Текст книги "Островитянин"

Автор книги: Томас О'Крихинь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Поминки заинтересовали меня больше прочего – по той причине, что там была выпивка. С тех пор на поминках обыкновенно выставляют по бочке или две. Я не одобряю такого обычая, поскольку там, где появляется столько выпивки, вслед за тем начинается балаган, а это не пристало дому, где случилась скорбь.

Похороны были в воскресенье. Островитяне, что остались в городе, тоже там присутствовали, и мы добрались домой только ранним вечером. Я часто слышал, как старики говорят, что поездка в город отнимает столько сил, сколько неделя работы дома. Это правда. Но в тот раз мы провели в поездке неделю – из-за свиней, и один из наших сказал насчет этого, что ему бы не хотелось застрять в городе на веки вечные.

Ну и вот. Так пришел конец всем свиньям, которых мы вырастили на крупе из пожертвований и когда-то купили на ярмарке в Дангян-И-Хуше. А если какая свинья случайно и осталась непроданной, большого толку от нее все равно не было.

– Всякому понятно, что не будет от них ни счастья, ни благополучия, – сказал мне однажды поэт.

– А тебя не затруднит объяснить, что ты имеешь в виду? – спросил я.

– О, да мне все ясно, – ответил он. – Как только пришла эта крупа – судно из большого города привезло ее в наши дома, – после этого каждый отправился покупать поросят на рынке в Дангян-И-Хуше, чтоб те ели крупу – вот так история.

– Но ты так и не объяснил, что ты хотел сказать изначально, – напомнил я.

– Но это ведь только половина истории, – сказал он. – Неужто ты никогда не слыхал, что у каждой истории бывает две половины? Вот и у этой тоже. Когда крупа и поросята оказались на Острове, во всем Керри только про это и пели – кто на холмах, кто на пляже; бабы на улицах, простой народ – все только и обсуждали муку и поросят на Острове. А то, что у всех на устах, никогда не даст ни счастья, ни благополучия, – заключил поэт.

– Боюсь, что здесь никогда больше не будет ни поросят, ни свиней, – сказал я ему.

– И я того же мнения, – сказал он.

Мнение его оказалось верным, потому как с тех пор на Бласкете не было ни единой свиньи, ни поросенка, и если молодежи случалось видеть в этих местах поросенка или свинью, они прямо-таки шарахались. Островитянам с того времени пришлось обходиться без свиней, а самые толковые из них говорили, что после таких затрат от свиней все равно никакой пользы.

* * *

Прошло не так уж много времени после нашего возвращения, как ко мне зашел мой дядя Диармад. Дела у него были не слишком веселые: его второму сыну нездоровилось, дядя целую ночь не мог сомкнуть глаз.

– Как же это случилось? – спросил я.

– Ох, милый, парень уж наполовину потерял разум.

– Но быть может, этот приступ – начало какой-то болезни, – сказал я.

– Не знаю. Но боюсь, что дни его сочтены.

– Да ладно, старик, успокойся. Часто ведь людям удавалось такое пережить.

– Да, только это началось у него пару дней назад, и с тех пор я его так и не видел.

«Обязательно, – подумал я, – надо к ним сходить. Для меня ведь не такое большое беспокойство посмотреть, как они там справляются, а дядя всегда утешал меня в трудные дни». Я ухватился за эту мысль и отправился прямиком к дяде домой. Когда я пришел, бедный малый был мне совсем не рад, и это мне сильно не понравилось. Мне бы очень хотелось, чтоб у меня нашлось какое-то средство от его несчастья; очень жаль, но у меня его не оказалось.

За сыном они смотрели внимательно, и ему это было необходимо. Дядя сказал мне, что провел все время с тех пор, как я его последний раз видел, без сна, без отдыха и безо всякой радости. Я спросил его, становится больному лучше или хуже.

– Все катится под откос, – ответил он.

