Текст книги "Островитянин"

Автор книги: Томас О'Крихинь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Томас со всей силы ударил ногой, а малый отпрыгнул в сторону. Удар угодил по одной из овец и вышиб из нее дух.

У меня в кармане был нож. Я подскочил и пустил ей кровь. Дядя был не слишком доволен, ни теперь, ни в целом: одну овцу он так и не продал, а другая погибла. Мало того, шиллинг для моего дяди значил столько же, сколько для этих двух ребят – фунт. Но когда их отец узнал, что они натворили, он щедро заплатил ему за мертвую овцу столько же, сколько за живую.

Я оставил дядю и покупателя овец и отправился вдоль по Большой улице, где встретил двоих, которые шли по своим делам. С делами им надо было управиться очень быстро, поскольку они торопились попасть домой, пока погода хорошая.

Я еще не видался ни с Лиамом, ни с Пади Шемасом, мужем моей сестры Кать. Лиам встретился мне в пивной, в пабе Мориса Белого. Он был нашим закадычным другом. Лиам продал свои два тюка шерсти и основательно напился.

– Заходи, попробуй капельку вот этого вот, – сказал он мне.

Он хлебал темное пиво, как корова пьет воду.

– Дайте стакан этого крепкого вот ему. Похоже, ему не нравится это чертово темное.

Хозяин паба исполнил все в точности. Вокруг Лиама сидели еще пятеро, они пили и беседовали. Я услышал, как кто-то еще говорит снаружи, и подошел поближе к двери посмотреть, что там такое. Представь себе, я увидел двух полицейских и с ними человека, которого они вели в каталажку. Присмотревшись получше, я увидел, что это Пади Шемас собственной персоной. Я вернулся внутрь и рассказал всю историю нашему другу, владельцу лавки.

– Его не выпустят ни в какую до десяти часов вечера, – сказал он.

Шутки в сторону, честное слово, я едва не спятил, когда услышал такие речи: команда нашей лодки к тому времени была пьяна в стельку и неизвестно где; команда другой лодки была готова отплывать домой, и вечер для путешествия стоял замечательный.

Я благодарен Богу и сегодня, как и в тот день, за то, что не вытворил того, что собрался, а именно: сесть и напиться. Мне подумалось, что, поступи я сам подобным образом, непременно стал бы относиться к жизни так же безалаберно, как и остальные. Лодка, что была с нами, ушла домой, а команда моей лодки разбрелась во все стороны. Трое братьев затерялись в пабе. Один человек под арестом. Еще двоих, что были в лодке, я до сих пор не видел за этот день ни разу. Это были муж моей тетки, прозвище его было Керри, а крещеное имя – Патрик О’Карни, и еще один малый из той же семьи, который пошел вместе с ним.

Я отправился на набережную в гавань, как раз когда другая лодка отчаливала, желая городу Дангян-И-Хуше всего доброго. Выпили они крепко, потому что это был канун Рождества, а в такой день спиртное можно было найти в любой лавке. Они простились со мной, и я тоже попрощался с ними. Вечер стоял изумительный, хотя небо на вид было не очень. Когда я ушел с набережной, передо мной возник сам Керри, который нес на спине большой тюк чесаной шерсти.

– Откуда ты взял эту шерсть? – спросил я.

– С мельницы О’Туаргина к востоку отсюда, – сказал он.

– А другая лодка ушла домой, – сообщил я ему.

– Ушла, значит, да? Ну, раз ушла, то домой они не доберутся по такой погоде, – сказал Керри. – Ты, наверное, уже собрал все вещи.

– Ничего я не собрал. Я даже на шесть пенсов ничего не купил.

– Так еще достаточно времени, – сказал он. – Еще уйма времени до десяти часов.

– По правде сказать, нет у тебя никакой совести, да и у всех остальных тоже. Вторая-то лодка ушла домой, а мы здесь, и, наверно, еще неделя пройдет, прежде чем мы сможем отсюда уехать.

– Мы будем дома не позже остальных. Зайдем-ка сюда, выпьем по капельке. Соберем всех вместе, и они у нас будут готовы к отплытию завтра после первой же мессы, – сказал Керри.

