Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Выбирали двоих с каждой стороны – так сказать, капитанами. Потом капитаны набирали людей себе в команду – до тех пор пока все мужчины не расходились по разным сторонам пляжа.
В то время мы играли клюшками и большими мячами[87]. Встреча проходила на Белом пляже, все игроки – без носков и ботинок. Если мяч улетал в море, кому-нибудь приходилось залезать за ним по шею в воду. За двенадцать дней рождественских праздников ни один мужчина на Острове не мог выгнать корову в холмы – так у него болела спина и ломило кости. У двоих от такой игры почернели ноги, в синяках все, а еще один хромал целый месяц.
В этот день Диармад и Томас, двое моих дядей, играли друг против друга, каждый в своей команде. На стороне Диармада играл я сам, и мне там очень нравилось. Потому что, если б мне выпало играть против него, я никогда бы не смог показать и половину из того, на что был способен, даже близко. В тот раз мы выиграли три игры, одну за другой. Обе команды из кожи вон лезли, стараясь выиграть хотя бы еще одну игру до конца дня. Но нашим противникам не удалось победить – ни разу. Когда мы отправились домой, Диармад сказал:
– Стыдно мне за вас. Мы же не дали вам выиграть ни разу с самого утра.
Когда Диармад произнес эту фразу, его брат Томас шел по дороге прямо впереди него. Он развернулся, взмахнул ладонью – и огрел Диармада по уху. От этого удара дядя кубарем скатился вниз, на песок, где едва не остался лежать хладным трупом.
– Конечно, старый черт, ты-то для этого ничего не сделал, – сказал Томас.
Я сам находился рядом с дядей, когда он упал, но высота падения была небольшой, всего в рост нескольких мужчин. Удар вышел не слишком крепким, вот только место, куда он упал, было очень неудачное. От этого удара Диармад лишился дара речи и прошел примерно час, прежде чем он смог сказать хоть слово. Все, кто был в ту минуту на пляже, собрались вокруг него. Все – кроме его обидчика, и он-то как раз уже успел уйти домой, не оставив после себя ничего доброго, одни только последствия своего дурного поведения.
Нападение на Диармада очень меня расстроило, потому что я больше ценил пыль с его ног, чем голову того, кто с ним так поступил. Вскоре голос Диармада окреп, но даже если и так, дядя еще не совсем оправился. Первое, что он сказал, было:
– Клянусь своей душой и телом, моему брату понадобится священник, потому что я его прикончу.
Диармада поставили на ноги, и вскоре он пришел в себя, если не считать нескольких хороших царапин на лбу. Мы отправились домой, но еле сумели дойти.
За все двенадцать рождественских дней никто на Бласкете так и не занялся никакой работой или делом. Все отдыхали после игр, которые провели за это время.
Первый день нового года
После больших игр накануне Рождества никто не занимался никакими делами. Каждый порядочно хромал из-за боли в ногах и костях. Но у нас была целая неделя, чтобы спокойно отдохнуть, как раз до первого дня нового года. За это время любой, кто разбил свою клюшку, старался сделать себе новую. Клюшки, которыми мы играли на пляже, в основном прибыли к нам из прихода Фюнтра. Славные клюшки из дрока, с загнутым концом – утесник был податливый, такими удобно играть на песке. Мяч делали из тряпок и прошивали пеньковым шпагатом. Если такой мяч попадал игроку по лодыжке, ударом его могло отбросить на приличное расстояние и опрокинуть на спину, и, скорее всего, до конца дня человек уже не мог той ногой ступать.
Хотя я был хорошим игроком, но с клюшкой обращался довольно неловко. В этот раз я играл на фланге. Приложился к мячу со всей силы – и на пути у него встал не кто иной, как дядя Томас. И надо же было мячу ударить его как раз в коленную чашечку – и выбить ее!
– Отлично, молодец! – закричал Диармад – вот что я услыхал первым делом. Но прозвучали его слова так громко, что, казалось, долетели аж до самого дома.
