Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Я уже рассмотрел их все, когда в класс ворвался Король, и это меня очень порадовало. Ему предстояло проделать свой обычный путь и сесть позади меня, и увидев, как он пропихивается, пытаясь оказаться за мной, я понял, что он был так же привязан ко мне, как и я к нему.
– Опоздал, – сказал он мне шепотом.
– Почти все только что пришли, – ответил я.
Можно было подумать, что Король на три года меня старше, такой он был бодрый и полный сил, но на самом деле между нами было всего девять месяцев. Учительница вызвала нас к доске. Она шесть раз показала нам буквы, что были на ней написаны.
Это была пятница. Когда мы уже собирались идти домой, она велела нам не приходить до понедельника. Большинство детей, услыхав это, обрадовались, меня же это ничуть не осчастливило, потому как я бы уж лучше пришел. Пожалуй, не от страсти к науке, а оттого, что мне очень хотелось быть рядом с тем, кто был рядом со мной, то есть с Королем.
Мать не собиралась возвращаться из Дангяна до воскресенья. Майре и Кать решили, что я не пойду с ними спать ни за какие коврижки, так что принялись уговаривать меня и подлизываться. Еще прежде, чем настало время идти в постель, я уснул на коленях у отца, и тот велел им забрать меня спать с собою, что они и сделали немедля.
Назавтра петух разбудил меня, когда было уже позднее утро. Поскольку я не лишил никого из родных ночного сна, все заботились обо мне, и ни один не оставил меня без угощения. Конечно же, я не был таким простофилей, каким меня считали, о да, у меня теперь были зубы, и я мог жевать ими все что угодно. При этом смотрелся я таким крупным, никто и не думал, что мне столько лет, сколько было на самом деле. Хороший знак: старая ведьма из дома напротив больше меня не подначивала. Перестала называть меня «щеночком», «теленочком от старой коровы» и всякими прочими словами, какие отпускала обо мне моей матери, хотя можно было бы поклясться на Священном Писании, что той корове, которая родила саму ведьму, было лет пятьдесят.
Моя мать возвращается из Дангяна
Воскресным днем моя мать вернулась домой из города. При ней были белый мешок и простой мешок, полные всякой всячины, но ни щепотки чаю, ни крупинки сахару: о них даже и не слыхали в то время. Я сам принес белый мешок домой, и мне такая ноша была вовсе не тяжела, поскольку по большей части там лежали кобеднишние платья для девочек. Седая ведьма оказалась в доме еще раньше меня, чтобы послушать свежие новости от той, что сама только что прибыла из Дангяна. Сперва мать вытащила шапку с двумя углами и надела ее мне на голову.
– Мария, матерь Божья! – сказал отец. – Вот так полицейского ты из него сделала!
И все, кто был в доме, прыснули со смеху.
– Может, теперь для него и работа какая найдется, – ответила мама. – Он еще молодой, у него есть время подучиться. Пусть его останется в школе, пока не научится всему, что нужно.
Я до сих пор хорошо помню этот разговор, потому что со временем невзгоды жизни всё изменили, и пришлось запеть по-другому.
Были яблоки и конфеты, пироги и булочки, табак для отца, пара ботинок для Патрика, белые платья для дочек и еще всякие вещи. Седая ведьма попробовала всего, потому как такая уж она была ужасная, бессовестная жадина.
Каждый день после этого мы ходили в школу, а Патрик, который был уже большой и сильный, отправлялся на промысел вместе с отцом. Не так уж много времени проводила в школе и Майре, потому что она была тогда уже совсем взрослая девушка. Мы четверо жили дружно и учились друг у дружки.
Лодка Алекса
Однажды после того, как нас отпустили из школы в середине дня, мы увидели всех жителей поселка на краю причала. И учительница, и все мы очень удивились, что же там творится. Кто-то из ребят взглянул в сторону Кяун-Шле[21] и стал пристально всматриваться.
– Дева Мария! Глядите, лодки уносит бурей! Ну и море! – сказал тот парень.
Лодки были обречены. Никто не надеялся встретить хоть одного из тех, кто в них остался, живым.