Очень жалко мне стало своего старого больного дядю, потому что он часто успокаивал меня и утешал, когда я сам попадал в беду. По мне, было бы лучше, если бы его сын помер совсем, возможно, так было бы лучше и для него самого, потому что смерть – отличный выбор, по сравнению со многим, что выпадает пережить бедному грешнику.

Я ушел из дома Бродяги, и пускай я часто называю его таким именем в своей рукописи, все-таки это неправильное прозвище, потому что он был вовсе не таким, а совсем наоборот. Только в это утро он и правда казался совершенным жалким бродягой – учитывая состояние его дел.

Утром следующего дня дядя зашел ко мне раньше, чем я к нему, и, увидав его, я понял, что никаких добрых вестей он мне не принес.

– Ну вот и ты, – сказа я ему, когда он вошел в дверь. – Наверно, невеселые дела привели тебя ко мне.

– Нет, мой милый. Дела ужасные, – ответил он. – Люди говорят, что его надо положить в больницу, потому что так ему будет лучше – когда рядом с ним доктор; но, сдается, будет очень нелегко везти его в нэвоге.

Правду сказать, такое дело мне не очень понравилось, и я бы предпочел заняться чем угодно, только бы в это не ввязываться. Но ничего не попишешь. Во дни лишений нужно просто подняться и выстоять.

Нас было четверо, мы пошли все вместе – посмотреть, что нам лучше сделать. При этом никто не чувствовал в себе достаточной уверенности, когда мы выходили в море по такой надобности. Без сомнения, это было просто опасно.

Так вот. Когда тебе надобно что-то делать, следует делать это должным образом, прилагая все силы, – или сдаваться. Поэтому мы бросились к нашему лучшему нэвогу, подготовили его со всем тщанием, а затем пошли в дом, где находился буйный.

Часто бывает не так, как полагают. Вот и на этот раз было то же. И в голову бы не пришло, что с ним вообще что-нибудь не так, когда мы надевали на него одежду и все прочее, и к причалу он шел с нами точно так же, как всегда ходил до этого.

Мы отчалили; отец сидел вместе с ним на корме, а мы четверо усердно гребли, пока не достигли гавани в Дун-Хыне. Потом мы пустились в обратный путь, а они двинулись по дороге в сторону Дангян-И-Хуше. За время пути малый не устраивал никаких проделок в присутствии отца, хотя возница, который их подвозил, подумал, что поездка будет нелегкой, если парню не связать покрепче руки.

Отец собрался домой на следующий день, когда сына мирно разместили там, куда его определили. Как только я услышал, что дядя едет домой, – сразу отправился посмотреть, как у него дела, но он весь обратный путь не проронил ни слова.

* * *

Прошло еще совсем немного времени, и мне суждено было вынести гораздо худшее испытание, потому что после всех этих событий скончалась моя хозяйка, и мне пришлось выдержать все, что дулжно, дабы предать ее земле. Я был ошеломлен и совсем сбит с толку. Хотя после ее смерти со мною рядом остались две маленькие девочки, от них таких не было никакой помощи. Но даже если бы она и была, в тот день, когда один супруг навсегда покидает другого, у оставшегося все валится из рук, и вот так оно со мной и сталось. Пришлось заниматься попросту всем вокруг, но, несмотря на все мои усилия, из этого зачастую ничего не выходило. В этот раз отчаяние меня так просто не отпускало, хотя я старался стряхнуть его с себя день за днем – и, конечно, тщетно. Не мог с этим справиться; всегда случалось что-то, что раздувало угли моей утраты.

Подошло время ловить макрель. Этим мы и занялись по ночам, стараясь днем делать свою обычную работу.

Однажды ночью мы вышли в море, и уж это была всем ночам ночь. Погода стала быстро портиться, и нам нужно было подойти ближе к земле, чтобы найти укрытие. Вскоре к нам присоединился еще один нэвог. В сетях у него – большой улов, а это означало, что рыбу ловить получилось бы, если бы не мешало ненастье. Через какое-то время непогода немного улеглась, и мы вывели в море все наши четыре нэвога.