Услыхав такие речи, я внезапно изменил свои намерения. Причина была такая: все, что я услышал от этого человека, звучало разумно, а остальные члены команды несли совершенную чушь безо всякой пользы и сами в это время были как полоумные.

Мы вошли в лавку, он быстро выпил одну порцию. Рядом с ним оказался еще какой-то парень, мы купили там кое-что все трое, и когда покончили с этим, хозяин налил нам за счет заведения. Затем мы собрались идти дальше, но тут перед нами возник не кто иной, как наш сиделец, Пади Шемас.

– Доброго дня, – сказал он.

Керри ответил на его приветствие. Речь у Пади по-прежнему была невнятная. Это Морис Белый освободил его из-под ареста.

Троих других бродяг я еще так и не видел. Поэтому оставил этих троих на месте и, не теряя времени, добрался до дома нашего доброго друга, то есть до паба Мориса Белого, где наши любили сидеть. Все трое были прямо передо мной и шумели так, что каждый звук, вылетавший из их глоток, мог бы расколоть медный котел. Напились они настолько, что с трудом сумели меня узнать, пока я не заговорил.

– Это ты, что ли? – спросил Диармад Чокнутый.

– Это я, – сказал я ему. – Не полегчало ли тебе, с тех пор как я тебя оставил?

– О да, парень! – сказал он. – Полегчало – это очень важно, когда у тебя полный bladder^[85]. А ты днем видел Керри и этого второго малого?

– Видел. И состояние у него не то, что у тебя.

– Господи, дьявол побери его душу, да у него отродясь не бывало такого состояния, как у меня, у этого лодыря! – сказал он.

– А что, команда с другой лодки уже собралась? – спросил Томас.

– Собралась? Да они уже скоро будут на полпути к дому, – ответил я.

Услышав эти слова, Диармад высунул голову в дверь, посмотрел наверх с минуту – на небо, на звезды – и снова вернулся.

– Мария, матерь Божья! Послушай, юноша, – сказал он мне, – эта лодка никогда не доберется до гавани, потому что там, наверху, в небе, творится Бог знает что.

Услыхав одно и то же мнение от двух разных людей, которых считал знатоками моря, то есть от Керри и Диармада, я вышел из дома, где они сидели, и направился в сторону лавок, где хотел потратить крону или полкроны^[86]. Во время праздников владельцы магазинов всегда надеются, что кто-нибудь оставит у них шиллинг-другой. Я ходил по всем лавкам, пока не нашел то, что искал.

Да простит меня Бог, но ведь ради этого я и отправился в путешествие. И поскольку утро впереди нас ожидало отменное, я просто пошел гулять и оставил товарищей в компании друг друга. Кроме того, я хорошо знал, что нелегко будет уговорить их хоть на что-нибудь разумное, пока в карманах у них оставались какие бы то ни было деньги.

Покончив с покупками, я зашел в паб, потому что во рту у меня не было ни крошки с тех пор, как я покинул родной дом, – точно так же, как и у всех остальных. Когда приготовили еду, я немного поел, и к тому времени уже почти наступила ночь. Я снова вышел на улицу, когда зажигали огни, и отправился в паб нашего приятеля, где все прочие друзья уже сидели вместе: все трое моих дядьев, Пади Шемас, Керри и еще один парень. При каждом был маленький белый мешочек. Морис Белый, владелец лавки, раздевшись по пояс, взвешивал чай, сахар и все прочее, чего им хотелось. Мешки наполнили: стоун муки или полтора и два стоуна – для главного. В те дни запасы было делать непросто, поэтому они уверились, что запаслись всем, чем нужно, пока были в городе. Потом хозяин магазина сказал, что скоро будет Новый год, и спросил, чего бы они пожелали. Каждый выбрал себе напиток по вкусу, и, поскольку это было последнее жилище, которое они посещали в ту ночь, каждый из них огласил тост за дом, а потом все разошлись на ночлег.

Один из нас немного перекусил, двое других есть не стали. Керри и еще один парень разместились в одной кровати со мной, но не успели мы лечь отдохнуть, как внезапно ночью обрушился проливной дождь и ветер.

