Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
Когда мы достигли причала на Бласкете, там уже были привязаны лодки собравшихся на похороны, и нам пришлось плыть еще мили три или больше, чтоб найти свободное место. Мне еще никогда не встречалось столько нэвогов, собравшихся вместе. Я решил их пересчитать, и у меня получилось восемнадцать. С тех пор самое большее, что я видел, – шестнадцать или четырнадцать.
Да сохранит Бог души всех, кого мне пришлось потревожить на этих страницах, и да не оставит Он в беде и в дурном месте никого из рода людского. Хотя в те времена у хозяина на Камне был полон дом детей, сейчас в этих местах живут только трое. Некоторые – в Новом Свете, а прочие в могиле или же разбрелись по всему миру, как многие другие люди.
Жизнь шла своим чередом, год за годом, а я все еще проживал в нашей ветхой лачуге. И вот мне пришла мысль покинуть ее и выстроить себе новое жилище, где куры больше не галдели бы наверху, у меня над головой. Пусть в трудные времена я частенько находил под крышей парочку яиц, но в то же время из-за всех этих кур крыша протекала и сверху капала вода.
У тех домов, что строили раньше, крыша была деревянная, а под нею войлок и деготь. Она была скользкая, как бутылка, так что когда курица хотела забраться наверх, чтобы отложить там яйца, то потом не могла удержаться и падала вниз, в навоз, а больше взбираться туда уже не рисковала.
Если человеку что-нибудь взбредет в голову, сидит оно там прочно. То же самое было и у меня с мыслями насчет дома. Я знал, что особой помощи мне ждать неоткуда, но мне все это было неважно, потому что в старом доме я мог и дальше жить сколько влезет и потому не торопиться с новым.
Ну вот. Камней кругом хватало, и не надо было долго ходить по окрестностям. Как сказал когда-то Желтый карлик[125], «месить лучше там, где есть мука». Мне очень повезло, что материалы для постройки дома лежали попросту повсюду. Набросав план жилища и прикинув его длину и ширину, я понял, что мог бы выстроить целую усадьбу, если только сдюжу возвести стены и покрыть их всем тем, что я уже упоминал, то есть деревом и войлоком с дегтем, причем так, чтобы куры не могли туда забираться.
Я понемногу занимался стройкой каждый раз, как позволяли обстоятельства, и мало-помалу это стало похоже на дом. Совсем чуть-чуть времени прошло, и там уже можно было выпрямиться в полный рост. Мне оставалось только надстроить два щипца – положить сужающиеся ряды камней один на другой.
В общем, бездельничать мне не приходилось полных три месяца, и к концу этого срока я положил «воронов камень» – так называют ключевой камень в вершине каждого щипца. Пока я проделывал всю эту работу, никто ни разу не подал мне ни камня, ни раствора, хотя бродяга Диармад часто заходил на меня посмотреть. Но я его не задерживал. Я взялся за эту работу глубокой зимой, в конце года, иначе у меня не было никакой возможности завершить ее – в сезон лова и повседневного труда. Когда я положил ключевой камень, была уже середина марта, и моего внимания требовали самые разные дела: пахать землю, возить на лодке удобрения, к тому же в это время люди обычно наведывались в тюленьи пещеры.
Однажды прекрасным тихим утром, еще до рассвета, в дверь постучали. Поскольку спал я некрепко, то сразу вскочил и открыл дверь. На пороге стоял Диармад, собственной персоной.
– Одевайся, – сказал он. – День тихий, поедем на запад, на острова. Как знать, что там можно найти в тюленьих пещерах или в ручьях. А у тебя не найдется кусочка свежего хлеба?
– Хлеба у меня сколько угодно, – ответил я ему, – а вот ехать на острова – никакого желания. Очень может быть, что мы только напрасно скатаемся, в такую раннюю пору: год едва начался.