Мы достигли места, где человек с другой лодки приметил рыбу, и забросили сети, и едва ушла в воду с лодки последняя ячейка, как снова разыгрался шторм – и гром, и молния, – так что впереди ну вообще ничего не было видно.

Я сказал, что сеть надо снова вытягивать, и со мной никто не спорил. Случилось так, что сам я был на корме лодки, поэтому подскочил к сети и схватился за веревку. Тянул на себя до тех пор, пока у меня в руках не оказалась сеть. Мы ее тащили вдвоем – один за поплавки, другой за основание. Редко кому выпадал такой тяжелый труд – тащить сеть вдвоем при подобных порывах ветра и волнах. Когда мы втянули последний кусок, кругом уже не было видно ни зги из-за дождя и ветра. Мы поставили весла и налегли на них все разом. Больше нам ничего не оставалось делать, потому как головы наши были опущены, пока мы тянули сеть, а человек на носу подсказывал нам, что мы должны делать. Сам он поднял голову, стараясь не упускать из виду земли, хотя и он, как мы сами, в конце концов, мало что различал и вел почти на авось.

Наконец мы добрались до того же места, откуда вышли, а один из нэвогов оказался там перед нами. Это была та лодка, которая вытащила нас из укрытия, когда с нее заметили рыбу. Люди из той лодки обрезали свои сети, и на борту у них осталась только половина улова, но их это уже нисколько не тревожило. Двух других наших нэвогов по-прежнему не было видно, однако скоро они сумели добраться до нас.

Это был первый раз, когда море по-настоящему напугало меня, но еще не последний. Неважно, если есть один или двое таких, кто боится, если у остальных рядом с ними нет страха. Но в этот раз любой из тех, кто был в четырех нэвогах, думал, что эта ночь – худшая из всех, что им доводилось пережить.

Вот. Когда мы пришли в гавань, шторм почти унялся. Мы посоветовались и решили, что, наверно, остаток ночи будет тихим, а рыба обычно поднимается после бури на поверхность, и, может, хороший улов станет нам наградой за все пережитое.

Так и вышло. Мы сделали все, как условились, и нагрузили нэвоги доверху, так что они едва не зачерпывали воду, а потом все разошлись по домам, и у каждого получился хороший ужин посреди ночи. Погода успокоилась, и, когда управился с едой, я снова пошел к причалу. Один за другим наши ребята выходили из домов и направлялись к нэвогам. Другие рыбаки на Острове спокойно проспали всю ночь.

Мы снова вышли в море на своих четырех нэвогах и отправились прямо в то место, где заметили рыбу во время шторма. Забросили сети и вскоре услышали, как рыба плещется, набиваясь в них. Нэвог, у которого сети были неполными, мог взять часть улова с другого нэвога, который уже не мог вытащить больше. После всех наших заходов нам пришлось выбросить часть улова в море и отпустить часть рыбы из сетей. Наступало утро, и четыре нэвога подошли к причалу, заполненные рыбой до предела, выловив столько макрели, сколько едва могли свезти.

Утро выдалось удивительно тихим, и наши четыре нэвога отправились по морю в Дангян-И-Хуше, потому что там можно было получить по лишнему шиллингу за сотню. И, поскольку у нас было много лишней рыбы, мы подумали, что так будет интересней, чем идти с ней сначала в Дун-Хын, а потом платить за лошадь, чтобы довезти до города.

Мы подняли паруса, потому что дул хороший попутный ветер, а это нам оказалось очень кстати, раз нэвоги загружены доверху. Наконец мы добрались до городского причала, что не заняло много времени, и один перекупщик забрал у нас весь улов по пятнадцать шиллингов за сотню.

Пословица гласит: у праздных бездельников рыба не в обычае. У нас рыба была, потому что мы – не праздные бездельники, а вот у наших родичей, которые всё проспали, никакой рыбы не было.