– Ты слышишь это, мой славный мальчик? – сказал мне Керри. – Как ты думаешь, далеко ли сейчас лодка? – спросил он.

– Возле гавани Фюнтра, – ответил я.

– Ну, если только они добрались до нее, тогда им жаловаться не на что.

Ночной шторм все крепчал, и хотя я никому из них не показывал виду, меня охватил ужас при мысли о судьбе ушедшей лодки. Чему удивляться, ведь у меня в ней были еще родичи. Да что там, даже если бы у меня там не было родственников, разве не часто тревожимся мы за судьбу добрых соседей?

Прошло совсем немного времени, и дом начал сотрясаться от шума и грохота бури, так что никому из нас троих не удалось вздремнуть, пока на востоке не рассвело. И вместе со светом ясного дня наступила передышка, ветер задул в сторону островов, то есть в правильном направлении по курсу, и он мог бы нести нас от набережной Дангяна до гавани на Бласкете. Я вскочил с кровати и выбежал на улицу. Посмотрел на все четыре стороны – небо прояснело и успокоилось после прошедшего шторма. Между тем пьяницы на постоялом дворе даже не заметили штормовой ночи – точно так же, как до сих пор не поняли, что приходит день.

Я снова забежал внутрь и прыгнул в кровать, где еще оставалась половина моей одежды. В спешке я даже забыл встать на колени и возблагодарить Бога за то, что он пронес мимо меня эту грозовую ночь и даровал нам свет благословенного дня.

– Отличный день, – сказал я Керри.

Семья хозяина тем временем просыпалась. Кое-кто собирался на первую мессу. Керри и второй парень спустились первыми, а затем Керри велел мне разбудить остальных, поскольку, раз день такой хороший, надо собираться и готовиться в дорогу домой. Я сказал ему, что, если кто и пойдет их будить, уж точно не я. С меня хватило всего, что я видел вчера, и не хотелось мне провести вдобавок подобным образом и сегодняшний день. И еще – пусть они сами просыпаются когда захотят.

Пока мы с ним так вот беседовали, с лестницы спустился Пади Шемас собственной персоной.

– Здравствуйте, ребята, – сказал он.

– Здравствуй и ты, – сказал хозяин.

Так он ответил.

– Ну как день? – спросил Пади.

– Хороший день, чтобы ехать домой, – сказал хозяин.

Пади снова поднялся наверх, чтоб позвать остальных, и вскоре мы все собрались. Диармад спросил хозяйку, сможет ли она приготовить поесть, пока мы будем на мессе, чтобы «Черный вепрь» поднял паруса, как только мы поедим.

Все отправились на мессу, и едва ее отчитали, мы покончили с едой и вышли из дома. По дороге заглянули к нашему другу. Он снарядил лошадь, чтобы отвезти все, что нужно, в гавань. Мы спустили лодку и погрузили вещи на борт. Как только все было в порядке, лодка развернулась кормой к земле, а носом к морю, паруса взвились вверх, и мы отплыли с попутным ветром. У «Черного вепря» заняло совсем немного времени достичь гавани Фюнтра. Когда мы проходили гавань, один моряк посмотрел в сторону земли.

– Впереди нас еще одна лодка, – сказал он.

– Куда она идет? – спросил Диармад, который был у руля.

Я присмотрелся и быстро узнал паруса.

– Это лодка, которая вчера вечером вышла из Дангяна, – сказал я.

– В самом деле, похоже, так и есть, – сказал Керри.

Это он ответил мне.

«Черный вепрь» шел с попутным ветром, пока не поравнялся с лодкой – и действительно, это была именно она. Моряки рассказали нам, что с ними случилось и как немного уцелело из их товаров – бульшую часть смыло в море. Если б они не успели достичь гавани до шторма, ни одного из них на этом свете больше никогда бы не видели.

Мы пустили обе лодки вместе под четырьмя парусами. Всю дорогу до Бласкета ветер был благоприятный. В гавани нас ждали все женщины, ребята и малые дети. Подарки и гостинцы разобрали по домам, а историй из большого города у нас хватило на несколько дней.