– Рот закрой, – сказал он. – Обязательно что-нибудь найдем. Выводок кроликов, а то еще что-нибудь получше. Откуда ты знаешь, что нам не попадется молодой тюлень? – сказал Бродяга. – А вот свежего хлеба у меня нет. Ты возьми с собой кусок побольше, чтобы на двоих хватило.
– Ну слушай, у тебя же есть такая маленькая толстенькая неуклюжая жена, – сказал я ему. – Она уж точно знает, как бережливо использовать муку.
– Да ни черта она не знает, – ответил он, – только переводит продукты и занимается своими делами. Каждый раз как набьет себе брюхо до отвала, так и думает, что вся деревня кругом наелась. Дура чертова, вот она кто, – сказал Диармад. – И всегда была без понятия.
Я взял большую краюху хлеба, и мы вышли из дома. Оставшаяся часть команды уже собралась и ждала нас. Мы спустили лодку на воду и отправились в путь. Поплыли прямиком на остров Жернов, который славился своей тюленьей пещерой, так что редко когда тюленей там не было вовсе. Шел хороший прилив, и мы решили обследовать остров.
Недолго думая, четверо наших спустились в пещеру, и все рвались выйти из лодки. Мы подошли вплотную к омуту, и один из нас принялся всматриваться туда, в большую впадину.
– Ого! Интересно, а что это там за штуки внизу, на дне?
Один за другим люди со вниманием заглядывали вниз, и стало ясно, что расселина заполнена чем-то эдаким, но никто так и не смог рассмотреть, чем именно. Был у нас в команде очень хороший пловец, и плавать под водой для него было обычным делом. Его позвали из лодки, он быстро подошел к нам и посмотрел вниз.
– Вот черти, – сказал он. – Это латунные и медные стержни. Слыхали про корабль, который разбился здесь уже довольно давно? Вот он перевозил кучу таких штырей. Некоторое время назад лодка из Дун-Хына увезла отсюда бульшую часть, и деньги за них получили хорошие.
Едва закончив говорить, он сбросил с себя всю одежду подчистую и нырнул в омут вниз головой. Там было не более шести футов глубины, и вскоре он снова показался на поверхности, сжимая медный стержень, в котором было по крайней мере четыре фута длины.
– Души ваши пресветлые, – сказал он, – вы что же это думаете, что я сам их все оттуда достану? Обвяжите веревкой еще кого-нибудь, а лучше двоих! Нам надо поторопиться, пока сюда не пришел прилив. Трудно будет что-нибудь рассмотреть в неспокойной воде.
Ничего другого не оставалось, да только где найти двух желающих, чтоб отправить их вниз? Вот в чем вопрос. Некоторые никогда еще не бывали в морской воде, а другие, те, что хорошо плавали, не привыкли плавать под водой. Всего в пещере нас было шестеро: команда лодки и двое, что возглавляли поход. Когда мы услышали, что в промоине может быть что-то очень ценное, всем захотелось на это взглянуть, но ни у кого не было большого желания прямо взять и нырнуть туда.
Диармад пробежал по берегу, разыскивая меня, подошел и сказал:
– Ты ведь всегда был хорошим пловцом, хоть и нечасто мог этим что-нибудь заработать. Подойди-ка ты сюда, надевай вот эту петлю и принеси мне оттуда какую-нибудь золотую клюшку. Такое дело нельзя бросать на одного и даже на двоих.
Ну вот. Хотя вся эта история мне не очень понравилась, мне не хотелось навлекать себе на голову гнев этого полоумного, а потому пришлось сделать как он просил. Я снял с себя тряпье и быстро нырнул на дно расселины. Бродяга был не в восторге, когда увидел, что я не стал обвязываться веревкой, как он сказал. Он подумал, что я решил ему досадить, но я и не собирался. Незачем мне веревка. Важнее свободно выныривать всякий раз, как будет необходимо, а плавал я хорошо.
Погрузившись, я почувствовал под ногой штырь и тотчас стал искать, не попадется ли мне еще один, чтобы удивить Бродягу и принести сразу два, в то время как у других не получалось поднять больше одного за раз, да и это само по себе уже было геройством. Эти люди по праву заслужили свое, в отличие от прочих зевак, которые только смотрели на эти стержни, но так и не попытались добыть ни единого.
