Островитянин

Текст добавлен: 6 мая 2026, 12:30

Текст книги "Островитянин"

Автор книги: Томас О'Крихинь

Жанр:

Прочая старинная литература

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Многие пошли разделывать тюленя, возглавил их Диармад Пчельник, поскольку был братом моей матери. Отец с ними не пошел, он был сам не свой из-за моей ноги, но дал дяде осла, чтоб привезти тушу домой. Велел оставить по кусочку каждому, кто поможет свежевать тюленя.

Приходили и уходили старухи, справлялись, как там моя нога, у каждой нашелся свой способ лечения. Ведьма из дома напротив тоже поспешила явиться и, увидав рану, сказала:

– Ой, да нога-то всего самую малость не в порядке.

Томас Лысый разделывал тюленя, и старая ведьма слегка хвасталась этим: она знала, что мужу перепадет принести домой хороший кусок. Когда она сказала, что нога совсем чуть-чуть не в порядке, клянусь, ее доброе слово значило для меня много. Я был ей очень благодарен за все сказанное, потому что намного отраднее слышать такие слова, чем речи всех прочих, кто говорил, будто я останусь одноногим. Старуха рассказала, что видела рану в два раза больше моей, когда тюлень откусил кусок ноги у человека с Иниш-Вик-Ивлина, но залечить ту рану заняло всего неделю. Мама быстро спросила, чем же лечили ногу.

– Ох, Дева Мария, я хорошо помню, – сказала она. – Разве не была я сама в тех местах, когда это случилось? Того юношу звали Шон Морис Лиам, и тогда тюлень выдрал ему большущий кусок мяса. Морис Лиам, его отец, убил еще одного тюленя, отсек свежий кусок мяса и приладил его к ране на ноге Шона. Крепко приложил, как вставляешь пробку в бутылку. Потом обмотал рану тряпкой и туго завязал. И после оставил так на семь дней.

– А потом, когда ее сняли, – забеспокоилась мать, – как это было?

– Дыра заросла настоящим мясом, а кусок мяса тюленя сполз в сторону, – ответила старуха.

– А скоро после этого появилась кожа?

– В тот день, когда сняли тряпку, он поехал на остров. А нога не была ничем прикрыта, она, напротив, была на солнце весь день. И к концу того дня на ней уже образовалась кожа.

До чего же обрадовался я, слушая, как ведьма все это рассказывает. И надо отдать ей должное, она никогда не относилась ко мне плохо, кроме тех случаев, когда подначивала меня, а я еще был маленьким любимчиком в серых штанишках. Пожалуй, в то время я был не слишком взрослым. И вряд ли моя мать думала, что все, о чем она когда-то говорила, я буду записывать, сидя у окна, и смогу поведать об этом людям в дальних странах.

Мама выглянула наружу и увидала Томаcа Лысого, тот подходил с большим куском тюленя на спине. Верхняя часть куска закрывала ему всю спину; сосед держал свою долю обеими руками, обхватив сзади, а нижняя часть свисала с зада до самых ямочек на коленях.

– Томаc идет, Айлинь, – сказала моя мать ведьме, потому что имя ее было Айлинь.

Та вскочила и опрометью кинулась наружу, а увидав солидную ношу на спине Томаca, громко рассмеялась. В этом смехе была издевка, потому что теперь у нее в доме были и рыба^[63], и масло, а раньше никакого соуса, кроме грубой соли. Не они одни жили так на этом Острове – в те времена так жило большинство.

Когда Айлинь убежала, отец сказал:

– Что же, старуха советует поступить с больной ногой точно так, как сделали на Иниш-Вик-Ивлине?

– Наверняка. Когда у Шона болела нога, старуха была там как раз в то самое время.

Не успела мама это произнести, к дверям подошел Диармад, а при нем осел. Никто из местных с тех пор не видывал осла, на котором было навьючено больше, чем на этом. Из-под тяжелых кусков тюленьего мяса совсем не было видно его тела, только два уха и хвост, да и самого́ доброго малого не видать было – пара глаз разве что, и у него тоже не было видно ничего, кроме пары глаз.