Лодка с Острова была привязана к большой разбитой лодке и тащила ее за собой. Море почти захлестнуло их. Наконец они достигли причала, потому что шли вместе с приливом, и тот им очень помог.
Разбитая лодка была большая и крепкая, в ней сидели капитан и двое других мужчин, а еще парнишка лет шестнадцати, который был чуть жив и едва дышал. Его вытащили из лодки на землю, и он почти сразу скончался. Похоронили его на Замковом мысе – это там, где раньше был замок Пирса Феритера[22], когда тот был главный.
Даже общими силами всех местных нельзя было спасти саму лодку, и открытое море вновь забрало ее. Мой отец был тем капитаном, что нашел потерпевших крушение. А на той лодке имелся свой капитан, звали его Алекс. Большой, душевный человек. Имя это по-прежнему живо на Бласкете, и будет еще жить какое-то время, потому что многие из родившихся на Острове в тот год – ровесники кораблекрушения. За спасение моряков люди получили щедрое вознаграждение; тем, кто оказал гостеприимство спасенным, после также хорошо заплатили. Мой отец взял себе за это пилу, и только недавно она перестала нам служить.
Замужество Майре
Моя сестра Майре к тому времени была уже ладная работящая женщина, и поскольку в нашем доме жило еще три других, ее решили отдать замуж в какой-нибудь другой дом. Самым важным человеком на Острове тогда был Пади Мартин. Долгое время он держал десять молочных коров. Правда, я никогда не видал у него столько сразу, потому как у него было двое женатых сыновей, живших в своих домах. Без сомнения, ему пришлось выделить им какую-то долю земли, ну и по нескольку коров, само собой. Так что осталось у него всего пять коров и самый младший сын, который жил вместе с ним, по-прежнему неженатый – Мартин-младший.
Майре и Мартина сосватали, потому что его родители хотели в дом работящую невестку, способную выполнять все, что им от нее нужно, а такой вот как раз и была Майре, скажу без единого слова неправды, и вовсе не потому, что она приходилась мне сестрой. У отца не выспрашивали ни про какие деньги в приданое, поскольку знали, что их у него попросту нет. Зато родители изрядно потрудились, чтобы поддержать нас в жизни, которая была не слишком легкой.
В ту пору Мартин, его отец и мать жили в доме втроем, а когда Майре вышла замуж, их стало четверо. После женитьбы Мартин прожил на свете всего только год, и моей сестре пришлось возвращаться домой к родителям, потому что к обоим старикам приехал брат Мартина, а они ничего не захотели давать жене младшего сына, хотя у нее от него уже был ребенок. Майре оставила ребенка нам и отправилась в Америку. Она провела там три года, а когда вернулась, то привлекла их всех к суду и получила по закону долю отца для своего сына.
Вскоре после этого, перед Великим постом, нашу учительницу отозвали домой, и она собралась замуж. Школа оставалась закрытой, пока не приехал долговязый мастер[23] Роберт Гау. С ватагой учеников, которые сидели перед ним, он был не очень приветлив. Наставник не понравился моему сердечному другу, то есть Королю. Вид у нового учителя был диковатый, и Король рассказывал мне, что тот приехал из России[24]. Рожа у него была большая и мрачная, глаза навыкате, зубы гладкие, желтые, выступавшие вперед. Из носа рос куст, похожий на козлиную бороду. Куст этот был не самой худшей чертой его внешности, потому что белесый и прикрывал менее привлекательные черты.
Учительница вышла замуж
Она вышла замуж в деревне, в приходе Феритера. Муж ее работал кузнецом, и приходской священник был, возможно, за что-то ему благодарен. Наша учительница получила в этой деревне место в школе и провела там всю жизнь, пока не вышла на пенсию, которую выплачивала школа, а еще ей назначили пенсию по возрасту, а у кузнеца оставался заработок от ремесла и его пенсия по старости. Денег у них хватало, но теперь вот уже несколько лет они оба в могиле, после того как оба дожили до восьмидесяти. Таков конец истории первой школьной учительницы, которая приехала на Бласкет.