В тот раз мы получили полный кошелек денег. На каждый нэвог причиталось больше трех тысяч шиллингов. Сперва мы пошли в харчевню, а потом в паб. А еще мы спели с полдюжины песен. Ничего удивительного. Если среди наших земляков и попадались бедняки в то время, то уж точно не мы. Мы пили и ели в свое удовольствие, а голос звонкой монеты все еще громко звучал в наших карманах.

* * *

Прежде чем мы покинули город, нам передали, что парень с Острова, сын Диармада, в порядке и что надо сказать его отцу приехать и забрать его. Хотя была уже поздняя ночь, когда мы добрались до дома, я, разумеется, не стал ложиться спать, пока не пошел и не поделился доброй вестью со своим старым дядей.

Назавтра было воскресенье, и я думал, что снова буду в разъездах, потому такая ночь не для рыбалки. Диармад понял, до чего я вымотался, и не стал меня беспокоить.

Ну так вот. Парень вернулся туда, откуда уехал, поздним вечером в воскресенье. И, конечно же, все, кто был в деревне, расспрашивали о нем. В первые дни после приезда ничего плохого по нему заметно не было и все решили, что недуг его отступил. К сожалению, все эти речи лишь выдавали желаемое за действительное, а когда желаемое выдают за действительное, чаще всего небеса глухи к таким желаниям. Примерно через три месяца после того люди начали замечать, что характер его стал неуравновешенным, и родичи стали за ним приглядывать. Однажды ночью, когда все в доме спали, он сбежал, и утром его не нашли.

На следующий день бедный Бродяга заявился рано и совсем не был похож на обычного Диармада-шутника. Вся деревня вышла искать его сына, но его так и не смогли найти ни живым, ни мертвым – спаси, Господи, – и пришлось оставить эту затею.

По старым меркам, в этом Острове три мили в длину, а самое дальнее от поселка место называется Черная Голова. Какое-то дело привело на это место в тот день двоих мужчин. Они охотились, как мне кажется, и у них были собаки. Собаки забрались под огромный камень, и хотя охотники свистели им и раз, и три, те все не выходили. Оба направились к камню, заглянули под плиту – и, представь себе, нашли одежду и башмаки пропавшего. Обоим стало не по себе, и они поспешили домой, забыв про всякую охоту.

Добравшись до дома, они не захотели рассказывать его отцу такую новость, но один из этих ребят был моим другом. Они посоветовались и решили сперва пойти и рассказать все мне – пусть я сам все расскажу семье. Сделать это мне было ничуть не проще, чем им. Но, так или иначе, когда случайно встретил дядю, я подозвал его поближе и сказал шепотом:

– Он ушел. Ты ведь уже честно его оплакал, так что сумеешь спокойно пережить эту весть.

– Я переживу, – сказал он.

Конец этой истории наступил через три недели, когда океан принес его тело. Его подобрал нэвог с Острова. Тело перевезли на сушу, и он похоронен на Замковом мысе Большого Бласкета. Рядом с тем местом, где он оставил свою одежду, он и отправился плавать. Так говорят. Мир и благословение его душе.

* * *

Через несколько дней после трагедии я выглянул на улицу. Утро было спокойное и тихое. Я постоял немного, опершись на ограду и размышляя, как лучше провести такой прекрасный день. Мне пришла в голову мысль отправиться за крабами, а потом пойти ловить губана. У губана хорошее мясо, особенно если его правильно заготовить. Я вышел, и скоро наловил достаточно крабов. Это лучшая приманка на губана.

Я собрал дорожный мешок. Там были крабы, пара кусков хлеба на день, поплавки, крючки и прочее. Я поднялся на холм и прошел две трети острова, прежде чем остановился. Затем стал спускаться, пока не дошел до самого моря. Мне удалось наловить целый ворох губанов, времени на это у меня было вдоволь.