В то время как раз варилась картошка, к ней на обед были молоко и рыба. Тогда отец сказал:

– Думаю, Диармад поест немного тюленьего мяса, когда будет готово?

– Ой, нет, оно еще слишком свежее, – ответила какая-то другая женщина.

– А к этому найдется кусочек соленой рыбы? – спросил Диармад.

– Тебе хватит, парень! – заверила она.

Потом, когда мы сели есть, мама сказала:

– Боюсь, мальчик теперь останется без ноги из-за этого тюленя!

– Ну уж точно не останется, – сказал Диармад, – раз он сумел убить тюленя. Вот кабы тюлень сумел уйти от парня живым, тогда плохо его дело. И даже сомневаться не надо: что покалечило ногу, то ее и излечит, стоит только съесть достаточно тюленьего мяса.

Неплохое он выразил мнение.

Потом мама пересказала историю Айлинь.

– Ну, вот и там дело было в том же самом, честное слово, – воскликнул Диармад. – Интересно, что за лекарство давали этому приятелю? – добавил он.

– Положили ему на рану кусок тюленьего мяса, – напомнила мама.

– Такое может случиться, это верно, – сказал он. – Дьявол побери мою душу! Если только на «Черном вепре» (это было название лодки) стоит мачта, завтра к этому же самому часу будет тебе, молодец, кусок мяса другого тюленя для твоей берцовой кости! – пообещал Диармад Пчельник.

На рассвете, в самом начале дня, Диармад был уже у дверей. Его впустили.

– Как день? – спросил отец.

– Неплох, но и не слишком хорош. Совсем здорово будет, когда все наладится, и мы тогда подадимся на Камень, к западу. Может, нам там попадется много всякого, – сказал Диармад.

Все из команды лодки уже изготовились, и все толковали, что пора собираться к отплытию. Вскоре Диармад, перекусив, вернулся.

– Давай, выходи! – сказал он отцу. – Начало дня – самое лучшее время!

Отец высунул голову из двери:

– Боюсь, что этот день не выйдет уж больно хорошим. Небо на западе выглядит не очень.

– Раз такое дело, – заметила мать, – то и не надо вам туда ходить. Может, завтра день будет получше.

Тут в дверях появился сам Диармад:

– Верти твою душу лукавый дьявол! – крикнул он моему отцу. – Ну и что еще там тебя держит? Лодка уже придет на Камень, пока ты будешь тут канителиться!

– Он опасается, что день перестанет быть погожим, – сказала мама.

– Чтоб дьявол все это побрал, если «Черный вепрь» не рванет к западу на всех парусах! Покажи мне свою ногу, парнишка, пока я еще не ушел из дому.

Я развязал повязку и убрал кашу из льняного семени, которую приложили к ране для припарки.

– По мне, так лучше бы к ней кусок тюленьего мяса, – проворчал Диармад.

«Черный вепрь» вышел из гавани Бласкета с командой из восьми человек: четыре весла, два паруса, две мачты, две остроги. Дул резкий, сильный северо-восточный ветер. Это была отличная большая новая лодка, а все, кто состоял в команде, обучены своему делу и по морю ходили не первый день.

Быстро подняли два паруса, и лодка успела выйти в море еще до шторма. Один человек наблюдал за нею, стоя на холме с зажженной трубкой во рту, и «Черный вепрь» прибыл на Иниш-Вик-Ивлин прежде, чем трубка у него успела потухнуть. Человек на острове подумал сперва, что это останки корабля, потерпевшего крушение, которые сносит вниз течением. Потом у него мелькнула другая мысль: должно быть, половина людей на лодке мертвы, если только эта лодка из здешних мест. Он свесился по пояс с причала, потому что шел большой прилив, и сразу же задал им вопрос, что привело их сюда в такой день.