Все, кто был на пляже, собрались вокруг «покойника» – потому что от того, кто настолько охромел, пользы было как от мертвеца. Его брат подумал, что с Томасом все не так уж плохо, но он и вправду был серьезно ранен. И когда Диармад увидел, что дело гораздо хуже, чем казалось поначалу, все его шутки и прибаутки прекратились. Пришлось просить людей помочь отвести Томаса домой, и Диармад прекрасно понимал, что́ происходит.
Доставив Томаса домой, мы снова поспешили на пляж. Это был первый день нового года, но мне он показался вообще одним из худших дней. Звезды едва появились в вышине, когда мы возвращались домой, измученные, побитые, усталые.
Когда я шел к себе, на тропинке за мной оказался сам Диармад, и после всего, что случилось в этот день, на него вряд ли кто-нибудь поставил бы и два пенса. Я подождал, пока он меня нагонит.
– У меня тут к тебе еще небольшое дело, – сказал я ему.
Дяде, казалось, было совершенно все равно, что это за дело, и он молча зашагал рядом со мной. Моя мама все припоминала Диармаду больную ногу Томаса: что удар был ужасный, что в этом году он уже ходить не сможет, что коленная чашечка – это очень скверное дело, много кто после подобного удара так и не оправился.
– Но хромать он будет знатно! – сказал Диармад.
– Это ты его так жалеешь? – спросил я.
– Нет, всего неделю назад он чуть было не вышиб из меня дух на пляже, вообще ни за что, – сказал он. – Но мне жаль его детей, – добавил он.
Когда закончили все это обсуждать, я пробрался к ящику, где у меня в запасе лежало спиртное, и принес «волынщика»[88], которого пока еще не успели откупорить. Увидав полную бутылку, Диармад решил, что она, должно быть, упала ему прямиком из рая небесного. К тому же на огне в то время готовился кусок огромного валуха, которого он сам для нас добыл.
Не в моей натуре было отказывать хоть кому-то, кто протягивал ко мне руку за помощью и нуждался в гостеприимстве, а Диармад как раз был из таких. Да и подарок его стоил для меня гораздо больше, чем весь виски, что был в тех бутылках.
Я взял большой стакан и наполнил его до краев. Диармад не отказался от выпивки, потому что иначе его бы неправильно поняли, и когда виски оказался у него внутри – в том самом месте, где больше всего было нужно, – он сказал:
– Дьявол побери мою душу! Меня бы уж давно похоронили, если б не все то, что ты привез с собой. Наверно, это Божий дар.
– Да бульшую часть этого я получил в подарок от разных людей.
– Шли бы они все к дьяволу! Разве я не приносил всякого многим людям, еще до того, как ты родился? А в ответ мне мало что досталось, – сказал он.
– Думается, они как раз чувствовали, что этой выпивкой ты приближаешь свой конец. А потому не было никакого смысла подкупать тебя такими подарками, особенно если они хотели добыть у тебя что-нибудь в будущем.
– Пусть Бог им ничего не даст, этаким разбойникам, а все, что мне надо, я от них уже взял.
Теперь я мог хоть веревки из него вить. После капельки виски у Диармада проснулся голос, и он опять разговорился, так что я решил пойти в гости к Пади Шемасу. Тот был человек наивный и дурашливый, но все еще не мог побороть свой недуг – с тех самых пор, как вернулся из Дангяна. Однако он по-прежнему каждый день отправлялся играть в хёрлинг, хотя получалось у него не очень. То ли дело времена, когда он действительно ходил среди лучших игроков! Но вот после возвращения из города у него выходило плохо.
Я подумал, что совсем недавно принес Пату выпить маленькую кружечку, и мне было очень весело, когда он напился. Взял я бутылочку и вышел из дома. Мне бы очень хотелось разделить ее с Пади – точно так же, как и он, без сомнения, поделился бы со мной, если б у него что-то водилось.
Посидел у него некоторое время и наконец заметил:
– Что-то в этом доме сегодня не рассказывают историй и не читают стихов. Не похоже, что здесь отмечают Новый год.
– Хозяин дома нынче не в праздничном настроении, – сказала Кать. Она снова ответила мне за него.
– Наверно, он просто своего еще не выпил, – сказал я. – Кабы он выпил еще бутылочку спиртного, уж точно рассказал бы что-нибудь.