Так вот. Я поискал настойчивей и совсем скоро обнаружил еще один – и легко его поднял. Один у меня был подмышкой, другой в руке, а второй рукой я помогал себе. Я оттолкнулся обеими ногами и легко всплыл на поверхность, но, хотя и всплыл, вес стержней тянул меня обратно, а всплыл я в самой середине расселины. Но дядя Диармад был готов к этому и действовал сообразно – бросил веревку, и я ухватил ее незанятой рукой.
Когда Диармад увидел два болта, что я поднял, принялся напевать мелодию. Ему нисколько не было меня жаль, раз я был жив и кое-что принес, потому что на охоте он был человек суровый.
– Молодец! Хоть ты и долго возился, зато хорошо нагружен. Давай-ка снова вниз, – сказал он. – У нас есть только сегодняшний день. Потому что, как только об этих ценностях пронюхают, дальше нам мало что перепадет. Люди не оставят эту пещеру ни днем ни ночью.
У края омута стоял еще один человек. Имя его было Морис Белый. Крепкий кряжистый мужчина, но в воде ни разу в жизни и рукой не взмахнул. Ему стало неловко, что мы ныряем в расселину, а он только стоит и смотрит на нас. Он сказал Диармаду:
– Обвяжи вокруг меня веревку, а я нырну вниз и принесу тебе целую охапку этих штук, раз их там так много.
– Да чтоб с тобой лукавый дьявол плавал! – ответил дядя. – Ты, должно быть, разум потерял, не иначе! Ты же на дно пойдешь, как мешок с солью. И потом, ты что, не видишь, даже настоящие пловцы – и те едва дышат, когда поднимаются наверх?
Морис повернулся еще к одному человеку и попросил обвязать себя веревкой, как только увидел, какую рожу ему скорчил Диармад. Человек этот приходился Диармаду родным братом, и звали его Лиам. Тот самый Лиам, у которого смыло водой водоросли для удобрения, пока он смотрел, как дерутся два петуха, и я уже упоминал о нем в своей рукописи. Этого человека вовсе не заботило, поднимут ли Мориса со дна мертвым или же он сам выплывет – живым.
Лиам повязал веревку на Мориса и запустил его вниз. Но стоило тому коснуться дна, как он тут же принялся выбираться вверх по веревке, пока не оказался на поверхности, не дожидаясь даже, пока Лиам начнет его вытягивать. И хорошо сделал: Лиам запросто мог наблюдать за ним столько же, сколько смотрел на драку тех двух петухов.
Пока вода не поднялась и не затопила пролив, у нас на двоих был двадцать один стержень – целый холм латуни и меди, и еще очень долго Диармад перетаскивал их в лодку. Закончив, мы принялись заглатывать хлеб, не говоря ни слова, пока не съели его весь – без соли, без соуса, без ничего. Время от времени то один, то другой опускал руку в воду и отхлебывал из пригоршни, пытаясь прочистить горло.
Пока мы вот так прохлаждались и думали отправиться домой, как только будем готовы, Лиам заметил траулер, который шел в сторону Иниш-Вик-Ивлина. Он сказал нам, и теперь его увидели все.
– Что-то они сегодня туда привезут, – сказал Бродяга.
Как только корабль достиг пляжа, он бросил якорь.
– Ну что, – сказал Диармад, – беритесь за весла и давайте узнаем, что они привезли. А потом пойдем домой, с Божьей помощью, – сказал он.
Мы поплыли между островами, которые находились недалеко друг от друга. Скоро мы были на месте. Траулер оказался полон людей. Какие-то большие начальники, ни одного мы не знали, и больше всего их заботило весело провести время на островах. Стержни мы припрятали у себя в лодке, так что никто не мог их заметить, но в конце концов мы сами подумали, что хорошо бы показать им нашу находку и посмотреть, что они скажут. Когда один из тех благородных людей, что были на борту корабля, увидел медь, он очень удивился, где это мы их раздобыли, и сразу спросил, много ли мы за них хотим. Но пришлось очень долго ждать, прежде чем он получил хоть какой-то ответ, потому что никто в нашей лодке и понятия не имел, много ли. Наконец слово взял капитан судна и сказал:
– Вот человек, который покупает такие вещи. Вам лучше продать это ему.