Диармад был на этой лодке переговорщиком и оказался человеком, подходящим для таких дел, потому что обычно заручался поддержкой своих маленьких друзей, какие у мужчины внизу сторожат ценное, чтобы добавили мощи его голосу. По-моему, на море стоит хвалить голос только тех переговорщиков, которые не пренебрегают подобной поддержкой.

– Вот что нас привело, – сказал Диармад человеку с острова, когда поведал ему всю историю. – И мы не покинем Камень, пока не заберем с собой то, зачем явились, – живым или мертвым!

– Клянусь своей душой, – сказал человек с Камня, – думаю, что работа тебе предстоит большая – больше любой, что ты переделал до сих пор.

Поднялся сильный ветер, а я тем временем ходил то в дом, то на двор. Нога у меня не болела, но в ней по-прежнему не хватало здоровенного куска мяса, такого, словно лошадь откусила от репы. Мама тоже бегала взад-вперед, как курица с яйцом, прислушиваясь к реву ветра, а через какое-то время сказала мне:

– Боюсь, моряки дорого заплатят за этот день из-за твоей ноги.

– Но ведь пока все не слишком плохо.

– Даже если так, все равно может быть опасно.

Как ни тревожился я за свою ногу, как ни боялся того, что мне придется ходить на деревянной, судьба «Черного вепря» и всех, кто был на нем, беспокоила меня гораздо сильнее – тем более что тогда был уже канун ноября.

Житель Камня пригласил команду с лодки в свой дом, и с его стороны это было доброе дело. Он предложил им еды, это само собой; выставил всю снедь, какая только нашлась в доме, и, когда с обедом было покончено, позвал нескольких наших пойти вместе с ним искать тюленя. Отправились четверо, и, хотя они осмотрели каждую дыру на острове, им не удалось найти ни единого тюленя.

Пришлось вернуться домой. Диармад поднял крик, что мальчик с больной ногой мог уже умереть. Пастух сказал, что осталась еще одна пещера, только, чтобы туда спуститься, нужна веревка длиною в двадцать саженей^[64].

– А в доме есть какая-нибудь веревка? – спросил Диармад.

– Да, сынок, – ответил тот, – и в ней шестьдесят саженей. Такая всегда должна быть здесь, чтобы вынимать овец из трещин в скалах.

– Где веревка? – спросил Диармад. – Мы попробуем, и если у нас ничего не выйдет, тогда придется оставить это дело.

Он забросил веревку на спину и быстро вышел из дома, а вместе с ним все остальные. Капитана спустили вниз на веревке. Под мышкой у него была зажата палка, чтобы убить тюленя, а в зубах – нож. Спускали, пока капитан не оказался у входа в пещеру. Теперь веревку пришлось вытаскивать и спускать вниз еще одного человека ему в помощь. А тот, кто пришел ему на помощь, и был сам житель Камня.

Оба они отнеслись ко мне очень хорошо, и я оставался обязан им всем, что у меня есть, и всем, что когда-либо будет, покуда они были живы до самого дня, пока не оказались в Царствии Небесном среди святых. Они добыли тюленя и забрали его с собой. Добыв его, мужчины сказали, что ни одна открытая лодка не пройдет сейчас домой, в такой шторм. Диармад ответил, что если они поставят паруса, то лодка проскочит на восток так же, как и пришла с востока. «Черный вепрь» выбрался в открытое море и с первого захода в шторм капитан Диармад повернул его на Кяун-Шле, а со второго – направил в родную гавань. капитан не знал отдыха, пока не приладил кусок тюленьего мяса к ране у меня на ноге, и через неделю я был здоров, как ни в чем не бывало.

Глава девятая

Ведьмина дочь возвращается из Америки. Ее свадьба. – Мистер Барретт. – Затонувшая лодка. – Свадьба Короля. – Поэт О’Дунхле и «Бурая овца». – Бедному Томасу не суждено добыть две корзины торфа для старого осла.

