь придумать, чтоб получить от него какую-то пользу. Первым делом я предложил ему вынуть часть моего старого нэвога – так, чтобы нам вдвоем было удобнее носить его туда-сюда. В то время большинство нэвогов, которые использовали для лова омаров, были рассчитаны на двоих. У нас было двадцать ловушек в маленьком нэвоге, и на сердце у тебя, читатель, наверняка бы потеплело, если б ты увидел, как дружно мы в нем сражались с морем. И скажу тебе, что с рыбалкой мы справлялись, хотя и старались не отплывать далеко от дома. Обычно мы уходили только до Бегниша, и этого хватало, чтобы обеспечить себя в достатке утренней, дневной и вечерней пищей – и в море, и на суше (вот так мы называли в то время завтрак, обед и ужин).
Были и другие нэвоги, которые ходили в дальние плавания и добирались до таких отдаленных от дома мест, как Тиарахт, остров Северный, остров Жернов, остров Вик-Ивлин (это всё Малые Бласкеты). Отправляясь в такой дальний путь, приходилось брать с собой еду на день и оставаться в море от темна до темна, так что к концу каждого дня они порядком уставали. На этих островах омар водился в изобилии, и ближе к дому такого было не найти, но конечно, тому, кто рыбачил поблизости, тоже удавалось с ними соревноваться, потому что получалось чаще ставить и проверять ловушки.
Мы выручили много фунтов за все, что продали судам, ходившим по Пути у Большого Бласкета с севера на юг и с юга на север. У них были надутые белые паруса, которые наполнялись без малейшего дуновения ветра. Мы часто ели ужин вмести с их командами, дарили им крабов и прочую рыбу, в благодарность от них получая табак и другие вещи, например, стаканчик виски. И очень часто мне доставались два стакана, потому что Пади больше не пил ни капли с тех пор, как приехал из Америки и к нему вернулся здравый смысл.
В один прекрасный день небольшой, но изящный пароход шел перед нами по проливу с юга. Он тянул за собой другой корабль, где был всего один набор парусов, зато всех цветов радуги. На паруснике было полным-полно народу, а что касается платья и лент, все смотрелись один изысканней другого. Эти небольшие красивые корабли шли неторопливым ходом – и не без причины: люди хотели насладиться видом на Бласкеты, поскольку никогда прежде не проходили через пролив. Случилось так, что в этот самый момент я вытягивал ловушку прямо рядом с ними, и в ней оказались синий омар и морской рак. Когда корабли плыли мимо нас, направляясь на север, я взял рака в одну руку и омара в другую. И только я это сделал, как все на кораблях – и мужчины, и женщины – подняли руки и начали махать нам. Они остановились неподалеку от берега и подождали, пока мы их нагоним.
Еще никогда так не приветствовали старых рыбаков. Но и наша лодочка была не пустая: в ней нашлась дюжина омаров, две дюжины крабов и три дюжины всякой прочей рыбы. Благородным господам было все равно, как выглядим мы сами и наш нэвог, но зато им было очень интересно все, что у нас на борту.
До тех пор пока мы не обнаружили эти великолепные корабли, я думал, что все мои путешествия в этой жизни никогда не заведут меня дальше Лимерика. Что касается Янки, не думаю, что ему было хоть сколько-нибудь интересно, потому что он-то в своей жизни повидал немало разных мест. Хотя потом он часто говорил мне, что никогда, ни на море, ни на суше, ни здесь, ни там, не видывал зрелища красивей. (Ну, довольно с меня, пожалуй, этой болтовни, а то мне придется слишком много писать, чтобы пересказать все, что он там мне про это наговорил).
Один из чужаков спустил ведро, чтобы поднять себе омара. Взглянув на ведро, я подумал, что никогда не положил бы в такое омара, разве что ценою в пять фунтов – настолько оно было гладкое и блестящее. Вскоре он опять спустил вниз то же самое ведро, чтобы взять краба. И еще раз, чтобы набрать какой-то грязной, уже подгнившей рыбы, которая лежала на дне нэвога.
Так вот. Как только он набрал себе всего, что было в нашей маленькой лодчонке, совсем скоро он спустил вниз то же самое ведро – и, клянусь, я подумал, что там был кусок хлеба, потому что просто не видел, что бы еще это могло быть. Но я ошибся, потому что, едва взяв ведро в руку и заглянув внутрь, увидел, что это деньги. Человек, спустивший ведро, заговорил на прекрасном английском языке:
– You have a shilling there for every trout you send up[120], – сказал он.
Наш благородный господин снова дернул ведро наверх, и мне не пришлось долго ждать, как я увидел его снова, наполненным до краев. Теперь ведро спускала женщина, которая выглядела благороднее всех на борту, а черты ее лица и весь облик были прекрасней, чем у людей на обоих кораблях вместе взятых. В этот раз, я бы сказал, от ведра было ничуть не меньше пользы, чем когда там лежали деньги. Оно было полно самой разнообразной снеди и закусок, для многих из которых я даже не подберу названия. Опустошив ведро на корме лодки, я снял с головы шапку и встал на одно колено, выражая ей этим благодарность.