– Черт, ну и шутки у тебя, Томас О’Крихинь, – сказал Пади. – Кости-то все еще так и ноют, – добавил он.
Я подумал, что давненько не слышал от него таких слов, так что, похоже, подходит время подкрепиться. Я потянулся за чашкой, которая висела в буфете. Наполнив, я передал ее Пади. Он с удовольствием выпил – и, не заставив себя долго ждать, запел «Дитя ветвей»[89]. Песни пошли одна за другой. Тут я услышал стук башмаков и подумал, что это, должно быть, мой отец зовет меня есть, но когда в дверь просунулась голова, оказалось, что это Диармад.
– Там твоя еда готова, – сказал он мне.
Вместе с ним явился мальчик, который тоже пришел звать домой Диармада. Но что бы мальчонка ни говорил, Диармаду было не слишком охота идти к семье. Он просто взял и сел на трехногую табуретку.
– Ты небось, – сказал он Пади, – из «Белого покрывала»[90] ни куплета не знаешь. Я и сам его очень давно не слышал.
– Ну вот что, давай, хватит уже, – сказал я ему (в этот раз я ответил за Томаса). – Тебе, как я погляжу, обязательно дождаться этой песенки, а парнишка тебя уже час зовет картошку есть, пока ты в чужом доме песен дожидаешься.
– Бог свидетель: если он начнет петь, я останусь. И следующей дождусь. И буду сидеть хоть до завтрашнего рассвета. Тебе-то что? Иди-ка ты сам поешь, – сказал он.
Раз Диармад не согласился пойти со мной есть, я согласился с ним – и ушел, оставив их вдвоем. Песни полились у Пади одна за другой, не переставая. Он не давал себе ни отдыху, ни продыху, ни сроку, но к тому времени уже окончательно развеселился.
Когда я вернулся домой, картошка моя уже совсем остыла.
– Что-то долго ты шел домой, – сказала мама. – Разве этот бродяга тебя не позвал?
– Да он правда позвал, только собака быстрей гонца, – сказал я. – Потому что он все еще там, а я уже прибежал.
– Дева Мария! Какой же он бестолковый, – сказала она.
Хотя картошка была уже совсем холодная, зато мясо – большой кусок баранины – горячее и хорошее. Наевшись досыта, я решил пойти обратно, туда, где продолжалось представление: подумал, что такого случая до следующего года может и не представиться. Рассудив так, я объяснил все матери, сказав, что собираюсь снова пойти в дом Пади Шемаса, и если буду возвращаться поздно, пусть она не обращает на это внимания. Потому что Диармад, наверно, все еще не выходил оттуда на свежий воздух, и если застрянет там, то, боюсь, останется до утра. А коли останется, так и я останусь с ним.
– Закрой дверь на крюк, но не запирай ее.
Короче, я пошел к сундуку с выпивкой и взял оттуда бутылку. Это была уже третья, и все равно там оставалось еще больше половины. Настал один из самых восхитительных вечеров в моей жизни. Я налил стаканчик виски отцу, хотя тот не особенно его уважал, а мама просто пригубила немного из моего стакана.
– Не знаю, – обратился я к старикам, – нести ли мне домой к Кать все, что осталось в этой бутылке.
Я просто проверял их, потому что, если бы они запретили мне брать с собой бутылку, я бы понес ее все равно, по-тихому, но они не запретили. Мой отец всегда отвечал так, как надо, потому что никогда не ворчал на людей, разве что если кто-то будет совсем уж не в себе. И он сказал вот что:
– Многим нередко приходится пить даже с врагами, а уж в доме твоей сестры, конечно, никто тебе не враг. А если там еще и твой дядя, тебе лучше не пить это в одиночку, а отдать им.
Я сунул бутылку в карман и выбежал за дверь. Мне бы все-таки не хотелось нести ее с собой, если бы старики были против. Еще не доходя до дома Пади, я издалека услышал громкий голос моего дяди-артиста. Когда я вошел в дом, Диармад вырос передо мной, как скала, и приветствовал звучным голосом без капли усталости:
– Эгей, добро пожаловать! – сказал он.