Оглянувшись, я увидел на западе точку. Это была корма нэвога, который приближался ко мне на приличной скорости. На веслах сидел один-единственный человек и греб кормой вперед – конечно, это показалось мне очень странным. Когда он приблизился, я без труда узнал его. Этим самым человеком был Морис О’Дали-старший, пастух с Камня. Обломок скалы упал на его лодку, и он плыл к нам, чтобы ее починить. Нос лодки разбило, вот почему он шел кормой вперед.

Глава двадцать вторая

Я учусь читать по-ирландски в Дун-Хыне. – Я читаю старые сказки островитянам. – У меня гостит Карл Марстрандер, прекрасный благородный человек. – Тайг О’Келли ведет гэльскую школу на острове. Мы готовим списки слов, чтоб отослать их в Скандинавию. – Шторм на море. Рыбака уносит, и он в одиночку плывет на юг через весь залив Дангян. – Приезжает человек из правительства: пролив ремонтируют. – В сети попадается огромное чудище. У него такая печень, что жира хватит освещать весь Остров целый год. – Человек, который уберег свои ноги от акулы.

За несколько лет до этого нам часто случалось задерживаться на Большой земле из-за плохой погоды. В доме, где я обычно останавливался, дети вечно были в школе. В школе Дун-Хына в то время преподавали гэльский язык. Думается, это была одна из самых первых школ в Ирландии, где его изучали.

Каждый раз, как я у них оказывался, дети в этом доме постоянно читали мне разные истории, пока я сам не пристрастился к этому занятию. Они выдали мне книгу, а один ребенок постарался разъяснить мне все трудности чтения: буквы с точкой, буквы с долготой и вспомогательные буквы, такие как t в слове an tsrбid^[131].

У меня заняло совсем немного времени разобраться во всех этих особенностях, и скоро я сам смог читать истории без посторонней помощи. К тому времени у меня в голове набралось полно знаний, и если попадалась какая-нибудь заковыристая строчка, мне нужно было просто напрячь ум в поисках ответа, и я находил решение, никого больше не беспокоя.

Совсем скоро у меня появилось множество книг, и люди на Острове стали приходить, чтобы послушать, как я читаю им старинные истории. Хотя очень многие из тех историй они и сами знали, они быстро потеряли всякий вкус к тому, чтоб пересказывать эти истории самостоятельно, когда поняли, как ловко они изложены в книгах.

Еще очень долго я читал им, прежде чем мне это наскучило, потому что я сам сильно пристрастился к чтению. С тех самых пор Остров начали навещать необычные люди.

Карл Марстрандер^[132]

В начале июля, в воскресенье, нэвог из Дун-Хына привез на Бласкет благородного человека. Это был высокий стройный светлокожий мужчина с серыми глазами и – и в любом случае он лишь немного владел разговорным ирландским. Он встретился с разными людьми, завел с ними знакомство и в тот же день спросил некоторых, не подскажут ли они ему место, где остановиться. Ему сказали, что такое место есть, и он расположился в доме Короля. А после, ничего не сказав, уехал обратно.

Совсем скоро, в понедельник, он собрал и перевез свои пожитки и переселился в королевскую резиденцию. Его спросили, по какой причине он не остался в приходе Феритера, где уже провел две недели. Он ответил, что у тамошних людей в ирландском слишком много английского и что ему это не подходит, поскольку ему нужно найти самый правильный и лучший язык, и что именно здесь, по его наблюдениям, ирландский язык как раз лучший.

Он спросил у Короля, какой человек из здешних подошел бы больше всего, чтобы учить его языку. Король сообщил, что лучший – это я, потому что я умел на нем читать, а также потому, что ирландский у меня был хороший и яркий еще до того, как я обучился чтению. Марстрандер без промедления пошел ко мне и обо всем меня расспросил. Он дал мне книгу, «Шенну» – ой, нет, не эту, я ошибся, – «Ниав»^[133].

– С ирландским у тебя все хорошо, а говоришь ли ты по-английски?

– Не так чтобы очень, почтенный, – сказал я ему.

– Пойдет, – сказал он. – Но тебе трудно будет выполнять эту работу совсем без английского.