Немного прошло времени, как за спиной у Роберта стали раздаваться свист мальчиков и смешки девочек.
Вот, сынок, какие шустрые крепкие сорванцы ходили в школу в те времена. Роберт хорошо уяснил, что он не справится со своей работой среди таких насмешников, и продержался у нас всего три месяца. Потом он оставил нас.
Страстная пятница
Утром того дня я нехотя доедал скудный завтрак, поглядывая туда-сюда. Мама вошла в дверь, неся в руке железную спицу – часть зажима с лодки. Она не присела, а сразу стала искать еще что-то. Поискав немного, принесла мешок. Я внимательно наблюдал за ней, как кошка следит за мышью, – понял, что ей не терпится пойти на пляж.
– Ну что, – сказала она, – может, кому-нибудь из вас хочется сходить на пляж в такой погожий день?
Здесь испокон веков был такой обычай, когда все выходили на пляж в Страстную пятницу и собирали всякие морские лакомства, какие только могли найти.
– Мария, матерь Божья! Я очень-очень хочу пойти с тобой, мамочка! – закричал я, выскакивая из-за стола, хотя по-прежнему не доел свой завтрак даже до половины.
– Тебе ничто не мешает, сердечко мое. Только сперва доешь до конца. Я тебя подожду.
– Я тоже пойду, – сказала Нора.
– И я тоже с вами, – сказала Айлинь.
– И вам тоже ничто не помешает. Жизнь вам сегодня улыбнулась: школа закрыта, – сказала мама.
Отец и Патрик копали в огороде, Кать работала по дому, Майре была где-то в Штатах, а ее ребенок в то время под присмотром у Кать, и мама велела ей не отпускать его ни на шаг, пока сама не вернется домой.
Мы поспешили вон и отправились на пляж. И уж кто был в прекрасной форме, свеж и бодр, как мартовский ветер, так это я. Я прямо обожал бултыхаться в морской воде в своих замечательных серых штанах.
Когда мы добрались до пляжа, там уже не было ни клочка земли, где не стояли бы женщины, дети и малые ребятишки, собиравшие улиток, крабов и всякие дары моря, какие только попадались. В то время шел большой отлив. К востоку от нас виднелся остров, который назывался Женским. Туда нельзя было дойти иначе, кроме как по пляжу во время сильного отлива, и это место было очень богато улитками, разными моллюсками, потому что в обычное время за него было не зацепиться. Остров от суши отделял узкий глубокий пролив, но в тот раз воды в нем было немного. Вскоре я увидал, как мама подтянула кверху подол платья и обернула его между ногами. Я никогда в жизни не стыдился смотреть на ноги и бедра своей матери, потому что она никогда не была ни толстухой, ни обжорой, а наоборот – стройная, высокая, с чистой белой кожей с головы до пят. Как же мне жаль, что я по большей части не удался в нее. Но, должно быть, мне навредило то, что я был теленком от старой коровы, потому как все прочие мои братья и сестры были очень красивы.
Я наблюдал за ней, прикидывая, что же такое пришло ей в голову, как вдруг она позвала женщин, что были с нею рядом, идти вместе на остров. Сразу откликнулись четверо: ведьма из дома напротив, сестра моего отца, которая была замужем за человеком по прозвищу Керри, Шивон Белая и Фюнтра[25]. Вода доходила им до колен. Но тут налетела большая волна и опрокинула ведьму и мою тетку вверх тормашками. Хорошо, что Фюнтра не подкачала: она подцепила мою тетку и вытащила их обеих. Кто угодно мог поклясться Священным Писанием, что и ведьма, и моя тетка явились в этот мир из одного чрева. Похожие внешне одна на другую, одного возраста, ухватки одинаковые, но отец у них и впрямь был один на двоих.
Сам же я жалобно всхлипывал из-за того, что потерял из виду маму так надолго. Нора как раз меня еще больше подначивала, а вот Айлинь старалась меня унять. Нора всегда ко мне цеплялась, и оба мы были весьма недовольны друг дружкой.