– А домой ты еще не ходил? – спросил я.
– Да какой там, к черту, домой! – ответил он. – У меня же полно родственников, храни нас Бог, – по всей деревне. И у многих я и так чувствую себя как дома. Вот я тут и поел, парень, и выпил заодно с тобой за компанию.
– Ну а что вы с тех пор, пели что-нибудь?
– Пять песен спели, а теперь, раз ты вернулся, споем еще столько же. Вечер-то какой замечательный! Неизвестно, когда в следующий раз снова так соберемся.
– А Пади тебе спел что-нибудь?
– Ну, знаешь, дружище, за Пади не заржавеет, надо только ему чуть-чуть помочь.
– А что за помощь ему требуется?
– Ну, капелька лекарства, из тех, что в каждого вдыхают жизнь. Не слыхал ты раньше такой стишок?
– Нет. Если знаешь – расскажи, – ответил я.
Нет лучше, чем пиво, лекарства.
И нам по карману оно.
Лишь сделал глоток – все мытарства
как будто забыты давно.
Старуха здесь мерзла, хворала,
стонала, хватаясь за грудь, —
так скинула все одеяла,
лишь дали ей пива хлебнуть!
До сих пор все в доме сидели как неродные. Но стоило Диармаду спеть эту забавную песню, все сразу расслабились. Я вытащил бутылку и показал Диармаду; он решил, что это райское сокровище. Остальные сначала подумали, будто я издеваюсь и что в бутылке ничего нет, до тех пор пока я не взял кружку и не налил дяде капельку. Он поднес кружку под самый нос и, не успел выпить, как показалось, что видно, как сердце и печень у него расплылись в улыбке.
– А теперь тебе придется спеть, Диармад, – сказал я ему.
Потом я предложил немного Пади, и он не стал отказываться. Я решил отдать им все, что было в бутылке, – пусть веселят меня целую ночь.
– Должно быть, – сказал Диармад, – сам Господь Бог надоумил его принести нам все эти бутылки. Клянусь душой и телом, я бы давно уже стал горсткой праха в сырой земле, если б не употребил все эти замечательные напитки!
– Спой песню, Пади, – сказал я.
Тот немедленно спел «Эмон Скиталец»[91], и мне очень понравилось, потому что Пади вообще был хорошим певцом, особенно если горло у него оказывалось чисто и слегка смочено выпивкой. Потом бродяга Диармад спел «Высокие золотые ворота»[92]. После он вскочил и сказал:
– Боже, благослови души усопших! А теперь ты спой мне «Лоскутное одеяло»![93] Я еще не слышал, чтобы кто-нибудь пел эту песню до конца, с тех пор как ее пропел когда-то поэт О’Дунхле.
Я не заставил себя долго упрашивать, хотя «Лоскутное одеяло» мне далось тяжеловато: все-таки восемнадцать куплетов. Столько я и спел. А больше мне было не нужно, потому что на востоке уже начало светать.
– О Царь Славы! Хвала Ему во веки веков! Как же поэт их все собрал-то? – сказал Диармад.
День уже разгорался, когда мы разошлись.
– Да сохранит вас Бог от всяческого вреда и потерь весь следующий год, – сказал Диармад и отправился к себе домой. Он – на восток, а я – на запад. Дома я сразу заснул и проснулся только к обеду. После обеда я снова выглянул во двор и увидел, что к дому приближается наш осел. Отец велел мне отвести его до конца дня на юг, где можно укрыться от холодного ветра с севера. Я не поленился сделать, как мне сказал отец; к тому же у меня как раз было в той стороне, рядом с домами, с десяток овец, и мне хотелось присмотреть и за ними тоже.
Я вышел со двора и, пока поднимался по насыпи прямо напротив домов, услышал ругань и вопли. Немного подстегнув осла, я направился в сторону голоса – вернее, того, кто там вопил и ругался. Сперва я увидел сварливую бабу с копной рыжих волос, которая, как безумная, бесилась от злости.