У меня было пять бутылок крепкого спиртного. Четыре мне надарили. Одну купил я сам. В тот раз мне это вышло не накладно, всего полкроны за бутылку. Еще изюм, свечи и множество сластей, которые команды двух лодок набрали в Дангяне. В этом году – еще и множество топлива, картошки и всякой вкусной рыбы.

Я хорошо помню, когда на этом Острове была всего одна печь для готовки – у школьного учителя, чтобы готовить суп. Но в тот особенный год затопили три или четыре печи, и коль уж так случилось, они не стояли без дела. На следующий день очередь топить печь была у моей матери, и та топила не переставая, потому что тогда оставалась всего неделя до Рождества, а работы у всех было полно: четыре каравая было нужно в каждый дом.

Едва мы испекли свой хлеб, вбежал чокнутый дядя Диармад. Он совсем недавно побывал на пляже.

– Дьявол побери мою душу, с меня штаны спадают! У меня в желудке ни куска, ни глотка с тех самых пор, как я уехал из Дангяна!

Мне стало жаль его, и я заглянул в свой сундук. Вытащил оттуда бутылку и чашку, наполнил ее до краев и протянул ему. Он осушил чашку залпом, не переводя дыхания.

– Бог свидетель, я тебя когда-нибудь отблагодарю.

– Поставь немного воды, – сказал я матери, – и сделай ему чаю. А еще дай ему кусок хлеба, а то он совсем уже окосел от пьянки в городе.

– Ой, оставьте вы меня в покое, Христа ради. Я и так буду на седьмом небе, вот только допью эту чашку.

Пресвятая Дева! Воистину, в тот день чашка чаю, которую я выпил, стала для меня настоящим сокровищем – как и та, что я дал этому бродяге. И хотя я часто с удовольствием мог выпить с друзьями капельку чего-нибудь покрепче, именно эта чашка доставила мне столько радости, как прежде никакая другая. Живительная капля быстро прошла по каждой его жилке, потому что за все эти дни косточки у него стали тонкие, как у вареного угря в горшке. Конечно, мне бы не за что было себя хвалить, налей я ему эту чашку в начале дня, потому что тогда, без сомнения, весь день у меня пошел бы прахом. И не только у меня, но и у всякого, кому довелось бы все это видеть и слышать. Вот тогда не было бы ничего удивительного, если бы кто-нибудь сказал, что дядю нужно связать или отправить в сумасшедший дом.

Высунув голову из двери, я заметил снаружи маленького мальчика, который искал Диармада и жалобно всхлипывал.

– Шон, малыш, тебе чего? – спросил я его.

– Мне нужен мой папа, – сказал он.

– О, заходи, детка. Он как раз здесь, бодр и весел, как мартовский ветер, и, кажется, собирается снова жениться. Он, наверно, думает, что твоя мама решила его бросить, уйти от такого опасного человека – что очень мудро с ее стороны и, боюсь, не без причины.

Я сказал все это мальчику, чтоб его развеселить, потому что из всех, кто мне в жизни встречался, этого мальчика мне всегда было жальче других, и в тот день тоже. Я взял ребенка за руку и привел его прямо к отцу.

– Это твой мальчик? – спросил я Бродягу.

Тот посмотрел на него.

– Мой – и не мой, – сказал он.

– Что-то мы по-прежнему блуждаем в темноте.

– Слушай, мужик, ты что же, не видишь – он совсем на меня не похож? Будь он в меня, он бы не получился таким толстым и в желтизну. А он все это взял от этой желтой неуклюжей дуры, своей матери.

– А я вот думаю, что на тебя вообще никто из них не похож, а все они в мать, – сказала моя мама.

– Да ни черта на меня никто не похож из тех, кто в моем доме родился, – заявил этот артист.

Когда мы наконец закончили веселиться, я встал, отрезал мальчику кусок хлеба и велел ему идти домой – сказать, что папа задержится здесь еще немного, до самого вечера.

Не успел я выставить мальчика, как в дверь ворвалась женщина. И кто же это был? Моя сестра Кать, собственной персоной. Это очень переполошило мою мать, потому что она подумала, будто что-нибудь стряслось с кем-то из детей или к ней есть какой-то срочный вопрос. Редкое всегда удивительно, а сестра обычно к нам не заходила, разве что по случаю.