Скоро мы узнали, что он хотел купить все, что у нас есть. Короче говоря, в конце концов ему сторговали все, что было, за шестнадцать фунтов. Я думаю, случись это в любом другом месте, мы могли бы получить по фунту за каждый, но мы находились слишком далеко от рынка, и было бы очень хлопотно это все туда везти. Нам пришлось подняться на борт траулера, чтоб раздобыть что-нибудь выпить и перекусить, и там всего нашлось в избытке. Разумеется, где же еще могло быть столько всякого, как не там, где водятся благородные господа, и теперь вместо железяк в нашей лодке возникли деньги.
День понемногу подходил к концу, когда мы уже обо всем договорились с благородными людьми и наконец простились с ними. Достигнув другого острова, то есть Жернова, мы увидели, что почти что на каждом стебле травы пляшут кролики, наслаждаясь в это время дня теплом и солнцем. Тут внезапно, когда мы еще только подплывали к скалам, заговорил Бродяга, и, хотя я часто называю его этим именем вместо «Диармад», в эту минуту он был вовсе не бродяга, а совсем наоборот: он был капитан большого корабля, и притом очень хороший капитан, особенно по части добычи провианта. И вот он вскочил и сказал:
– День чудесный, тихий, так что нам ничего не остается, кроме как двигать домой. В лодке есть две добрых собаки и несколько крепких весел. Давайте пройдемся по острову, и у нас будет по полдюжины кроликов на каждого.
Одним понравилось, что он сказал, другим нет, а все же предложение поохотиться пришлось по вкусу всем. Лодка остановилась в гавани, мы выбрались на сушу, двое пошли в одну сторону, двое в другую. Уже настал вечер, когда мы снова встретились в гавани, на берегу. У Бродяги была не худшая добыча: он набрал примерно столько же, сколько двое других, но у него и собака была хорошая; кроме того, и он, и собака были хоть куда. Как только все вернулись на лодку, мы поделили добычу между собой. У нас получилось восемь дюжин кроликов, по дюжине на человека. Старшие охотники из тех, что были в лодке, сказали, что на их памяти это самая крупная добыча, какую только видали на островах за последнее время. Нам также посчастливилось поймать благоприятный ветер по пути домой.
Многие люди не умеют хранить тайны, поэтому один из нас выдал, как мы провели день и что нашли, как благородные люди покупали у нас латунь и медь, а в результате нам больше ничего не досталось. Потому что на следующий день, еще прежде чем мы собрались ехать обратно, оказалось, что все деревенские лодки уже ушли. Ну, чтобы закончить эту историю, скажу, что из пещеры потом вытащили немного. Похоже, все, что можно было легко рассмотреть, достали еще в первый день, а с тех пор там находили только отдельные штыри.
Два фунта, которые я получил за проданные стержни, – те самые два первых фунта, которые я отдал за крышу нового дома. Товары в то время были дешевы, и обошлась она совсем недорого. В новом доме меня многое радовало, а еще он получился маленький, хотя, прикидывая размеры, я думал, что выйдет целая усадьба, особенно по сравнению с моей ветхой хибаркой. В хибарке одно было хорошо: она оставляла мне достаточно времени, чтобы заниматься новым домом, совсем не требуя моего внимания. Кроме того, я не использовал от нее ни камешка, ни щепки для постройки нового дома.