Ведьмина дочь возвращается из Америки

Однажды в воскресенье пришла лодка из Дун-Хына. В ней была благородная дама. Никто не узнал, кто это, пока она не поднялась прямо к людям на берегу. И что бы вы думали, то была дочка нашей ведьмы, вся напомаженная!

Руки ей не прекратили пожимать до тех пор, пока они у нее едва не отвалились. На ней была богато украшенная шляпа, из которой торчало несколько перьев, золотая цепочка висела снаружи, поверх одежды, так, чтобы все видели. В руке зонтик от солнца, а говорила она с акцентом – что по-ирландски, что по-английски.

С собой она привезла несколько сундуков, набитых самыми разными вещами и, что всего лучше, кошелек золота из Штатов: проведя там больше семи лет, она оказалась достаточно хитроумной, чтобы это все накопить.

Никто, разумеется, не знал, кто этот чистопородный жеребенок. Несмотря на все шикарные тряпки, под ними по-прежнему не скрывалось ничего, кроме скелета. Особенной фигуры у нее и раньше не видали, а после семи лет в стране пота и крови выглядела она еще отвратительней прежнего. Многие пошли проводить приезжую в ее старую хибарку, но у той было с собой множество бутылок виски, и поскольку провожали ее по большей части пожилые женщины, то совсем скоро понеслись старые песни ирландского Юга и здравицы в честь той, что приехала к ним с подарками. Так провели они целый день без крошки съестного, потому что, закончив петь, каждая женщина пробовала немного пива^[65], и все начиналось сызнова.

Так оно продолжалось, пока не подошел Инид^[66], и едва только праздник закончился, история про янки появилась в газетах. Это, разумеется, была работа Томаса Лысого, говоруна, который знал все о звездах и о наших родных местах. Поскольку старая ведьма старалась свести меня со своей дочкой, еще когда мы были маленькими, теперь мне пришло в голову, что, возможно, она опять начнет ту же песню, а сейчас в этом не было бы ничего удивительного. Редкое дело: богатая женщина и все прочее – таких женщин было очень немного в те времена.

Вскоре наша седая соседка, ее мать, принялась нашептывать моей матери, чтоб дать ей понять, сколько золота у ее дочери Майре и что ей бы, конечно, лучше переехать на Большую землю и купить там надел:

– Но я бы хотела, чтоб она была рядом, и ее отец тоже этого хотел бы. И если вы сами не против, никто ее от вашей семьи не отваживает, – сказала она.

– Ох, тут ведь дело вот в чем, – сказала ей мама. – Наш-то мальчик очень молод, и, пожалуй, без толку советовать ему такие вещи. И вот еще что, – добавила она. – По-моему, он-то как раз не особо привязан к этим местам. Оно, должно быть, от того, что почти никого из его братьев-сестер тут и не осталось, только он сам и одна его сестра. Наверно, если бы не ради нас, его бы давно уже тут не было.

– Ну, клянусь своей душой, – сказала соседка, – он ошибается; очень может быть, что ему придется прожить там порядочно времени, прежде чем ему встретится такая хорошая девушка.

С началом Инида Томаc Лысый уехал на большой остров и приобрел там плоский надел бросовой земли: травы на нем было всего на пару коров, ни тени, ни укрытия. Такой уж он был непрактичный, дурачок, без всякой сметки. Он отдал за эту полоску немного денег, потому что за нее и просили мало.

Когда Томаc наконец все обустроил – вернулся домой и передал приглашение на свадьбу дочери каждому дому в деревне. Соседей из дома напротив седая ведьма тоже не забыла, так что я поехал туда, как и все остальные.

В те времена на каждой свадьбе был великий праздник и веселье, не так, как сейчас. Там было все, что только можно представить из еды и закусок, и огромная толпа, чтобы все это съесть. Восемь бочек темного пива выставили, и к утру даже на донышке ни в одной из них не осталось ни капли. Когда гулянье наконец закончилось, все мы поехали домой.