В первый день, что мы провели вместе, он наградил меня титулом «Мастер». Карл был прекрасный человек, благородный и скромный, каких немало среди тех, кто в достаточной мере образован. Этот человек провел на Бласкете пять месяцев. Половину этого срока мы встречались на уроках каждый день по два-три часа, а потом пришло известие, что он не может оставаться столько, сколько вначале задумывал, потому как у него слишком много дел там, откуда он приехал. И нам обоим пришлось поменять наши планы. Благородный человек спросил меня, мог бы я заниматься с ним дважды в день.

– И тогда, – сказал он, – ты получишь за второй урок столько же, сколько за первый.

Обычно я приходил к нему после того, как заканчивал с дневной работой. В то время года ночи были долгие, шел лов рыбы, а поскольку у меня был собственный нэвог, на котором вместе со мной ходил еще один человек, я не мог урывать время от ловли, чтобы встречаться с ним.

Ну вот. Я не мог проводить с ним второй урок, кроме тех случаев, когда рыбалка выпадала на дневные часы. Но как же отказать уважаемому человеку? Я сказал, что постараюсь сделать для него все возможное, но если я несколько раз пропущу встречи, ему придется меня извинить. Мы условились так: возвращаясь на ужин, я шел к нему, и в конечном счете это совсем немного отрывало меня от рыбалки.

Он покинул нас и добрался до дома аккурат на Рождество. Вернувшись домой, Марстрандер прислал мне немного золота. Не знаю, не растет ли над ним уже трава? Мне бы это было неприятно.

Шел примерно 1909 год, когда этот ученый человек, Марстрандер, жил среди нас.

* * *

Вскоре после этого появился еще один человек, по имени Тайг О’Келли. Он приехал в отпуск. У него был очень хороший ирландский язык. Каждый день он проводил в школе уроки ирландского – по нескольку часов, до вечера. Я не пропустил ни одного дня и все время старался быть с ним.

Как раз в это самое время мне пришло от скандинава письмо с кучей бумаг, чтобы я записал и переслал ему в Скандинавию названия каждого животного на земле, каждой птицы в небесах, каждой рыбы в море и каждой былинки, что здесь произрастает. При этом мне было велено не прибегать к помощи никаких книг и записывать все названия так, как я говорю их сам.

Вот так-то. В те годы я писать по-ирландски умел не очень хорошо, а мне, мой добрый юноша, было необходимо справиться с задачей как следует и записать все названия правильно по буквам! Я поделился этой историей с Тайгом.

– О, сынок, – сказал Тайг, – мы легко это сделаем, помогая друг другу!

Тайг не ленился ни минуты, выполняя эти задания, потому что он уже проделывал подобную работу с пользой для себя. Но у меня для всех этих предметов было много имен и названий, которых он даже и не слышал никогда. Каждый день они отнимали у нас прилично времени, пока мы наконец не закончили и не отослали их все адресату.

Вскоре пришло известие, что Тайг должен уезжать. Он думал, пробудет у нас три месяца, а пробыл всего месяц.

В тот же год, после того как Тайг покинул нас, в изобилии появилась рыба, которую можно было ловить каждую ночь. Полдюжины нэвогов из Дун-Хына тоже приходили на лов, но тогда они не были такими умелыми в море, как стали потом.

Так вот. Та ночь была приятной, тихой и мокрой, и все нэвоги, что у нас были, вышли в море. Мы провели полночи на лове, а затем вернулись к причалу, не поймав ни единой рыбы. Я сказал двоим рыбакам, которые со мною ходили, что, наверно, остаток ночи удастся получше, когда рыба поднимется к поверхности воды. И еще я сказал, что всем нам хорошо было бы сперва перекусить, прежде чем готовиться к такой работе.

Так мы и сделали. Вытащив лодки на берег, все разошлись по домам. Немного погодя мы снова вышли в море, а другие нэвоги больше на лов не вернулись, потому что их команды отправились спать. Дун-хынские лодки не пошли домой, а остались в гавани Острова на всю ночь.