В то время мы были примерно в миле от земли; отлив увлекал лодку за собой, но, в то же время, день был изумительный, и наша лодочка плыла обратно, полная самых разных лакомств. Если мы что и отдали, то все это не стоило и булавочной головки в сравнении с тем, что мы получили взамен. Вскоре с нами заговорил еще один человек, и у него тоже было ведро (пусть не настолько вычурное, но все, что в нем лежало, оказалось великолепным). Оно было наполнено беконом, и тогда я подумал – не погрешу против истины, – что благородные люди, верно, стараются дать нам всего вдоволь, чтобы нам больше никогда в жизни не нужно было выходить в море.
После всего, что они передали, нам не хватало разве что глоточка чего-нибудь крепкого, но его и в помине не было. Минутой позже этот человек отошел подальше на палубу и крикнул нам передать ему пустую бутылку, которая валялась у нас в нэвоге. Я выполнил просьбу, и через миг он вернулся с бутылкой, полной чистой воды, и спросил снова, нет ли у нас в лодке еще бутылки. Но ее не было. Он снова отошел, некоторое время не возвращался, но затем пришел с необычной бутылкой, полной какого-то напитка – это был ром или бренди. Бутылка была непочатой, и в ней помещалось примерно шесть стаканов. Он протянул ее нам сверху и предупредил разбавлять содержимое маленькой бутылки водой из большой, потому как то, что в ней налито, должно быть, очень крепкое.
В конце концов мы попрощались и пожелали друг другу всего хорошего, а в это время наша лодка была уже в полутора милях от берега, что было не так уж и далеко, поскольку день был погожий и совершенно безветренный.
Вскоре после того как мы расстались, мне захотелось попробовать, что у меня в бутылке. С виду оно походило на виски, но Пади посоветовал сначала подойти к земле, прежде чем я возьмусь это пробовать, а потом у меня будет сколько угодно времени. И тут он оказался прав больше, чем когда бы то ни было. Я сказал ему, что в самом деле только попробую немножко, чтобы узнать, на что же оно похоже. Я рассудил, что, если только это не отрава, мне ничего не угрожает. Но, как и во всех других случаях, грешнику не полагается делать то, что нравится.
У нас была маленькая деревянная кружка, которой мы вычерпывали воду из лодки. Это был мой крестильный сосуд. Я налил примерно ложку из маленькой бутылки, около стакана воды из другой и смешал их вместе. Это вовсе не походило на яд. Можно было подумать, что такое не нанесет вреда и годовалому ребенку. Янки все время пытался запретить мне трогать это, пока мы не достигнем земли, а теперь он сказал:
– Раз уж ты начал, что теперь толку сидеть без толку.
– Присмотрись к реке, прежде чем нарвешься на пороги, – ответил я ему.
И это были мои последние слова. Больше – часа два – я не говорил ничего. За это время мы сократили расстояние примерно на милю. И нам оставалось еще полмили, как вдруг, в довершение всего худшего, налетел порыв ветра, свирепый и яростный шквал. Я заметил его, прежде чем отхлебнул это зелье; но, увы, в последний миг мне страшно захотелось сделать глоток побольше, чтобы эликсир придал мне бодрости и помог проскочить через этот лютый ветер, который уже разгулялся не на шутку.
Так или иначе, зелье пролилось в мой желудок. Мгновение спустя, как рассказывал мне потом Пади, я встал – и рухнул на корму нэвога. Бедняга подумал, что я упал замертво, потому что решил, будто в той бутылке была отрава, которую благородные люди мне дали по ошибке – а такое, конечно, тоже нередко случалось. Моему несчастному брату пришлось напрячь остаток своих сил и рвать все жилы в попытках достичь земли. Когда Пади добрался до берега, он сам чуть не испустил дух. Он едва успел найти нам укрытие в небольшой бухте, и только он это сделал, как я очнулся от своего тяжкого забытья целым и невредимым и чувствовал себя молодцом.
– Вот это да, – сказал Янки. – Хорошо же ты уснул, вряд ли у кого-то получалось лучше. Ну, в общем, неважно, главное, что ты заснул не смертным сном. Я-то думал, что ты уже покойник, – сказал он. – Лучше тебе, пожалуй, выпить еще капельку.
Но я понял, что все это он говорит в шутку. Шторм еще бушевал, не стихая; в то же время мы были под защитой земли и, конечно, не остались без еды и питья: того, что имелось в лодке, нам бы хватило на месяц. Хоть мы оказались где-то рядом с Бегнишем, а это не так уж далеко от дома, и хоть между ним и Большим Бласкетом всего миля морского пути, мы и не помышляли о том, чтобы покинуть наше укрытие. Потом ветер вроде бы стал затихать, и Пади сказал:
– Пожалуй, у нас получится вынуть ловушки. Эти камни защитят нас от ветра.
У меня не нашлось никакого желания этим заниматься, но Пади был такой человек, что ему нравилось добиваться результата и все делать по собственной мерке, и если ты встанешь у него на пути, то после этого потом три дня не надо ждать ничего хорошего. Мы принялись за дело именно так, как он задумал, при этом ему же и выпало больше всего трудов, потому что он греб, а я только вытягивал ловушки. Не успели мы доделать и эту работу, как шквал налетел снова. В ловушках у нас была дюжина омаров, а это значило дюжину шиллингов, потому что тогда они шли по шиллингу штука – и большие, и мелкие.