Но когда мы прибыли в гавань Дун-Хына, даже черные^[67] не могли ее покинуть: приливная волна затопила все до зеленой травы, каждый грот и пролив. Пришлось нам оставаться там и в этот день, и на следующий, и послезавтра, и послепослезавтра; а всего провести там двадцать один день – будьте любезны, – так что даже самый последний день похвалить было нечем. Вряд ли кто из гостей вспомнит ту свадьбу добрым словом: уж так все намучились. Дочь старой ведьмы осела там надолго. У нее было четверо детей. Все они до сих пор живы, и ее избранник тоже.

Когда мы приехали домой, на Острове набралось полно обломков кораблекрушений. Белый пляж был завален красными бревнами, белыми бревнами, широкими белыми досками, обломками кораблей и всем понемногу, что только может принести с кораблей, потерпевших крушение: стул, табурет, яблоки – все что угодно. Лодка, в которой был мой отец, выловила двенадцать бревен. У остальных вышло где побольше, где поменьше. Лодка, в которой был я сам, по пути с Большой земли наткнулась в проливе на превосходное бревно. Чтобы его тащить, нам пришлось задействовать канат для крепления паруса, потому что больше на лодке веревок не нашлось. После того как его притащили на пляж, мы снова вышли в море и наткнулись еще на два бревна, очень близко друг от друга. Одно из них было восьмидесяти футов в длину и соответствующей ширины. Люди сказали, что это лучшее бревно из всех, какие кто-либо в силах припомнить.

Мы всё еще оставались без еды – с тех самых пор, как съели несколько мелких картошечек в Дун-Хыне этим утром. К тому времени как опустилась ночная тьма, всего мы спасли из моря восемь бревен. Но это было неприбыльное занятие. Всего тридцать шиллингов мы получили даже за самое большое. Во время Великой войны^[68] то же самое бревно ушло бы за двадцать фунтов.

Мистер Барретт

В тот год на Остров приехал господин, который устраивал самые разные развлечения. У него были всевозможные напитки и еда: холодная, горячая, вареная. Было восемь галлонов спирта и любые прочие напитки.

Я не знаю, кто тогда запел первую песню, потому что все стыдились, пока не увидали здоровый стакан спирта, который дали одной женщине, и она сразу начала петь. С этой минуты уже никого не надо было понукать, даже того, кто семь лет до этого не пел ни одной песни, или того, кто просто не умел петь.

То же касалось и танцев: всякому, кто пел ритм^[69], тоже полагался свой стаканчик. Старички и старушки пустились в пляс, а не то не перепадало им пива, чтоб погреть желудок. Сам я вполовину был не так пьян, как те старушки, а молодые женщины тащили меня с собой, потому что танцевать в те годы я умел довольно хорошо. Танцевать умел и мой отец, и он учил меня еще до того, как приехал учитель танцев. По этой причине, возвращаясь домой, я был слегка навеселе – целую неделю, что ни вечер. Уж кого-кого, а меня в покое не оставляли, поскольку тогда мне гораздо больше нравилось петь, танцевать или задавать ритм голосом – вот такой я был задорный в то время.

В тот же год к нам заходили две команды лодок из Ив-Ра^[70], они ловили омара и жили на Бегнише – там у них стояла маленькая хижина, – и вместе с ними жил англичанин. Хотя бедняги очень выматывались после дневного промысла, они каждый вечер добирались до школы. У них был танцор, лучший из всех, что вообще выходили на доски. Много ему налили стаканов пива, а стоило бы налить еще столько же. Тот же танцор еще и ритм голосом задавал замечательно, и лучше, чем он, тебе не сыграл бы ни один музыкальный инструмент. Выпивки на всю неделю не хватило, как мистер Барретт и думал. Но если что сделал не так – сделай иначе. Поэтому он отправил лодку и людей в ближайшее место взять еще по столько же.