Я строил дом день за днем, час за часом, пока не закончил его полностью. И как только он был возведен, на него, разумеется, зашел посмотреть бродяга Диармад. Он постоял немного, глядя на него, и наконец сказал:
– Ничего себе! Поздравляю, прямо золотые руки! Мария, матерь Божья! Как же это ты так быстро все устроил, если тебе не помогала ни одна живая душа? Ух, дьявол, – продолжил он, – и курица наверняка не станет откладывать яйца на этой крыше, а если туда и заберется, то уж точно соскользнет за край!
Новый дом еще простоял некоторое время так, прежде чем мы переехали. В те годы на острове было немного домов, крытых толем, а сейчас не увидишь ни одного, где толя на крыше нет, кроме тех, что крыты шиферной плиткой.
Мы переехали жить в новый дом около 1893 года, в начале весны. Главная причина столь скорого переезда была в том, что помета в тот год накопилось очень мало. Зато на крыше старого дома его нашлось столько, что хватило бы для удобрения половины картошки на всем Острове. Там почти совсем ничего не было, кроме помета и сажи. Другая причина была в том, что бродяга Диармад являлся ко мне каждый день, потому как из того, что он посеял, ничего не взошло. Человек он был одинокий и бедный, жил сам по себе и странствовал повсюду, и все эти перемещения не позволяли ему доводить работу до конца, как часто бывает с такими людьми. Мне было очень жаль его, потому что скончалась его первая жена, очень ему подходившая, а женщина, которая окрутила его после, была местная болтливая неряшливая дура, нерасторопная и бестолковая. И еще одна причина, почему я был очень к нему расположен: он готов был отдать ради меня последнее, если мне действительно требовалась помощь.
Как только развели огонь и Бродяга увидел дым над новым домом, он сразу же пришел к нам, чтобы раздобыть себе немного сажи.
– Ради бога, не отдавай ее никому, кроме меня, – сказал он.
Дядя всегда очень жестко настаивал на том, чтоб получить свою долю, но никто не мог бы с такой же готовностью, как он, поделиться всем, что у него было.
– Никому я твоего не отдам, не бойся, – сказал я ему. – Есть у тебя на сегодня какая-то работа? – прибавил я, глядя, как он стоит в дверях, подпирая косяк.
– Дева Мария, да нет, никаких особых дел. А что такое? Для меня есть какое-то дело?
– Да. Полезай на крышу старого дома и набери себе помету.
* * *
Мы прожили в новом доме уже некоторое время, справлялись хорошо и были всем вполне довольны. Дом получился хороший, чистый, без дыма и копоти. Вскоре после того как мы там поселились, в окрестностях появился коклюш, а вместе с ним корь. Три самых тяжких месяца я провел, выхаживая детей, но, несмотря на все мои усилия, двое чудеснейших ушли от нас дорогой всех смертных. Это был еще один удар, который сломил наш дух, сохрани нас Господи, и еще очень долгое время мы так и жили. Мне кажется, что, так или иначе, глубокая скорбь от утраты детей не прошла даром для их матери, и с тех пор моя жена уже никогда не была такой, как прежде, и потому не дожила до преклонных лет.
Так вот, после суровых испытаний я попытался взять себя в руки. Мне пришло в голову, что от таких напастей нет другого лекарства, кроме долготерпения, и я постарался прожить еще немного. Один хороший год сменялся двумя не очень-то хорошими.
Через несколько лет после этого на Остров приехала на каникулы благородная девушка из ирландской столицы. Недолго здесь прожив, она завела себе подругу, и выбор ее пал на мою дочь. Человек нередко проявляет интерес к кому-то еще, выделяя его из всех вокруг. С тех пор они каждый день проводили вместе какое-то время. В один день они ходили в холмы, в другой – на пляж и на море, а если погода была жаркой и влажной – отправлялись плавать. Однажды, когда они именно этим и занялись, пришла полная вода, но прилив оказался слишком сильный для них. Чем больше они приближались к земле, тем дальше их от нее относило, пока они не выбились из сил. Мой сын копал картошку в огороде у дома – это было в начале осени. Сильный духом парень и хорошо умел плавать. Восемнадцать лет ему было. И вот он увидел двух женщин в полосе прилива, сразу узнал их и понял, что они не смогут выплыть сами.