Я уяснил, почему дело обстояло так, уже позднее, когда подрос и стал понимать больше. Старая соседка говорила мне, что Норе нередко бывало лучше, когда мы ссорились, чем когда хорошо ладили.
Нора пять лет была в семье любимицей – до того как я появился на свет. Меня никто не ждал, но когда меня увидели, то сей же час исключили Нору из любимчиков. В этом-то и была причина, что она не уделяла мне столько времени, сколько остальные.
Вскоре женщины то тут, то там заголосили, что пролив наполняется водой, окружая оставшихся на острове, и что никого из них больше не видать. Все побежали смотреть на поток, но вода поднялась уже выше роста взрослого мужчины, и это как раз в ту минуту, как они появились у нас на виду, каждая с тяжелым мешком. Пришлось им оставаться там же, где были. Все собравшиеся вокруг говорили, что такая стоянка им суждена до утра, а я едва с ума не сошел, когда это услышал.
Несколько девушек, что были на пляже, побежали рассказать работникам в поле, что много женщин застряло на Женском острове. Все мужчины направились на пляж, а вот мой отец пошел прямо домой и стал искать лестницу, поскольку слышал, что женщин из беды раньше вытаскивали при помощи чего-то такого. Скоро я увидал, как он идет ко мне, а на плече у него лестница, в которой было футов двадцать. Ее направили так, чтоб она прошла над проливом, но оказалось слишком трудно разместить ее в правильном месте.
Пришлось моему бедному отцу пуститься вплавь, ухватившись за конец лестницы, и укрепить ее на каменном уступе. Моя мать первой перешла над проливом по лестнице, и Фюнтра тоже. Они перебрались легко, и остальные последовали за ними. Две из них были на одной стороне, а одна на другой, но тут из-за того, что лестница лежала неровно, она перевернулась и упала в море. Я очень обрадовался, что у меня снова есть мама, и запел «Донал-солнышко»[26], но пел я недолго, потому что отцу снова пришлось прыгать в воду и вплавь переправлять на сушу мою тетку. Потом, когда он перетаскивал Шивон Белую, то заметил, что старая соседская карга идет ко дну, и вытащил ее за волосы. Я был сам не свой, когда мой отец выбрался на твердую землю. Старая ведьма чуть было не утопила его, когда он старался ее вытащить, потому что фартук у нее был набит улитками!
Глава третья
Ведьма. – Томас Лысый и его дети. – Игра в хёрлинг на Белом пляже. – Новая учительница. – Краб хватает меня за пальцы. – Я постигаю науку ухаживания. – Школьный инспектор с четырьмя глазами.
Между нашим домом и соседским был только двор, и из обоих домов туда вела отдельная дверь. Нижняя часть двора соседская, а верхняя – наша. Двери прямо друг напротив дружки. Если б старой соседской ведьме захотелось, ей бы удалось, не выходя из дверей, ошпарить мою мать горячей водой, только ведь и мама могла бы сделать то же самое.
Мама частенько говорила мне держаться подальше от этой седой бабы, потому что у той не было никаких добрых намерений и потому что матери самой всегда приходилось откупаться от ведьмы, чтобы поддерживать мир, – и правильно.
Моя мама делала за нее все, поскольку у той, конечно же, не было ни чистоты, ни порядка ни в чем. Ничуть не больше было порядка у ее мужа. Мой отец все ему чинил: лопату, упряжь, крышу в доме и прочие самые разные вещи. Никогда я не видал человека более косорукого, чем муж соседки.
Звали его Тома́c Лысый, поскольку волос между ушами у него и впрямь осталось немного. В то же время он был очень сообразительный, и если бы ему немного приподняться и подучиться, он мог бы стать лауреатом любой награды в Ирландии – запросто. Мать часто посылала меня к нему узнать, когда наступит тот или другой праздник. Если они хоть что-нибудь ели, оба выходили к дверям и уговаривали меня поесть с ними. Не бывало еще бедняцкой хижины гостеприимней, чем у них. И раз уж все, кто был со мною рядом в мое время, пребывают сейчас в сонме мертвых, а сам я жив, пусть пошлет им Бог место получше той убогой хижины, да и всем нам. Ни один из тех двоих ни разу не ударил никого из нас.