Эту неделю он запомнил до тех пор, покуда был жив, как и каждый, кто видел и пережил все это зрелище. Две пожилые женщины пели вместе, обе немного пьяные. Пели они не слишком хорошо: сердца особо не вкладывали, за горло их будто кошка хватала. А что касается мужчин, они были старые и мудрые. Поэт O’Дунхле тоже был там и многими шутками порадовал «уважаемого господина», он был в этом деле очень хорош.

Воротившись домой, мистер Барретт прислал на Бласкет много пожертвований, в том числе и фунт табаку для поэта. И поэт его не разочаровал, потому что потом написал ему хвалебную песнь.

Затонувшая лодка

В то время был специальный налог на лодки, которые ходили на Бегниш за водорослями: шиллинг с человека – неважно, много или мало они привозили обратно. Большие лодки с командой по восемь человек в сезон лова платили по восемь шиллингов. Это распространялось на перевозку одного груза так же, как и на двадцать.

Следующей весной водорослей, как и любых других удобрений, не хватало. Лодкам из Дун-Хына воли по закону не давали точно так же, как и жителям этого Острова. В один прекрасный день две или три команды из Дун-Хына зашли в гавань. Они до краев заполнили лодки водорослями. Прилив стоял небывало сильный, волна очень высокая, и ветер такой же крепкий, но дул против прилива. Одна лодка задержалась, а волна в это время стала прибывать. Вода хлынула в лодку и опрокинула ее.

Трое выжили, а двое погибли; сама лодка и водоросли пошли на дно. И с тех пор, сколько после этого времени ни прошло, не думаю, чтоб хотя бы одна лодка ходила на Бегниш за водорослями, и никакого налога с тех пор тоже не платили. Вот какие несчастья случались с нами время от времени, включая подати и прочие невзгоды, которые сваливаются беднякам на голову.

Какое-то время к нам приходил учитель танцев и целый месяц давал уроки, по восемь шиллингов с человека. Место, где он обустроился, находилось в старом монастыре, – там, где прежде, во время Великого голода, размещалась школа. Там был пол из досок, от которого исходили страшный шум и треск, в чем и состояла лучшая часть урока – по крайней мере поначалу.

В первый день те, кому по карману заплатить за урок, должны были записать свои имена. Вскоре же в школу стали захаживать и случайные люди, которые вовсе не были учениками. Но мастер стал учить всех, кто являлся, потому что он был человек очень добрый и не хотел никого выгонять с вечеринки, хотя дела у него шли не очень.

Мои четыре шиллинга уже были у него в кармане, и немного погодя я скумекал, что эти деньги того стоили. Это все потому, что дом, где он остановился, был рядом с тем, где я жил, и он давал мне кое-какие уроки всякий раз, как я к нему заходил. Совсем скоро я стал чудесным танцором.

Впрочем, очень быстро толпа заплативших за уроки стала не пускать всех остальных учиться, и школа распалась. Это все та же зависть, что по-прежнему раздирает нашу страну и, думаю, еще долго будет ей угрожать.

Свадьба Короля

После того как на следующий Инид благородный господин покинул Остров, из Дун-Хына пришли вести о сватовстве Короля. У него еще не было титула Короля в то время.

Надули его не очень сильно: он получил несколько коров и в придачу тощую девицу, фигура у ней не очень-то, хотя сам он в то время уже был красавец.

На свадьбе, разумеется, получились праздник и веселье, и люди из Дун-Хына сумели уничтожить порядочно и еды, и напитков. Когда собрались домой, в гавани Бласкета у них перевернулась лодка. В ней было двое. Когда их вытащили, они были едва живы. Женщины, которые их выхаживали, сцеживали грудное молоко и кормили их с ложечки, так что примерно через час оба уже были в полном порядке.