Он бросил лопату и помчал коротким путем со скал к берегу, пока не выбежал на пляж. Не снял с себя никакой одежи – ни ботинок, ничего, – потому что они были уже слишком далеко в море, и когда сам бросился в воду, он увидел, что благородная женщина начала тонуть.
Он поплыл вперед и закричал своей сестре, сказал ей пока держаться на поверхности воды и что благородная женщина тонет, а он попробует сперва вытащить ее. Но хоть он и попытался, и сам он, и женщина ушли на дно вместе. Другой человек вытащил его сестру, которая уже едва дышала. Лодки подобрали тела двух остальных. Вот какое зрелище предстало нам, когда мы с Пади возвращались с рыбалки.
Вот так. Пришлось выдержать и это несчастье, как-то его пережить. В день похорон – это были самые большие похороны, что когда-нибудь случались в Дун-Хыне, – их долгое время несли в одной процессии, а потом разделили, и каждого повлекли в свою церковь.
Семья этой молодой женщины долгие годы после того была очень добра ко мне. Не знаю, должно быть, они уже давно в могиле. Когда оба они нашли меня в Дун-Хыне – ее отец и мать, – мне пришлось им показаться, и, наверно, они думали, что я просто в ярости, ведь из-за их дочери утонул мой сын; но на самом деле я очень хорошо все понимал. Если она и могла быть в чем-то виновата, то они уж точно нет, потому что в то время были далеко отсюда, у Черной скалы[126] рядом с ирландской столицей.
Думаю, если бы не дядя Диармад, я бы никогда не оправился, с помощью Божьей, – потому что моя дочь, та, что тонула в море, по-прежнему едва дышала, и вряд ли можно было питать особые надежды на то, что она когда-нибудь придет в себя. Будь я до конца уверен, что она справится, мне бы не казалось все так плохо.
Бродяга приходил ко мне каждый день и вечер, чтобы рассеять и развеять мрак и безысходность, какие он чувствовал в нашем доме. Он приводил нам разные другие примеры, бывшие во много раз хуже того, что случилось с нами: корабль, погубивший сотни людей, банк, который рухнул, похоронив под собою всех, завалы, где толпами гибли шахтеры, – и все это он рассказывал, чтобы нас поддержать.
Вскоре стряслась беда и с самим нашим бедным Бродягой. У него были здоровые, крепкие сыновья, и, казалось, совсем скоро он сможет жить в свое удовольствие, предоставив детям хлопотать о себе, а его единственной заботой будет только раздавать им указания.
Вскоре после всего этого он зашел повидать меня, а я еще ничего не знал.
– Что-то тебя привело, – сказал я ему.
– Несчастье привело, – ответил он.
– Что такое? – спросил я, и мне пришлось долго ждать его ответа.
– Ну, – сказал он, – вчера поздно вечером лучший из моих парней, Пади, бегал за овцой, и пока ее высматривал, споткнулся и ударился головой об острый камень. У него пошла кровь. Не то чтобы он сильно поранился, но у него там большая дырка и, наверно, внутри застрял кусочек кости.
– И что ты теперь собираешься делать? – спросил я его.
– Мне нужны священник и врач, – сказал он. – Погода сегодня хорошая, так что будь готов.
– Я сейчас же иду с тобой, а ты созови остальную команду, – сказал я ему и стал собирать все, что нужно.
Когда мы приехали в Дун-Хын, пришлось двоим из нас отправиться за священником, а двое прочих подались по дороге в Дангян-И-Хуше. Священник, к которому направились я и еще один человек, Пади Шемас, был с севера[127]. Сам Бродяга и его брат Лиам двинулись за доктором. Им предстоял долгий путь, уверяю тебя, – идти пешком, безо всякой лошади или осла.