У них были сын и дочь. Не знаю, рождались ли еще когда-нибудь другие дети. Дочь была маленькой нечесаной неряхой, наподобие своей матери, а сын – маленький никчемный неумеха вроде отца, только безо всякого ума и сообразительности. Моря он на дух не выносил: едва оказывался в лодке, как на него сразу же накатывала тошнота. Из-за этого он ни разу не принес из моря никакого улова и часто работал в людях, в услужении. Наш-то Пади его на год старше, и, как он сам говорит, еще в полном здравии, а тот уже три месяца как в могиле. А было им обоим за восемьдесят.
Не нашлось бы на Острове человека, ни молодого, ни старого, про которого бы Томас Лысый не знал, какого он возраста (и про тех, что из других приходов на Большой земле тоже), в какой год родился, в какой день и в какой час. Люди говорили, что подобного всезнайки в наших краях не бывало, пусть сосед и не умел ни «А», ни «Б» ни на одном языке. Он часто говорил мне, что рождественские пироги пекли как раз в тот день, когда я родился, то есть в День святого Toмаcа, который наступает за три дня до Рождества; вот тогда моя мать и нашла меня на Белом пляже, как он рассказывал.
– Ну и сколько же ему сейчас лет? – спрашивала его седая жена.
И уж сосед-то никогда не ошибался с ответом:
– Четырнадцать лет на следующее Рождество.
С тех пор старая баба стала очень разговорчива со мной, особенно когда моя семья назначила меня кем-то вроде посыльного между двумя домами. Пожалуй, я больше вынес из своего дома соседям, чем принес к нам домой. Да я ведь этим не хвастаю. Возможно, в том другом доме изобилия было не больше.
Вот наступает воскресенье. Обычно в такой день все девочки и бойкие ребята отправлялись на Белый пляж, и у каждого с собою клюшка и мячик. Все до единого подкрепились картошкой и хлебом. Я хорошенько подготовился ко всему, что только может случиться. Надел свою лучшую выходную одежду: новые чистые штаны из серой овечьей шерсти, полицейскую шапку, у которой два угла, а еще до того сунул голову в таз с водой и оттер лицо дочиста. И не мать вытирала мне в этот раз сопли, нет, я сам был уже здоровый лоб, так-то, сынок!
Я отправился на пляж с клюшкой для хёрлинга[27], ручку для которой вырезал сам. Нора и Айлинь собрались со мной, и мы бежали не останавливаясь, покуда не врезались в самую гущу игры. Ни у кого на пляже не было ни носков, ни ботинок. Для молодежи не было дня суровее, чем день состязания, которое случалось каждое воскресенье.
Кто-то заметил лодку, которая шла из Дун-Хына под раздутым парусом, и когда она стала подходить к причалу, все мы оставили пляж и бросились встречать лодку. На корме была женщина, новая учительница, Кать Ни Донаху, сестра прежней – прелестная, очаровательная девушка. Священник не сумел найти учителя. Она же не особенно стремилась к такой работе, хотя в те времена работа-то была несложная.
Школа, само собой, открылась в понедельник, все расселись по своим местам, и, клянусь плащом[28], Король занял свое место рядом со мною. В десять лет, в 1866-м, я пошел в школу первый раз, а в то время мне исполнилось четырнадцать, значит, стоял 1870-й. Учительница раздала нам новые маленькие книжечки. Ее очень занимала черная доска, у которой девушка все время хлопотала, стирая и заново записывая все, что на ней было. Глаза у нее то и дело широко распахивались от удивления: редко успевала она записать задачу прежде, чем кто-то ее уже решал, и приходилось заново усложнять ее.
Молодежь на Острове с большим увлечением относилась к этой новой работе. С того времени у них появилась особенная склонность к учению.
В ком-то из нас всегда живет подлинная страсть; во всех них жило влечение к морю, стремление к большой воде. Они были пронизаны шумом ветра, который каждое утро налетал с морского берега, грохотал у них в ушах, прочищая мозги и выбивая пыль из голов.