– Что тебя к нам привело так поздно? – спросил я ее.

– Пади Шемас себя неважно чувствует – с того времени, как приехал из Дангяна. Он до сих пор так и не съел ни крошки. Я пришла попросить для него капельку спиртного.

– А когда он домой приехал, он что же, ни капли ничего такого с собой не привез? – спросила мама.

– Да вот нет. И ни такого не привез, и ничего вообще.

– Да что ему еще с собой привозить, – отозвался веселый Диармад. – Ему в Дангян-И-Хуше и вовсе равных не было – с того момента как вышел из дому и пока не вернулся обратно.

– Лучше пословицы не скажешь, – заметил я Диармаду. – Как говорится, «мнит себе безумный, что он такой разумный». Что про тебя, что про Пади Шемаса.

Кать очень торопилась, ну я и пошел за бутылкой. Она принесла кружечку размером с яичную скорлупку – должно быть, боясь, что пустит меня по миру, если попросит больше. Но я взял кружку в четверть пинты и наполнил ее до краев. Она взяла ее и, благодаря на ходу, выскочила за дверь. Бутылка у меня в руках была Диармада, то есть та самая, из которой я налил ему чашку чуть раньше, и мне не оставалось ничего другого, как протянуть ему бутылку вместе со всем, что там еще плескалось.

– Ой, у меня сейчас лосось обратно по кусочкам выскочит, если я еще хоть чуть-чуть попробую.

Я передал чашку отцу и попросил мне оставить. Он оставил примерно полстакана. Мама только слегка пригубила, и больше ей было не надо. Я налил себе еще один стакан, и это был первый раз, когда я попробовал спиртное с тех пор, как вернулся из Дангяна. Потом я наполнил стакан снова и протянул его Диармаду Красавчику.

– Ох, – сказал он, – ну я же зарекся.

– Ну да, конечно. С чего бы лососю из тебя выскакивать? Это ведь только так говорится.

Диармад пристально посмотрел на меня.

– Ну, возможно, ты и прав, помоги мне Пресвятая Дева. – И осушил стакан.

Диармад задержался у нас, пока не настало время идти спать, и хотя все это время он болтал без остановки, мы так и не дождались, пока он охрипнет. До тех пор пока дядя не выпил последний стакан, моя мама и не знала, какой опасности я подвергал себя из-за Диармада в тюленьей пещере. После этого она первым делом встала на колени и вознесла хвалу Господу, что он спас нас обоих. Мой отец не проявил никакого интереса к этой истории, поскольку прежде и сам часто совершал такие поступки и всегда был хорошим пловцом, только в моем случае опасность была больше, потому что у меня не было простора для маневра.

Когда мы доели ужин, я вышел прогуляться и отправился навестить Пади Шемаса. Я пообещал себе, что обязательно немного над ним позабавлюсь, потому как не испытывал ни малейшего сострадания к его вредной привычке. Он сидел недалеко от огня, куртка спущена с плеч, а во рту торчала трубка, в которой не осталось уже ничего, кроме пепла. Я спросил, не приходит ли он понемногу в себя.

– Да. Но мне бы точно никогда уже не стало лучше, если бы не та капелька виски.

– Сдается, у тебя в трубке ничего нет.

– Нет. И набить ее тоже нечем, мой добрый Томас Крихинь. Думаю, во всем виноват стакан того пойла, которое я выпил сразу, когда мы приехали в Дангян.

– Ты с тех пор, наверно, выпил вдобавок еще пару стаканов того же самого.

– Ой, да к тому времени, как меня забрали, я уже выпил пять стаканов.

Тогда я оставил Пади, этого немощного дьявола (лучшего слова у меня для него не находится). Он, вернувшись домой из Дангян-И-Хуше, не привез своим детям ничего, кроме нужды, и вдобавок к этому загубил себе здоровье. Да и непохоже было, что он исправится – ни завтра, ни вообще когда-нибудь.