Как только был готов, я снова вышел из дома, и все рыбаки тоже уже собрались, чтобы опять отправиться в море. Время для лова хорошее, только вот ливень по-прежнему не переставал. Мы отправились на всех нэвогах, какие были в нашем распоряжении; одни отошли довольно далеко от причала, другие не слишком. В любом случае сами мы были не очень далеко от земли. Забросили все сети, что были в нэвогах, и сразу же услышали надвигавшийся на нас шум. Это оказался сильный порыв ветра. Настолько мощный, что опрокинул всех нас на дно нэвога, а саму лодку сильно тряхнуло.

Я кинулся к веревке, которая держала сети на корме нэвога, и принялся тянуть ее к себе, покуда сети не поддались. Двое других крикнули мне посмотреть, есть ли в сетях какая-нибудь рыба, но там оказалось очень немного.

– Отпускай их снова, – сказали они.

Я так и сделал, потому как порывов ветра больше не прилетало. Только веревку отпустили, как снова раздался шум, в семь раз сильнее первого, который взметнул всю морскую воду до капли высоко в небо, а нэвог встряхнуло и стало бросать туда-сюда.

– Давай, живо, – закричали мне двое других, – вытаскивай веревку! Сейчас все сдует!

– По-моему, нам лучше оставить как было, – сказал я им, бросаясь к веревке. Но уже не мог вытащить невод ни на дюйм. Пришлось перебраться на корму, но он по-прежнему поддавался с большим трудом.

Ну так вот. Нам как-то удалось втащить невод благополучно, но такого ненастья, как тогда, прежде не случалось – море устремлялось в небо навстречу дождю и ветру. Мы как раз пытались подойти к причалу. Один греб на веслах, а двое других правили лодкой. Я остался на корме; и хотя у меня были две железных уключины, даже они погнулись – такой страшный был напор. Нас несло к месту стоянки и едва не перебросило через причал, хотя мы делали все возможное, чтобы удержать лодку. Когда мы приблизились к причалу, шла приливная волна – сильная, высокая. У берега перед нами набилось полно нэвогов, потому что там собрались лодки и из Дун-Хына, и с Острова, а место было очень узкое.

Мы бросили конец на землю и услыхали, что один нэвог унесло из гавани через пролив и в нем был всего один человек, а лодка сама – из Дун-Хына. Двое других из той команды остались на суше, а нэвог с единственным гребцом подхватило и утащило через пролив в открытое море. И, что хуже всего, вряд ли кто нашел бы средство тому человеку помочь. Слишком много лодок скопилось у причала.

Жестокий шторм продолжал бушевать всю ночь, и маленький нэвог с единственным человеком гнало ветром через залив Дангян до раннего утра следующего дня. К этому времени одиночка оказался в гавани Ив-Ра, в целости и сохранности вместе со своей маленькой лодочкой. Его там очень тепло приняли, ведь он преодолел шторм совершено один, – и очень сильно удивились, как же этот ужас долгой страшной ночью не прикончил его.

Не успел я вернуться домой, как пришлось снова выйти на улицу. Я хотел посмотреть, все ли мои родичи живы и здоровы. Больше всего я беспокоился о детях, потому что их дяди были в море и дети не знали, не унес ли их шторм.

Дождь все еще хлестал без передышки, и я был вынужден передвигаться от дома к дому прямо-таки на четвереньках. Как раз к тому времени, когда я снова оказался дома, рассвело и стало подсыхать. Я снял с себя одежду, добрался до кровати и тотчас же заснул.

Через два дня после этого происшествия люди на Бласкете собрались оплакивать утонувшего, но он, ко всеобщему изумлению, оказался дома. Пароход доставил его в Дангян вместе с нэвогом и сетями.

По всему королевству^[134] разошлась весть о том, что случилось с человеком с Западного острова, и вскоре приехал представитель правительства, чтобы разузнать насчет пролива, по которому лодку унесло, когда она уже была в гавани у причала. Этот представитель сказал, что лишь трагическая случайность заставила рыбака, который был в такой тихой гавани, снова ее покинуть.