В Дун-Хыне играли четыре других свадьбы в тот же вечер, когда у Короля была свадьба на Бласкете, и народ из Прихода^[71] едва не поубивал друг друга. Ничего удивительного, если учесть все пиво, какое они там выпили, и все оскорбления, которые годами наносили друг другу до этого; теперь пришло время что-нибудь доказать на деле. После ссоры, длившейся целую ночь, шестерых из них пришлось отправить в больницу, и не так-то легко им было оттуда выйти, а кое-кто с тех пор так и не поправился: одного ударили бутылкой, другого камнем; еще один – в точности как Оун Рыжий^[72] – получил каминными щипцами от хозяйки дома, но Оун-то умер, а этот выжил.

Бурая овца

В тот день мне захотелось нарезать торфа, потому что день выдался прекрасный, а сухого старого торфа у нас осталось как раз немного.

Я выскочил на улицу с ладной новенькой, остро отточенной лопатой. И хотя я, конечно, не был похож ни на кого из легендарных ирландских фениев, у меня имелись свои достоинства, на которые грех жаловаться: я был быстрый, расторопный и умелый.

Отправился по дороге в сторону холма. Дыхание у меня не сбивалось, не было ни судорог в ногах, ни дрожи в руках, ни боли в сердце, а потому я быстро достиг полянки, на которой, как мне думалось, хорошие запасы торфа и еще столько же вокруг. Незачем было идти искать новые кочки, и удалось бы сделать гораздо больше работы.

Поскольку у нас в доме не было никого из молодых, кто мог бы принести мне обед, а остались только двое стариков, я захватил приличный ломоть желтого хлеба из кукурузы грубого помола, который снаружи был весь белый от муки, словно наш дом от известки, пинту молока в бутылке прямо из-под коровы и добрый кусок масла размером с небольшую картошку. И пускай сегодня никто не сочтет такие вещи какой-то особой едой, тогда я был ими очень доволен, потому что рот у меня, полный зубов, был отличной мельницей, способной все это перемолоть, – не то что сегодня, когда многих из них не хватает и мельница закрылась.

Но хотя в тот день я собирался заняться торфом, закончилось все совсем иначе. Часто случается не так, как намечается. (Здесь я как раз имею в виду историю про бурую овцу, но, как говорится, одна беседа влечет за собой другую, и тут, без сомнения, так и есть.)

Вскоре я принялся за работу и был еще полон сил, когда передо мной внезапно возник поэт Шон О’Дунхле с лопатой подмышкой – он собирался нарезать себе немного торфу. Подтянулось и порядочно других, чтобы поработать на болотце, потому как день стоял замечательный, а старого сухого торфа оставалось немного, его уже почти весь сожгли.

Не думаю, чтобы хоть один поэт прославился каким-нибудь трудом, кроме написания стихов. Вот и с Шоном было то же самое. Я знаю, о чем говорю, потому что всякий раз, когда я пытался сочинять стихи – что, в общем, делал довольно часто, – на болоте или в поле становился совершенно бесполезен.

– Ну, – сказал мне поэт, – это ведь и вправду отличная работа – резать торф в такой жаркий день.

И сам сел на кочку.

– Посиди немного, – сказал он. – День долгий, и к вечеру будет прохладно.

Такая речь мне не очень понравилась, но я постыдился не сесть в его обществе. И вот еще что: я подумал, что, если поэт будет мной недоволен, он запросто может высмеять меня в стихах. Это, конечно, было бы не очень здорово, особенно в то время – тогда я был молод и только начинал жизнь. Сел рядом с ним, и у него явно было ко мне какое-то дело.

– Ну вот, – сказал поэт. – Первая поэма, какую я написал, – ты ее, наверно, не знаешь – называлась «Бурая овца». Самая первая, что я вообще написал, – добавил он. – И у меня на это была веская причина: несправедливый поступок по отношению ко мне.

И, представь себе, он начал цитировать ту поэму дословно, растянувшись на спине, положив голову на поросшую вереском мягкую кочку. Жар яркого солнца бил с чистого голубого неба над нами, согревая поэта с головы до пят.