На узкой полоске земли примыкали друг к другу два дома, и рыжая голосила как раз перед ними. Из того, что она кричала, я понял, что весь шум – из-за куриных яиц.
– Ах ты, старая чертовка! – закричала она. – Мало тебе собирать яйца с крыши собственного дома, так еще обязательно надо таскать яйца, что лежат и на моей крыше!
Я поразился, что человек, с которым она говорит, ей не отвечает. Но так продолжалось недолго, потому что к двери подошла другая хозяйка и не сводила с противницы глаз, пока не сумела зайти ей за спину. Затем одним прыжком она вцепилась в рыжие космы и немедля свалила соседку наземь. Ну, я, конечно, ничего не имел против того, что с этой рыжей так поступили и немного сбили с нее спесь, но противница не успокоилась даже после того, как выдрала несколько пучков ее рыжих волос, разбросала их по навозу и прыгнула соседке коленями на живот. И это было хуже всего, потому что рыжая в то время была беременна.
И вот что же, ты скажешь, мне было делать? Вокруг не видно ни единой крещеной души – кроме двух визжавших и вопивших молодых женщин. Будь у меня свидетель, который мог выступить на моей стороне, я бы не замедлил вмешаться, даже если бы одна к тому времени прикончила другую. Но если бы прибежали их мужья, они бы шустро объединили усилия против меня и отправили в узилище под арест, туда, где меня бы еще немного продержали – а разве не так оно и бывает сплошь да рядом?
Так вот, когда я все это осознал, все равно не смог смотреть, как один человек убивает другого. Если б я себе такое позволил, мне бы за это потом было стыднее всего в жизни, а страх Божий был и того больше.
Я бросился к ним и отодрал руки нападавшей от волос соседки, и злобы у этой темноволосой было столько, сколько вряд ли найдется хоть у одного живого существа. И разве не удивительно, какие коварные бывают люди? Ведь если бы она не изловчилась напасть на рыжую, та просто разорвала бы темную на клочки.
Я отвел рыжеволосую к ней в дом, дал ей напиться воды, но речь к ней пока так и не вернулась, а когда вернулась, я все равно ничего не понял, хотя говорить она умела исключительно и только по-ирландски.
Не успел я покинуть дом этой рыжей женщины, как туда вошла моя мать собственной персоной.
– Мария, матерь Божья! Вот ты где, а осел-то уже дома!
– А он жив? – спросил я.
– Да разумеется! – сказала она. – Что, ты думал, ему сделается?
Рыжеволосая улыбнулась.
– Ох, ну и представление мы тебе устроили, – сказала она. – Но даже если так, должно быть, Бог тебя к нам послал.
И голос у нее стал довольно слаб, хотя только это она и проговорила.
Перед тем как пойти домой, я решил посмотреть, что с темноволосой женщиной – и, клянусь, она сама шла ко мне.
– Сейчас я тебя вот этим отметелю за милую душу, – сказала она, сжимая в руках лопату. – Что же ты не дал мне ее проучить, когда я ее уже крепко прижала? Уж если бы она была сверху, она бы меня прикончила недолго думая, – сказала темноволосая женщина. – Она же рыжая[94], парень!
– И все-таки, я думаю, видала она дни и получше. А так волос у нее на голове поубавилось, сама она едва говорит и, думаю, еще долго нормально говорить не сможет, – заметил я ей.
– Да и пусть бы ей, – ответила темноволосая.
В тот день мужчины из деревни отправились в холмы и взяли с собой коров. Большинство собиралось копать торф. Я рассудил, что лучше всего мне пойти домой, потому что гнусностей в этот день с меня и так уже было довольно, а я еще не был уверен, как повернется история, когда эти мужчины придут назад.
Я отправился обратно, держа ухо востро – на случай, если услышу какую-нибудь ругань между мужчинами, когда до них дойдет все, что скажут женщины. Пока что не было слышно ни писка, потому что характер у мужчин и женщин все-таки не одинаковый, хоть эти две были такие сварливицы, хуже которых не рождалось еще в Ирландии.
Наступил сырой ветреный вечер, и отец сказал мне:
– Лучше бы тебе пойти и приглядеть за коровами, раз уж другой скотины у тебя нет.