Хотя Король сидел рядом со мной ежедневно, и оторвать его от меня не удалось бы и молотком железной дробилки, каждый раз, когда мой друг поворачивал голову в мою сторону, он делал это не для того, чтобы мне помочь. Он все время водил взглядом туда-сюда и показывал мне то на уже довольно большую девочку, у которой из носа вытекала сопля, то на другую, у которой была выпачкана щека, то на мальчика, который ему с виду не нравился. Король говорил мне шепотом:
– Ты вон на ту глянь: до чего же у нее нос отвратительный – как кружка!
Лишь в этом он, пожалуй, и был виноват передо мной: Король все время сбивал меня с толку, когда я был поглощен работой. Мы славно ладили, школа нам очень нравилась, но в то же время нам всегда было здорово, когда наступала суббота и нам позволялось бежать шалить и проказничать где только захотим.
Я очень хорошо помню субботу после Дня святого Патрика. Год был прекрасный, спокойный, рыбы дома вдоволь. Вдруг в дверь ворвался мой отец. Он вернулся с поля, хотя время было вовсе не обеденное.
– Что это тебя принесло домой? – спросила мама.
– День очень погожий, тихий, – ответил он. – Если встречу пару крабов, так, может, мне и пара морских окуней попадется, – сказал он и снова вышел.
Стоит ли говорить, что я тотчас увязался следом, и как только он увидал, что я иду за ним, сразу сказал:
– А ты куда собрался?
– Я с тобой. Пригляжу за крабом, если тебе попадется.
Ну так вот. Отец отплыл от причала к соседнему островку и принялся нырять и плавать, опустив голову под воду. Вытащил двух крабов из одной и той же трещины и принес их туда, где я стоял. Папа передал их мне, чтоб были под моим присмотром, – одного самца и одну самочку. Коллахом называют того, который самец, так вот он недолго оставался под моей опекой: раскрыл клешни и схватил меня за большой и указательный пальцы. А мне только и оставалось его выпустить. Я заорал что есть мочи от ужаса. Отец услышал мой испуганный вопль и со всех ног поспешил ко мне. Он сразу же понял, из-за чего я так разохался. Клешня настолько крепко впилась мне в руку, что отцу пришлось оторвать ее от краба. После этого разжать клешню ему удалось, лишь разбив ее камнем.
Вот так-то. Оба мои пальца больше не действовали, и к тому же, в довершение всех бед, – пальцы правой руки. Все вокруг залило моей кровью, а пальцы почернели, что твой уголь. Отец порадовался, что я не лишился чувств, хотя и был к тому очень близок. Подкладкой от своей шляпы он перевязал мне пальцы. Папа думал, что мать очень на него рассердится, что он взял меня с собой, но все обошлось. Сестер сильно расстроило, когда они увидали, что случилось со мною в этот день. Мама спешно опустила мою руку в теплую воду и осторожно промыла ее. И это очень пошло на пользу. Она вычистила всю грязь и занозы, попавшие в рану, отыскала пластырь и наложила его сверху. И я сразу запел «Донал-солнышко».
Пришла седая соседка – справиться, как я. Хоть она и была старой сплетницей, ей вовсе не хотелось, чтоб я остался без пальцев. Я все время буду упоминать ее, потому что по-другому описывать дни моей молодости не выйдет – эта старая женщина так или иначе годами попадалась мне на глаза почти каждое утро. Она ни разу не ударила никого из нас, но, думаю, хоть в чем-то она перед нами провинилась. Наверно, и у нее находились поводы на нас жаловаться, – и на меня, и на мою семью, благослови Боже всех нас.
Ну вот. Отец поймал тогда четырех крабов. Сунул их всех в мешок и прошел немного повыше, выбирая лучшее место. Он провел там чуть ли не весь день и даже дольше, зато вернулся домой не с пустыми руками.