Я расхвалил поэму до самых небес, хотя она меня кое-чем смущала, а именно – тем, что я наметил себе на то утро важное дело, которое, казалось, должен был сделать, но вместо этого слушал бормотание поэта.

– Песня будет утеряна, – сказал он, – если ты ее не запишешь. У тебя в кармане найдется карандаш или клочок бумаги?

Правду говорят, что тот, кому не повезло с самого утра, – сжалься над ним, Господи! – не сможет, грешный, совершить многого и за целый день. То же самое можно сказать и про бедного Томаса, который не загрузил старого осла двумя корзинами торфа и не доделал ничего из большой работы, какую задумал на весь день, когда за нее брался. И день этот был для меня одним из первых, когда я почувствовал, как жизнь поворачивается против меня, а с тех пор на каждый день, что складывался в мою пользу, выпадало пять дней против меня.

Так вот, конечно, не ради поэта я достал карандаш и бумагу, что были у меня в кармане, а из страха, что он направит на меня свой острый язык. И вот я принялся записывать все, что слетало с его уст. Записывал я не на этом – ирландском – языке, поскольку писать на нем тогда был недостаточно обучен, а по-английски чуть-чуть мог. Такая работа не доставляла мне ни малейшего удовольствия – что неудивительно, если человек запланировал на утро основательно поработать, а теперь должен отложить эту работу в сторону ради какого-то бессмысленного занятия.

Когда поэт говорил, его рот кривился, с трудом выпуская слова, и можно было поклясться, что он был как Мурхад Седой, когда тот явился перед Кормаком О’Конналлом^[73]. Я записал, как смог, все, что сумел запомнить из песни, и вот что скажу: если от меня ускользало какое-то слово, то главный советчик был под боком и рвался разъяснить все, сколько бы ни понадобилось мне времени, пусть даже целая ватага пахарей околачивалась бы без дела, ожидаючи его.

К тому времени как мы оба закончили, солнце скрылось за холмом, а я, бедняга Томас, уже почти лишился рассудка. После того как поэт простился со мной, первое, что я сделал, – пошел к той кочке, за которой был спрятан мой обед, но обед этот уже никуда не годился. Зачерствевший кусок желтого хлеба не смогла бы прожевать и лошадь, а молоко в бутылке затвердело как камень.

Несмотря ни на что, мне было очень жаль поэта, когда он рассказал мне, при каких обстоятельствах он нашел овцу и сколько неприятностей пережил, пытаясь ее отыскать. Он трудился поденщиком, очень далеко, в графстве Лимерик, и заработок у него был очень скудный – считай, подаяние. Однажды в те годы по дороге домой он забрел на ярмарку в Дангян-И-Хуше. Среди всего прочего там продавали овцу. Наш бедняга купил эту прекрасную овцу, и все, что он за нее отдал, было заработано потом и кровью. Он забрал ее домой, и в кармане у него после этого осталось уже совсем немного. Никакой другой овцы, кроме этой, у него не было, и он к ней очень привязался.

У поэта овца жила совсем недолго – вскорости ее увели. И хотя до него дошли вести, что от нее остались рожки да ножки, он сперва не поверил этой истории и написал в своей песне: «Я был в недоуменье, не мог поверить я…» Поскольку за ней присматривали его родичи, он был уверен, что ни друг, ни враг не осмелится вот так вот взять и забить его овцу, но как раз это он и обнаружил.

Пожалуй, я черкну здесь две или три строфы из тех, что сочинил поэт. Прошло очень много времени с тех пор, как я их записал, и думаю, свежо будет перечитать их снова. Сколько бы тревог ни доставила овца поэту, меня все равно сильно взволновала эта история, хотя в то время меня еще не было на свете.

Сатира поэта на разбойников

Я отдыхал спокойно,

беды совсем не ждал,

но получил известье —

с домашними скандал.

Вскочил я в страшном гневе,

ну что же за напасть!

Овцу мою забили

и пировали всласть.

Я был в недоуменье,

не мог поверить я,

что занялась разбоем