– Так и сделаю, – ответил я.
Накинул на плечи пиджак и отправился на холм. Когда я достиг пастбища, где были коровы, там уже собрались люди. Среди прочих – и поэт с палкой в руках, потому что у него тогда имелась корова – и подобных ей на ярмарке не найти: черная как смоль, холеная, она могла давать, когда была в порядке, в год три бочонка молока[95]. Туша у нее была тоже превосходная.
«Ну что ж, – сказал я сам себе, – сегодня поэт не отвлечет меня понапрасну от работы, как это случилось, когда он мне повстречался в тот день, как я резал торф». С тех пор на холме мы с ним не сталкивались.
– А ты знаешь кусочек из «Песни осла»[96]? – спросил он меня.
– Немножко знаю, но хотелось бы узнать еще.
– А у тебя в кармане есть бумага? Если да, тогда вынимай, и перо тоже. Сейчас самое время, потому что скоро все стихи и песни, что я когда-либо написал, уйдут вместе со мной в могилу, – если, конечно, ты их не запишешь.
Тон его мне не очень понравился, потому что мне совсем не хотелось сидеть на кочке сырым холодным вечером. Но у поэта не заняло бы много времени сложить про меня стих, от которого твоему покорному слуге сделалось бы не очень хорошо. Все мы, кто был там, присели у канавы, и наш поэт затянул свою песню. Здесь я приведу одну строфу для примера. Она не хуже любой другой из тех, что ты можешь найти в книге или просто на бумаге. Читал он так:
– Нет сегодня мне покоя,
получил письмо такое:
мне положат сорок фунтов,
коль смогу вернуться в строй я.
Я не знаю, как мне быть.
Лучше бы повременить.
Иль уж взять с военных
деньги и с судьбою не шутить?
Уверяю тебя, дорогой друг, что к тому времени, как я записал с десяток куплетов и весь вечер у меня опять пропал даром, я очень хотел, чтоб никакого поэта на этом свете больше не было и чтоб с его стихами пришлось потом иметь дело кому угодно, только не мне.
Прежде чем вся писанина оказалась на бумаге, была уже темная ночь. Все мы пошли по своим домам, а коровы вернулись в деревню задолго до нас.
– Ничего себе, – сказала мама, – что же тебя задержало в такую холодную ветреную ночь, когда уж и коровы вернулись домой?
Я рассказал ей всю правду.
– Ох, у поэта у самого, должно быть, совсем немного ума – проторчать на вершине холма столько времени! А у тебя теперь вся еда остыла, – заметила она мне.
Я заглотил с десяток совершенно холодных картошек – правда, к ним было немного горячего молока и рыбы – и после опять вышел на улицу. Тогда в деревне был один дом, где собиралась вся молодежь, и парни, и девушки, вместе просиживали там всю ночь. Чтобы отдать должное и этому дому, и молодым людям, которые там встречались, я с гордостью могу заявить, что никаких безобразий там не случалось за все мои шестьдесят семь лет.
Там мы провели друг с другом вечер в отличном настроении, до тех пор пока не оказалось уже порядком за полночь. Я пришел домой и лег спать. Уже спал или, может, только прикорнул, когда услышал, как в дверь довольно грубо застучали. Поскольку уже проснулся, я быстро вскочил и открыл дверь. Человек просунул голову внутрь, но поскольку было очень темно, я не понял, кто это, пока он не заговорил.
– Одевайся! День замечательный, – сказал голос.
Тогда я понял, кто это был: Диармад Ветрогон.
– Поешь, и поедем на Иниш-Вик-Ивлин. Поживем там несколько дней, будут нам кролики, тюлени – и, наверно, кто-нибудь из тамошних женщин тоже составит нам компанию, – сказал он. – Ну давай, не тяни.
Я слышал немало голосов, которые предлагали мне и более странные вещи. Не так уж непривычно для меня было проводить время в компании молодых женщин, особенно если в их числе та, что в то время была мне дороже всех женщин Ирландии. Я быстро собрался и приготовился; когда подошел к причалу, все меня уже ждали. День был чудесный, и мы плыли без приключений, пока не достигли острова на западе. Там жила большая семья – дети уже выросли, и все обитавшие на Камне выбрались на берег гавани. В тот день можно было подумать, будто этот остров – Тир на нОг[97].