Вернулся я к себе домой, а Диармад Клокотун все еще сидел там, и не заметно было у него ни хрипотцы в голосе, ни напряжения в речи, и ни какого бы то ни было намека на усталость. Язык у него не заплетался, аппетит по-прежнему отменный – наверно, потому, что после той живительной капли он и впрямь почувствовал себя на высоте, как и говорил. Моя мать по-прежнему хлопотала вокруг, обустраивая огонь в очаге, перед тем как отправиться спать.

– Клянусь Божьей матерью, – сказал ей Диармад, – тебе бы лучше найти для своего сына дюжую молодую девку, чем скакать вокруг него туда-сюда, как ты делаешь.

– А я его от них и не гоняю, – сказала она. – Мне только лучше будет, появись у него такая хоть завтра. Да видно, не так просто их найти, – добавила она.

– Да ну тебя к дьяволу! Разве в семье Дали, там, на западном острове, по нему не сохнут пятеро? И все только и ждут, кого же из них он выберет. Пять лучших девушек в одной семье из всех, что я в жизни видел, храни их Бог и Дева Мария, – сказал Диармад, и, после того как он всю ночь болтал и курил трубку, голос у него звучал так же чисто и звонко, как у человека на сцене, который едва только начал речь. Не знаю, пересыхало или болело у него горло когда-нибудь вообще.

Увидав Бродягу на следующий день, сразу после обеда, я не сомневался, что он не уйдет, покуда снова не примется обсуждать что-то такое, потому что целый год до этого он сплетничал про всю деревню, кто там женится, кто не женится. К тому же я кое-что знал – с тех пор как мы возили свиней, он сам и пожилая женщина с западного острова затевают что-то насчет сватовства; и, без сомнения, он обещал ей, что скоро начнет как-то продвигаться в эту сторону. Именно этим он и занялся.

Меня как раз не сильно заботила его болтовня, поскольку я ожидал, что и дальше пойдут такие разговоры, а по правде говоря, и моему сердцу они тоже были близки в то время.

– Но только, – сказала мама, возобновляя разговор, – он все еще довольно молод, да и будет таким еще некоторое время.

– А сколько ему сейчас полных лет? – осведомился Бродяга.

– Двадцать два года ему исполнится за три дня до Рождества, – сказала она.

– Так вот, тетушка, мне было всего двадцать, когда я окрутился с этим желтым яблочком. Но супруга из нее оказалась никудышная, – добавил он.

– По-моему, – сказал я ему в ответ, – она гораздо лучше тебя. А ты все болтаешься без дела вдали от дома и уже давно не приносил домой ничего стоящего для бедной женщины, а сам истрепался уже хуже некуда.

– Ох и жалко же мне тебя, дурака! Насколько я потрепан – это еще надо поглядеть, а вот опасен я могу быть гораздо больше, – сказал Диармад Ненормальный.

– Отвяжись ты от меня, во имя Бога и Богоматери, – сказал я ему. – Тебе что, совсем не надо идти сегодня домой, выспаться в своей постели? Ты не боишься, что кто-нибудь уведет у тебя твою бабу? Ведь и в этой деревне полно молодых ребят, так что, если ты сам ее терпеть не можешь, возможно, кому-нибудь из них она нравится больше всех на свете.

– О, – сказал он с ухмылкой. – Невелика беда, если такое случится, – хоть в этой жизни, хоть в какой другой.

Я ушел за ящиком, в котором было немного картошки для осла и овса для коровы с теленком. Меня попросил заняться этим отец, еще когда я выходил из дому. Обычно это было его дело, но прошлым вечером отца сильно отвлекла болтовня чокнутого Диармада.

Когда я пришел обратно, Диармад стоял посреди дома и убеждал обоих стариков, что им бы очень пригодилась помощь молодой женщины по дому. И насколько ему было известно, у той дочери из семьи Дали не было никаких изъянов, и именно такая девушка подошла бы им больше всего.

Хотя дядя казался прямодушным и искренним, мне кажется, все эти советы были на руку и ему самому. Во-первых, семья Дали была бы вечно признательна ему за свадьбу дочери. Во-вторых, если бы мы брали ее себе, то впоследствии весь их дом, разумеется, достался бы ему. Пожилая хозяйка приходилась ему сестрой, и я догадывался, что та девушка, которую он нам сватал, наверняка не против этого.