Когда мы прибыли к священникам, их не было дома и нам нужно было подождать их возвращения. Приходской священник задал вопрос, что привело нас так поздно. Мы рассказали про все, что случилось с парнем и что мы здесь почти целый день. Он спросил, велика ли опасность. Мы сказали, что да и что двое других пошли за врачом. Священники посоветовались друг с другом, и молодой вызвался сейчас же идти вместе с нами, и велел нам шагать впереди.
Мы поблагодарили его и поспешили по дороге со всех ног, потому как знали: священник обгонит нас, даже притом, что мы пошли короткой дорогой. Но мы добрались быстрее, чем думали. Придя в гавань Дун-Хына, мы обнаружили, что ни доктор еще не прибыл, ни священник. День между тем истекал, и нам надо было ехать назад, и оставалось совсем немного времени, чтобы достичь Большого Бласкета. Чуть задержавшись, священник присоединился к нам, и, конечно, мы взялись спускать лодку на воду.
Нас было всего шестеро, но этого достаточно, если вечер хороший; двое других задержались где-то с доктором, и мы даже не знали, когда они нас нагонят и нашли они врача или нет. Пока мы надеялись, что они появятся. Вскоре мы взглянули на скалы, и там, наверху, увидели их обоих, а с ними – доктора. Что ж делать, вернулись и забрали их на борт. К тому времени как мы доплыли до Острова, ночь была черным-черна – и конечно, потом нам пришлось возвращаться обратно и снова отправляться домой. Оба – и священник, и врач – посчитали, что малый очень плох, но доктор сказал, что если там, внутри, есть кусок кости, то он останется с ним навсегда.
– Зато, – сказал он, – если дело не в обломке, то его беспокоить ничего не будет.
Вот так. И не то чтобы мы ввосьмером весь день провели без дела, только на Острове так всегда и бывает: вечные невзгоды во времена лишений. А бедный парень так и не вернулся к прежней жизни, пока не ушел в мир иной.
Глава двадцатая
Голодный год. – Крупа и мука из пожертвований. – Старый капитан и старая посудина. – Человек короля и Король Бласкета. – Как старая калоша наконец отправилась в путь. – Покупка поросят в Дангяне. – Пожертвования отменяются.
Это был год голода – и на Острове, и во многих других местах. Приехал благородный господин из ирландской столицы, чтобы разузнать, где и в чем есть нужда, и доехал до Бласкета. Велел присылать муку и крупу в Дангян.
В гавани стоял старый траулер, уже долгое время без дела. На нем наросло водорослей в человеческий рост, ракушек, улиток, моллюсков и всего прочего. Старый капитан, что командовал судном, похоже, и сам был под стать кораблю. Можно было подумать, что ни единая капля воды – ни морской и ни пресной – не касалась того капитана со времен Великого голода. Первая щетина, выросшая на его лице в юности, кажется, до сих пор там же и росла, и никто ее не трогал. Борода спускалась к нему на грудь, и грязи в ней осело столько же, сколько в козлиной. Она неделями бывала такой грязной и мокрой, что хоть немного подстричь ее можно было лишь в сухую погоду. Вряд ли ему было хотя бы на день меньше восьмидесяти. Один хороший человек в Дангян-И-Хуше сказал ему, что тот мог бы заработать несколько пенни на этом старом корыте, которое никуда не двигалось из гавани, увязнув в иле, уже последние лет пятнадцать.
К тому времени крупа и мука на причале были уже готовы. Старая калоша тоже пристроилась у причала, но из команды на борту не было никого, кроме самого капитана, который, как можно было догадаться, вылез из грузового отсека и стал давать указания каждому возчику сгружать все, что было в повозках, на корабль. Вскоре погрузке пришел конец, и сразу после на причале появилась береговая охрана. Стражник пошел прямо на корабль, чтобы поговорить со старым капитаном, и грубо спросил бородача, где остальная команда. Старина ответил ему, что команды ему нужно очень немного, и что он даже один со всем управится, если только вместе с ним будет еще кто-нибудь, кто поможет поставить паруса, и что он и сам прекрасно знает, как идти на Остров. Охранник был человек напористый и строгий, он вроде как рассердился на такие речи и сказал:
– Тут дело не в тебе, а в бедных людях, для которых предназначена эта еда. Все это направляется им как пожертвование. И думаю, что понадобится собирать новые пожертвования, если эти люди понадеются на тебя и твою чертову дряхлую посудину. А я не поставил бы и полкроны на это старое корыто, – добавил он.