Когда мы добрались до дома, для нас там все уже приготовили, что только можно, поскольку хозяева давно заметили лодку на подходе. Диармад в ту минуту так повеселел, что сорвал с себя шляпу и кинулся за стол в таком настроении, будто достиг рая. Поев, мы отправились на охоту, и вся молодежь, что жила на Камне, пошла за компанию с нами – и парни, и девушки. День выдался чудный. Кролики бежали впереди нас, собаки – за ними; псам удалось схватить только одного, а двое других унесли ноги. Правду сказать, я провел почти все время после обеда в обществе девушек, и это сказалось: охота у меня не задалась.
В лодке нас было шестеро. Четверо сидели друг напротив друга. Со мной вместе на охоте из наших не оказалось никого, только парни и девушки с острова; и когда они добыли для меня дюжину кроликов, сказали:
– Пойдем домой, хватит с тебя на сегодня. Завтра мы тебе еще полные силки наловим.
Так я и сделал. В общем, мне было все равно, поскольку я почти не сомневался, что Диармад не станет сильно на меня сердиться. Мы едва покончили с едой, когда в дом вошли трое остальных – с богатой добычей. Их пригласили к столу, и аппетит у них был отменный, потому что охота и рыбалка очень хорошо его пробуждают. В доме на полу лежали охапки папоротника, и когда мы набили животы, растянулись навзничь прямо на них.
Только мы легли, как вошли Диармад и Керри – напарник дяди на охоте в этот день, и от Керри вообще ничего не было видно, кроме глаз, – столько на нем висело убитых кроликов. Но с трудом верилось, что с ним все тот же Диармад Солнце – такой он оказался чумазый, запачканный, оттого что сам лазил туда-сюда по всем норам, извлекая оттуда кроликов, в то время как Керри охотился с хорьком.
– Молодчина, дядюшка! – сказал я. – Честное слово, вот ты настоящий охотник, не то что я! У меня с самого утра всего дюжина кроликов.
Пока я все это говорил, он повернулся ко мне.
– Мария, матерь Божья! Да я прекрасно понял, что тебе попадется немного кроликов, – с той самой минуты, как увидел тебя в это утро в обществе юных девушек.
– Он добыл всего дюжину, – сказал один из парней, который хотел повеселиться за мой счет.
– Да, в самом деле мало, но ему еще повезло, – сказал Диармад. – Хорошо бы он сумел поймать вдобавок к ним еще хоть одного – для твоих славных сестер, – сказал Диармад, все еще смывая с себя грязь, прежде чем подойти к столу с едой.
Что там кролики – в тот день мне бы хотелось иметь такие прекрасные зубы, как были у Диармада, когда он принимался за еду. Даже через дверь был слышен хруст, с которым он разгрызал бараньи и кроличьи кости.
– Спой мне песню или еще что-нибудь, – сказал он, – пока я буду есть.
– Может, мне еще станцевать, пока ты доедаешь? – ответил я.
– Иди ты к дьяволу с такими шутками, – сказал он. – Спой лучше «День святого Патрика»[98].
Конечно, я не мог ему отказать. Кроме того, я хорошо знал, что кое-кто может начать отпускать шутки и, наверно, вся ночь пройдет, прежде чем любой певец в этом доме сможет хоть что-нибудь исполнить, а их было кроме меня еще двое: один – Керри, а другой – мой дядя Томас.
Я начал свою песню спокойно, мягко, нежно, и мне было так удобно петь, вытянувшись на спине и зарывшись в сухой теплый папоротник, откуда видно только мою голову, что я завершил песню, как раз когда дядя покончил со своей едой.
– Ну и порадовал ты меня, – сказал Диармад, вставая из-за стола, изо всех сил тряся мою руку.
Он отправился в другую комнату, где сидела хозяйка дома вместе с пятью дочерями. Как я уже упоминал в этой рукописи, ни в одном доме Ирландии не нашлось бы матери и пяти дочерей, что превзошли бы их красотой.