Часто и до того, и после кто-нибудь притворялся открытым и искренним, действуя при этом в своих интересах, вроде Диармада.

Мне пришлось взять его за плечо и выставить за дверь. Он вошел обратно и сказал:

– В ночь на Рождество я собираюсь резать большого валуха. Ты получишь от меня половину, – объявил он и наконец ушел.

Самое время было ложиться спать.

* * *

С утра, выглянув наружу, я увидел человека с пустой корзиной на спине, недвижимо застывшего посреди дороги. Я снова ушел в дом и провел там какое-то время, но когда выглянул опять, человек с корзиной все еще стоял неподвижно.

Он был на некотором расстоянии от меня, но я понял, что знаю точно, кто это. Это был мой дядя Лиам, и вид у него был совершенно дурацкий. Поглядев вокруг, я заметил двух бойцовых петухов, которые уже были едва живы.

– Чувствую, что на этих двух петухов ты и смотришь.

– Я наблюдаю за ними уже очень долго, и из-за них плакали сегодня мои водоросли.

– Должно быть, водоросли для тебя не такое важное занятие, – сказал я ему, – если два петуха могут тебя от него оторвать.

– Да я вообще не смогу вернуться к работе, пока не узнаю, кто победит.

Тем временем один из них упал замертво, и Лиам отправился назад, а сам я пошел домой. Спал я, однако, недолго, все время пытаясь посмотреть, насколько задержится Лиам, и вскоре действительно увидал, как он возвращается на то же самое место.

– Вот дьявол! Ни единого стебелька мне не осталось, – вздохнул он.

Глава четырнадцатая

Диармад и валух. – Капелька на Рождество. – Благословенная рождественская ночь. – День Рождества. – Игры на Белом пляже. Диармад повержен. – Первый день нового года. Новые состязания. – Дядя Томас получает удар в коленную чашечку. «Отлично, молодец!» – Осушаем бутылки и поем песни. – Женщины дерутся из-за яиц. – Моя последняя поездка на Камень: музыка, песни и танцы. – Молодость прекрасна. – Еще немного времени на охоте. Возвращение домой.

Утром накануне Рождества у меня было четыре запечатанных бутылки спиртного. С большой вероятностью, четыре других таких бутылки нельзя было найти на всем Острове.

– Наверно, – сказал я матери, – лучше мне будет пойти поискать барана – не знаю, сколько уж их там осталось.

– Не ходи, – сказала она. – Оставь это нашему Диармаду Ветрогону. Тут-то мы и узнаем, может ли он делом подтвердить свою болтовню. Если он забьет того большого барана, его хватит на две семьи. Только, боюсь, он больше наболтает.

Она верила ему гораздо меньше моего. Я же надеялся, что дядя сумеет забить большого барана и сдержит слово. Весь день из уст в уста ходила история про то, как Диармад Пчельник убил замечательного барана и что потребовалось несколько человек, чтоб донести его до дома. Услышав эту историю, я, уверяю тебя, не сомневался, что смогу полакомиться половиной барана или в любом случае близко к тому. Диармад был умелым мясником, потому что набрался опыта: ему то и дело приходилось забивать то одну, то другую овцу для своих братьев, когда они жили с ним в одном доме. У них водилось порядочное стадо овец, и этому артисту нередко выпадал случай всаживать нож в доброго барашка, даже если никто его об этом не просил.

Поздно вечером, когда я высматривал, не идут ли домой коровы, увидел бродягу Диармада собственной персоной, который подходил к дому, неся на спине половину большой бараньей туши. Дядя разделил ее точно пополам, так что половина головы была вместе с половиной туловища. Он зашел в дом и снял с себя ношу.

– Вот тебе доля, милая моя. Как раз на новогоднюю ночь. Счастливого и удачного тебе года, прямо с сегодняшнего дня.

– И всем нам, – сказала она. – Я уж думала, ты не сдержишь слова.

Я вошел, как раз когда она это сказала. Взглянув на подаренную тушу, я понял, что над таким подарком смеяться не пристало.

– Ух, какой же ты молодец, дядя, – сказал я. – Ты и в самом деле человек слова, кто бы что ни говорил.