Да. Мой отец набрал полный мешок больших пестрых ставрид, и когда мать высыпала их из мешка, получилась целая куча. Она выбрала из этой кучи самую большую рыбину и передала ее мне:
– Вот, Томаc, мальчик мой, пойди отнеси это седой.
Я не стал спорить с мамой, хотя дело, которое она поручила, мне было не по нраву, но еще я рассудил, что старая соседка тоже частенько приходила к маме и приносила с собой что-нибудь в подарок, как бы плох или хорош тот ни был.
Я вышел из дому со ставридой в руке и протянул ее ведьме. Старуха вытаращила глаза, удивившись, откуда я ее взял, поскольку она еще не знала, что мой отец кое-что поймал. В то время я не так уж ей не нравился, хотя бывало, что мы не ладили вовсе. Она принялась так хлопотать вокруг меня, что можно было подумать, будто я стал для нее маленьким божеством. Томаc Лысый, сам хозяин, тоже был дома. И дочь их тоже, и сын, – вся семья в сборе. Они только что закончили есть. Этот прием пищи следовало бы именовать «вечерней едой», а «утренней едой» – то, что ели утром, потому что в те времена у нас ели только два раза на дню.
– Есть у тебя что ему отдать? – спросил Томаc Лысый, хозяин дома.
– Ничего, кроме того, что у него самого уже есть, – сказала она. – Вот отдам ему дочку, как он повзрослеет еще на пару годков.
Хоть за два года она и не могла наградить меня ничем ценнее того, что самолично произвела на свет, тогда я как раз подумал, что от подобного предложения мне выйдет больше вреда, чем пользы. Эта ставрида, болтовня ведьмы и ее обещания отдать мне свою дочь в жены привели меня в скверное расположение духа. И неудивительно, особенно если подумать о том, что получилось через пару лет.
Первая беда, внезапно настигшая меня за это время, заключалась в том, что я стал ухаживать за девочками, и было в этом что-то посильнее всех прочих занятий, которые я избирал для себя и по-настоящему любил. Дело, которое занимало меня после школы и утром, было доставка посланий, и я овладел этим ремеслом довольно быстро еще до того, как принялся за ухаживания. Раньше я оставлял это занятие без внимания и долгое время предпочитал другие дела, пока не понял, в чем там соль. В то время мне было немногим больше пятнадцати лет, и, конечно, можно заявить, что рано еще молодому человеку в столь юном возрасте навострять ухо в сторону юных девушек, однако старые стихи и пословицы порой превосходят многое из того, что говорим мы сами. Смотри, какой стих:
Как-то днем воскресным маме говорила дочь:
«Мне скорей бы выйти замуж, ты должна помочь.
Коль жених здесь не найдется, молод и румян,
Уплыву из мест родимых я за океан».
А мать ей:
«Ах ты, дерзкая дурнушка! – отвечала мать. —
Не сходи с ума, соплюшка, прекращай стонать!»
«Мне годков тринадцать вроде. Ждать я не могу.
Если здесь не выйду замуж, за море сбегу».
Пришлось матери найти ей парнишку без промедления.
* * *
Новая учительница провела с нами еще три года, пока с ней не приключилась та же напасть, что с ее сестрой, то есть ее позвали замуж. Семья ее была родом из Дун-Хына. Отец был каменщик, в то время лучший в округе. Женился на учительнице парень из большого города, человек приятный и по нраву, и по воспитанию.
В один из дней, когда мы были в школе, пришла лодка из Дун-Хына. Кто-нибудь всегда внимательно наблюдал за каждой заходившей к нам лодкой, потому что нередко в те времена кругом шныряли лихие люди – перевозчики, сборщики, приставы, – чтоб отобрать у тебя все, до чего только могли дотянуться, и оставить тебя на верную смерть от голода. Хотя все они сами потом умерли в доме бедных[29], и людям было их совершенно не жаль.