Причина, почему он так недоброжелательно говорил с седым капитаном, состояла в том, что охранник решил сам присоединиться к нему и присмотреть за всем, что было на судне. И когда он увидел, что седому совсем не хочется брать его с собой, он пришел в настоящую ярость.
– Команда должна быть собрана на корабле к тому времени, как я вернусь, – сказал королевский стражник. – А если не будет, я заберу все, что на нем есть, и перегружу на другое судно, – добавил он и отправился дальше по причалу.
Пока седой капитан слушал все эти речи, у него чуть было не пошла носом кровь от бешенства, а борода его из седой стала синей. Он прямо сам не свой стал. Бросился бегом за стражником – и, должно быть, бежал бы за ним и дальше, не удержи его люди с Острова. Тогда он заголосил, как полоумный бык:
– Катись ты к дьяволу! Нету у тебя власти над моей лодкой! Кто тебе ее даст? Есть среди вас хоть кто-нибудь с Острова, кто пойдет со мной и поможет поднять паруса на мачте? – заорал седой капитан, и вид у него был совершенно дикий.
Ему было вообще все равно, кто там окажется рядом, лишь бы никого, кто станет им помыкать. К тому же он хорошо понимал, что стражник не без оснований так дерзко с ним разговаривал. Хотя мука и крупа островитянам необходимы, не очень-то они рвались отвечать ему. Наконец кто-то сказал, что они не понимают в такой работе и потому от них не будет никакого проку.
– Да что же, я сам не разбираюсь? Мне нужна только помощь, чтоб поднять парусину, остальное оставьте мне! – сказал старый капитан.
Стоило ему это произнести, как на причале снова появился охранник. Он шел торопливым шагом, и в руке у него был аккуратный сверток – такой, будто там припасена еда на день. Похоже, он решил добраться до старой посудины как можно скорее. Седой ни разу не взглянул в его сторону, пока тот не прыгнул к нему на борт.
– Сумел ты найти за это время какую-нибудь помощь? – спросил он капитана.
– А тебе не один ли дьявол, сумел или не сумел? Найдутся помощники, когда мне будет надо. Какое вообще твое дело, если у тебя ни черта власти нет?
В ту минуту двое полицейских стояли на причале, рядом со старой посудиной. Охранник подозвал их обоих, чтобы арестовать капитана и отвести в тюрьму – на том основании, что пожертвование бедным людям пропадает, потому что мука уже подмочена водой, а на корабле нет никого, чтоб ее откачивать и все сушить. Полицейские поднялись на борт, ухватили старика под руки с двух сторон и потащили с причала.
– Подержите его пока под арестом, – крикнул охранник. – А я посмотрю, не найдется ли еще пара добрых людей мне в помощь.
Человек короля решил позвать себе на подмогу другого королевского назначенца, то есть самого Короля. Он хорошо знал Короля Бласкета, а тот как раз оказался неподалеку. Охранник спросил, не захочет ли Король отправиться с ним на старой калоше.
– И взять с собой еще какого-нибудь доброго человека, если не удастся, – добавил он.
Немудрено, что Король посчитал это знаком большого доверия. В конце концов, он был назначен королем, и раз ему была доверена корона, ему с руки браться за любые задачи: мог быть мореходом, если надо, и в равной мере был обучен копать картошку и удобрять ее навозом, если в том приспела нужда. Часто он первым выгонял своего старенького светло-серого куцехвостого ослика, в то время как все остальные при его дворе еще спали.
– Я с большим удовольствием пойду с тобой, и, конечно, у меня найдется для тебя еще один человек, – объявил Король Бласкета человеку короля.
– Премного благодарен, – ответил тот.