Юность прекрасна. Нет ничего столь же упоительного. В те мгновения я был уверен, что не было на всей земле ирландской ни лорда, ни графа счастливее меня. Не существовало для меня ни бед, ни тревог, ни печалей; я просто лежал, вытянувшись на ложе вроде того, какое было, наверно, у Диармайда О’Дывне, когда он бежал от преследования вместе с Грайне[99], – из зеленого камыша и тростника. Я был в чу́дной компании на морском острове; напротив меня, в другой части дома, собралась стайка юных девушек, и я не понимал, с небес, из другого мира или из этого доносятся их прекрасные голоса, и не знал, какой из них лучше.
Хозяйка дома тем временем стала курить табак. Набила свою трубку и протянула ее Диармаду. (Он изо всех сил затягивался из чужих трубок, но никто никогда не выпустил ни облачка из его собственной, потому что у Диармада ее просто не было.) Он не сидел на полу без дела, а принялся организовывать певцов. Когда каждый спел по песне, Диармад устроил танцы.
– Что-то ты уже давно молча валяешься, – обратился он ко мне. – Поднимайся да спляши мне разок. Выводи кого-то вон из тех замечательных девушек. Пусть кто-нибудь для них сыграет.
Отказывать ему с моей стороны было не дело, ведь он мог взбеситься, и тогда бы у всего дома испортилось настроение. Хозяйка начала напевать ритм, а лучше ее в этом деле женщины не было. Я, конечно же, выскочил вперед и позвал старшего сына хозяев, который к тому времени уже вырос. Мы сплясали рил[100].
– Молодцы, ребятки! Ну и ноги у вас! – похвалил Бродяга.
Мы продолжали так до тех пор, пока уже почти совсем не наступило утро, и тогда все пошли немного прикорнуть. День забрезжил на востоке, прежде чем кто-нибудь из нас проснулся. Диармад первым заметил рассвет и принялся раздавать пинки туда и сюда, переходя от человека к человеку и стараясь нас разбудить. Никто не хотел никуда идти, пока мы не поели. Было непохоже, что женщины станут помогать Бродяге, а потому он не очень-то радовался. Сам развел огонь и дал мне ведро, чтобы набрать воды. Высунув голову за дверь, я увидел, что голая земля заблестела от инея.
Вернувшись с ведром воды, я сказал, что земля покрылась инеем и что, наверно, никто не захочет высовываться за дверь по такой погоде.
– Да тебя, – ответил он мне, – ни в жизнь никакой холод не тронет, если живот у тебя полный, с каждого боку по молоденькой девушке, и еще одна спереди.
Огонь ревел в трубе, а над ним кипел котел воды, ожидая, пока в него положат кусок съестного, но женщины пока еще не просыпались.
– Что мы оба одним и тем же занимаемся? – спросил я дядю. – Шел бы ты будить женщин.
Диармад едва ли слушал меня вполуха, потому что скорее подошел бы к вратам ада, чем побеспокоил женщин, пока те спали. Бродяга боялся, что они сговорятся против него, и тогда уже весь Камень его возненавидит.
Я опять стал убеждать Диармада пойти туда, где спали женщины, и разбудить их. Ведь если он не пойдет, то охота в этот день у него уже вряд ли сложится. Дядя послушался меня и отправился к ним. Позвал старшую женщину, та очень быстро отозвалась и сказала, что уже одевается. Они вдвоем заложили в котел дюжину жирных кроликов и четверть овцы. Это был самый чудесный котел из всех, какие попадались на острове, и огонь под ним тоже прекрасный. После этого Бродяга почувствовал себя настолько же свободно, как оживленно перед этим суетился. Случись ему оказаться в чертогах рая вместо этого морского острова, он вряд ли чувствовал бы большее удовлетворение.
Мне пришлось еще раз сходить с ведром за водой, а другие мужчины, покуда готовился завтрак, рассказывали друг другу истории. Хозяин дома был на ногах уже довольно давно. Он едва только поздоровался с нами, как сразу ушел пасти коров и пока что не возвращался.
