Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Подали еду, и мы принялись есть. Желтый кукурузный хлеб был немного жестковат, но у всех нас было достаточно зубов, чтоб его прожевать. Ни чая, ни сахара не было: в те времена о таких вещах и слыхом не слыхивали. Но когда все наелись досыта, кто-то зажег трубку, кто-то принялся насвистывать, кто-то напевать в ритм – и уж точно ни у кого не было ни малейшего желания покидать это уютное место.
– Давайте выходите уже, черти полосатые, – сказал Диармад.
Они выбежали так, будто он спустил на них свору собак. Все разбились в том же порядке, как и за день до этого, – на пары и тройки. Я решил пойти вместе с молодежью, как и вчера. Прежде чем я выбрался из дома, вернулся хозяин. Он присматривал за своей скотиной и обошел весь остров. Поймал шесть штук кроликов и, сопровождаемый собаками, нес их домой.
– Черт, – сказал Михял, самый старший из его сыновей. – Оставь этих кроликов Томасу!
Он имел в виду меня.
– Диармад вчера жаловался, что это из-за нас он поймал так мало кроликов. Говорит, что мы весь день друг с другом проплясали, – сказал парнишка.
– О, – ответил хозяин, – ну раз такое дело, будут вам кролики. По крайней мере пусть эти вот послужат вам добрым заделом. Кто знает, может, вы и сами столько же поймаете.
Затем он повернулся к своим детям и спросил:
– И что это заставило Томаса пойти на охоту, если он приехал к вам в гости?
Ему подали тарелку ягнятины, крольчатину, кружку молока – в общем, все, что у нас было, и он принялся радостно жевать. Думаю, не будет преувеличением сказать, что во всем Мунстере не было другого такого компанейского, щедрого, веселого и гостеприимного человека, как Морис О’Дали-старший. Я собрался было выходить, как он сказал:
– Погодите немного, пока я перекушу. Тогда я пойду с вами и добуду вам еще полдюжины кроликов. У меня есть маленькая собачка, чтобы выгонять их из норы.
Мы скоро подались вон из дома, и для меня, что ни говори, это случилось вовремя: я знал, что мой бродяга дядя будет мне не слишком благодарен, если я начну отлынивать от охоты второй день подряд. Морис дал нам собаку побольше, а маленькую придержал для себя. Он сказал нам направляться в одну сторону, а сам он пойдет в другую.
– Тогда я выйду вот здесь, и мы встретимся вон на той лужайке, – сказал он, вытягивая руку в нужном направлении.
У нас дело было так: я, двое мальчишек и две пухленьких миловидных девушки шли вместе; у меня с собой была лопата. Вскоре нас догнал человек, и когда он с нами поравнялся, мы поняли, что это не кто иной, как Керри, который будто наполовину уже лишился рассудка.
– Тебя, наверно, какое-то важное дело сюда привело, – вежливо сказал я ему.
– Привело, – ответил он. – Хорек. Мы его еще с утра запустили в первую нору, и у нас до сих пор ни одного кролика.
– И что ж ты теперь собираешься делать? – спросил я ему.
– Пойти посмотреть, есть ли у Дали железный лом. Позвать его самого сюда, чтоб мы могли расковырять нору, – сказал Керри.
– Но Дали уже нет дома, – сказал я, – так что и не знаю, есть там у него какой-нибудь лом или нет.
– Есть там лом, – сказал один из ребят и быстро пошел за ним домой.
– Матерь Божья! – сказал рассудительный мальчик. – По крайней мере сегодня вечером Диармад не будет нагонять такой ветер насчет охоты, как вчера.
– Он сам сегодня ни одного не поймает, – сказал я ему.
К тому времени как мы с ребятами вышли на условленное место и встретились с О’Дали, у нас была дюжина кроликов, а у него полдюжины. Мы опутали их всех одной веревкой и получилась солидная связка. Пока мы этим занимались, из дома подоспел Керри. На плече у него был лом, и он сразу направился к норе, где остался хорек.
– Лучше бы тебе пойти со мной. Пожалуй, у тебя скорее получится его вынуть, ты больше понимаешь в таких делах, – сказал Керри.
– Ну, я схожу, – ответил хозяин.
И оба ушли.