– Это, – сказал он, – случилось по неудачному стечению обстоятельств – что этот человек оказался последним, кто вошел в тот день в гавань.

Когда представитель уехал, вскоре взялись готовить все необходимое, и началась неустанная работа, чтобы сделать пролив как можно у́же и выгородить гавань защитной стенкой. С тех пор это место стало безопасным: если ты внутри, наружу тебя уже никак не вынесет, ни живым, ни мертвым. Долгое время там была хорошая занятость. Лично я заработал там пятнадцать фунтов, причем трудился только на поденной оплате и лишь в отдельные дни. Двое других моих соседей вкалывали там часто – каждый раз, когда в них была необходимость.

Чуть погодя, после того как работа завершилась, я и двое других рыбачили в один прекрасный вечер, и нам не надо было уходить далеко от дома. Так или иначе, рыбы нам попалось немного. Мы дошли до Белого пляжа и решили забросить сеть еще раз. Наши сети пробыли в воде недолго, как вдруг мы заметили, что в них что-то копошится. Я сказал двум остальным, что в сетях, наверно, тюлень и скоро он съест там всю макрель, но те не проявили никакого интереса к моим словам и пропустили замечание мимо ушей. Сразу же после человек на носу сказал, что в сети какой-то дьявол, потому что он тащит за собой и сеть, и лодку.

– Давай, – сказал он, обращаясь ко мне на корме, – тяни сети, не задерживай!

– Да я бы давно ее вытащил, если б не вы! – ответил я.

Не успели эти слова слететь у меня с языка, как тварь в сетях забеспокоилась и протащила нэвог вместе с сетями примерно милю пути. Этими своими стараниями она нас чуть не утопила, но, по счастью, на конце сети была веревка двадцать саженей длиной, хотя мне и пришлось выпустить все, что было в руке. Дальше не оставалось ничего другого, как только обрезать сеть, и это означало бы попросту конец для бедного рыбака. Человек на носу сказал мне снова вынимать сеть. Я так и поступил. Мы ухитрились втащить на борт часть невода – и в этот миг едва не позабыли родную речь!

Ночь была лунная, и когда мы увидели огромную бесформенную массу где-то за кормой нэвога, все трое посерели от ужаса, не имея ни малейшего понятия, что же нам делать. Человек на носу велел мне не отпускать сеть, потому как предпочел бы скорее утонуть, чем остаться без невода, и я должен был дергать его туда-сюда. Чудовище оказалось огромным. Вокруг него намоталось шесть сетей, а может, и семь, и когда оно ныряло, приходилось стравливать веревку, пока это нечто не добиралось до песчаного дна.

Вот так мы боролись с ним, пока не приблизились к причалу. Все это время у меня был раскрыт хороший нож, чтобы обрезать веревку, но он бы мне вряд ли помог, если бы чудовище разъярилось. Наконец мы достигли причала, где получили помощь от двух других нэвогов. Чудовище заполнило всю заводь у причала. Тогда человек на носу сказал, что надо зайти на чудовище так, чтобы он смог снять с него сети, покуда оно все еще плавает. У нас не было большого желания в этом ему помогать, поскольку мы сомневались, в своем ли он уме. Вскоре оно стало барахтаться в заводи – с такой силой, что залило водой всех вокруг. Его спинной плавник ударил о камень и отколол от него кусок, в котором было с полтонны веса. Когда чудище наконец вытащили на сухое место, оно напугало едва ли не до смерти всех, кто собрался у причала. Печень у него была такая, что жиру хватило бы, чтобы год освещать весь Остров. Снять с него сети – целая работа. После этого сетей у нас не осталось, а только веревки, изорванные и растрепанные. С тех пор мы трое уже никогда не были такими, как прежде: слишком большие на нашу долю выпали испытания, и мы бы непременно потонули, если бы не оказались так близко от берега.