Ну да не к тому моя история, потому что в этой-то лодке был как раз школьный инспектор. Услыхав про это, мы забеспокоились. Поставили паренька у дверей, который все время высматривал, когда же покажется инспектор. Первой его увидела красивая ладная девочка. Она отпрыгнула от двери, и в глазах ее застыл лютый ужас. Совсем скоро инспектор вошел в дом. Ребята то тут, то там зажимали себе рты руками, а среди самых старших девочек одна принялась хохотать, и вскоре за ней начали смеяться остальные. Инспектор, задрав голову, поглядел на стену, поглядел на стропила, и только через некоторое время посмотрел на учеников.
– Дева Мария, – сказал мне Король шепотом. – Да у него четыре глаза.
– Точно, и свет какой-то в них горит, – ответил я ему.
– Никогда еще не видал подобного человека, – сказал он.
Когда инспектор поворачивал голову, в глазах у него блестело. Наконец все, кто был в классе, разразились диким смехом – то есть это старшие, а младшие завопили от ужаса. Учительница со стыда чуть не провалилась под землю, а вот инспектор просто пришел в ярость.
– Сегодня точно убивство будет, – снова проговорил Король очень тихо. – Я вообще не представляю, видел ли доселе кто-нибудь человека, у какого было бы четыре глаза, – добавил он.
Вот так выглядел первый человек, кого в своей жизни видели наши ребята, у которого были очки.
Инспектор задал хорошую трепку нашей учительнице, закатив ей речь, которую не понял ни я, ни кто другой в нашей школе; и, учинив ей такой разнос, схватил свою дорожную сумку, и выбежал из дверей. Взошел на борт поджидавшей его лодки и с тех пор никогда больше не возвращался на Бласкет. Этот безумный малый покинул школу тем же путем, каким прибыл, так и не задав ни одного вопроса ни ребенку, ни взрослому.
И готов поспорить с тобою, читатель, что вряд ли тебе за всю жизнь случалось читать что-нибудь подобное – и, возможно, покуда будешь жив, не доведется тоже.
Бедная учительница упала в обморок после того, как он уехал, и мне пришлось поискать для нее кружечку чистой воды. Айлинь послала меня в ближайший дом. Пока учительнице было дурно, мы могли потолковать.
– Лучше б нам сбежать домой, – сказал мне Король, – покуда она плохо себя чувствует. А то она убьет нас, как только придет в себя.
– Да ну, скверный же из тебя солдат, раз тебя так легко напугать. Ну и страх тебя пробрал, прямо до костей! – ответил я. – Вот увидишь, с нами обойдутся по справедливости.
Через полчаса или около того учительнице стало лучше. Мы все думали, что она будет бить нас, покуда шкура наша не остынет, но часто бывает не так, как полагают. Вот и на сей раз все вышло на иной манер: она не ударила ни одного из тех, кто там был, даже не сказала никому крепкого слова. Ей бы не составило труда излечить от дурных привычек одного-двух, но раз уж такая беда приключилась со всеми, она решила вести себя с нами разумно, – а это у нее никогда бы не получилось, если бы в ней самой не было мудрости.
Она тотчас же распустила нас всех по домам, да ей и самой хотелось домой не меньше, чем любому из нас.
Историей про четыре глаза, которая ни у кого не выходила из головы, Король заинтересовался не меньше всех прочих, кто был тогда в школе. Хотя он никогда не утверждал, что инспектор явился из глубин ада, как поговаривали остальные.
Примерно через несколько месяцев прибыл новый инспектор – хилый, тщедушный, изможденный человек, но у него было всего два глаза. Он тотчас принялся за дело и стал расспрашивать каждого – резко, жестко и придирчиво. Я был в классе Короля, всего мы там сидели ввосьмером, и, похоже, инспектор считал, что он нам как отец – настолько он был выше нас всех и так желал показать свой авторитет и положение, а все мы при нем мелочь нерадивая. Хотя у Короля была большая красивая голова, и инспектор думал, что именно в ней-то и содержится ответ на любой его вопрос, все сложилось иначе, потому что мелкие ребята как раз разгромили его в пух и прах. Покидая школу, инспектор благодушно улыбался и был в хорошем настроении. Он дал по шиллингу лучшему ученику в каждом классе. И когда он вручал шиллинг в нашем классе, то завоевал эту награду не Король, а именно я.