– Ну а разве я не обещал, что это сделаю? Конечно, если бы не ты и Божья помощь, меня уже в живых бы не было, чтоб его для вас зарезать. Сегодня я забил этого барана в честь Господа Бога и чтобы с тобой поделиться. Ты же знаешь, я никогда не забуду, что случилось в тюленьей пещере. И как ты ловко подцепил веревку ногой, – вспомнил он, – и как потом плыл с веревкой в зубах.

Ну вот. Я отвернулся от него и подошел к своему сундуку, достал оттуда бутылку и вернулся к дяде.

– Да, сегодня ты заслужил выпить как никогда, Диармад.

– Мария, матерь Божья, откуда ты все это берешь?

– Конечно, ты, наверно, столько еще не видел. Что, родные не передали тебе бутылочку? – спросил я его.

– Ни черта они не передали, кроме той, единственной, от Мориса Белого, моего старого друга, – сказал он.

И тогда я налил ему полтора стакана, потому что столько и оставалось сейчас у меня в руках.

– О Царь ангелов! – вскричал он. – Разве ты не знаешь, что моя старая калитка не сможет пропустить столько выпивки за раз после всех дневных забот? – сказал он.

– Здесь тебе капелька к Рождеству и еще немного – за того барана, который заставил тебя сегодня так попотеть.

– Пресвятая Дева! – воскликнул он, хватаясь за стакан.

И очень скоро все его содержимое исчезло.

– Уповаю на Бога, чтоб у всех вас было славное Рождество, а вслед за ним и Масленица! – возопил он, но вдруг вскочил и бросился к двери. Я прыгнул следом и втащил его обратно.

– Ну куда же ты так заторопился?

– О, – сказал он, – ни одна ночь в году не сравнится с сегодняшней. Не имею я права забывать о своих малышах в рождественский вечер.

Я никогда не думал, что он может быть таким благочестивым, как в ту минуту: обыкновенно он разговаривал резким громким голосом и очень часто, когда его охватывала ярость, не стеснялся грязных грубых выражений. Но то, что дядя сказал в тот вечер, заставило меня уважать его еще больше, потому что его слова прозвучали так выстраданно и верно, как только нищий и мог их сказать.

Вместо того чтобы отпустить, я усадил его обратно и налил еще стаканчик-другой. Потом взял его за руку и вывел из дома.

Тогда настало время зажечь огни «благословенной ночи Господней». Пройди ты по всей деревне, в каждом доме увидал бы той ночью освещенные лица, глядящие из дверей и окон. Потому что именно в эту ночь зажигались самые разные огни, и можно было подумать, будто целая деревня стала частью какого-то благословенного края – весь этот поросший травой клочок земли посреди Великого Моря.

Из каждого дома слышны были отзвуки веселья, и до тех пор, пока оставалось хоть немного выпивки, продолжали пить. И, пожалуй, можно было услышать, как поет старик, чей голос не пробуждался до этого целый год, а что до старух – те нередко читали стихи.

Мне не хотелось торчать всю эту ночь дома, и я ненадолго вышел на улицу. Отправился навестить Пади Шемаса, потому что ему все еще нездоровилось. Я знал, что в доме у него не осталось ни капли, и взял с собой полпинты. До его жилища дошел быстро, и встретили меня сердечно, как родного.

Пади был человеком, с которым можно отлично провести время, но сейчас он выглядел недовольным, потому что у него не осталось ни единой бутылки. Правда, раньше их у него хранилось две, но поскольку в этот раз он был не в себе, то не заметил, как давно их вылакал. Я сунул руку в карман и протянул ему полпинты.

– Ну, – сказал я ему, – давай, до дна. А еще ты должен спеть песню.

– Обойдешься без песен, – сказала Кать, отвечая за него. – Если только он выпьет полпинты.

– Я от нее только половину отопью, а песню тоже спою!

Он выпил четвертинку, зато спел не одну песню, а семь.

День Рождества

В день Рождества люди, по моему мнению, воспринимали мессу с гораздо большим интересом, чем в любой другой. Однако на это Рождество день выдался слишком пасмурным и ветреным. Когда случалась такая погода, всей общиной устраивали игру и вся деревня принимала участие в этом матче.