Как только Керри скрылся из виду, я позвал девушек, которые были от меня на некотором расстоянии и играли друг с другом, и они быстро подбежали ко мне. Девушки схватили связку, взвалили ее мне на спину, и мы все вместе пошли к дому. Хозяйка поздоровалась со мной, сказала, что я правильно поступил, вернувшись пораньше, и что я сегодня сделал вполне достаточно для одного, тем более что у тех двоих застрял хорек.
Я добавил к общей связке полдюжины кроликов, которых мне утром дал хозяин, и груз получился впечатляющий. Подвесил связку и принялся танцевать с одной из толстушек. Мы двое танцевали одиночный рил, а хозяйка подпевала нам. Не знаю, танцевал ли с тех пор кто-нибудь лучше, чем люди в этом доме. Не думаю, чтобы другие так умели – и вряд ли когда-нибудь сумеют. Вот это и был дух юности на Бласкете в то время, друзья, а сейчас такого уже нет.
После этого мы вышли на улицу: я, двое ребят и пять девушек отправились на берег к причалу. Это было самое радостное место из всех, где только мог оказаться человек. Место, где все, кто прибывал на остров, собирались, чтобы перекусить. Вскоре одна из девушек отметила, что это отличное место, чтобы станцевать рил на четверых. Немного погодя рассудительный мальчик сказал:
– Давайте так и сделаем.
И попросил свою сестру Шивон подпеть нам мелодию. Хорошего про Шивон можно сказать то, что ее не надо было просить дважды, и еще, конечно, хорошо было то, что вряд ли кто-то пел прекраснее, чем она.
Мы вчетвером принялись танцевать, и отлично исполнили танец на маленьком клочке земли, который называли Плечо желтой пяди. Потом еще один молодой парень встал и начал другой танец. Следом поднялся его брат, который стал танцевать вместе с ним, и они тоже выдали превосходный танец. После этого все начали петь песни – до тех пор пока день не подошел к концу и мы не собрались обратно. Я думал, что охотники к этому времени уже давно будут дома, но ошибался, потому что не было не только их самих, но и никаких вестей о них. Хозяйка сказала, что она только-только послала к ним двух мальчишек с едой.
Когда мы закончили танцевать, еда была уже готова, и мы налопались досыта. На столе была откормленная жирная курица – и, честно сказать, таких я с тех пор больше не видел.
– Ну вот, ешьте сколько влезет, – сказала хозяйка, – пока не придут остальные.
И подала танцорам курицу на тарелке.
– Но четверть я оставлю для себя, потому что я пела для вас изо всех сил, – добавила она.
Вот такая она была веселая и сердечная женщина.
Когда все наелись до отвала, я спросил ребят, знакома ли им та крольчатня, где застрял хорек.
– Господи, да конечно! – сказали они.
– А пойдет туда кто-нибудь со мной?
– Думаю, пойдут. Даже двое, – сказала их мать. – Куда ж они денутся.
Я вскочил и схватил свою охотничью лопату, и мы направились прямо к той полянке, где были мужчины. Работу они проделали большую. Одежда у них вся перепачкалась в грязи и в глине, и никого их уже нельзя было узнать, кроме О’Дали, который не пачкал рук грязью, а только раздавал всем указания.
Диармад залез в самую нору, оттуда были видны только его ноги.
Как раз в это время Бродяга вылез из норы, перевел дух и поздоровался со мной. И хотя, глядя на него, часто можно было сказать, что он наполовину спятил, в этот раз это была бы просто грубая лесть.
– Ну, так и есть. Быть нам сегодня без добычи, парень, – обратился он ко мне, – раз уж хорек нас подвел.
– Просто ты своей болтовней иногда нагоняешь слишком сильный ветер, – сказал я.
Я остановился ненадолго, чтобы оценить, сколько труда они приложили, и принялся размышлять, есть ли еще какой-нибудь способ попасть в нору, кроме того, каким пробовали они. Минуту спустя я увидел маленькую собачку Дали, которая скребла лапой и к чему-то принюхивалась. В руке у меня все еще была лопата, и я подошел поближе к собачке. Принялся копать в том месте, где возилась собака, и продолжал, покуда не наткнулся на камень. И как только я его сдвинул, под ним оказалась дыра.
Я просунул руку, насколько уж она доставала, и мне попался кролик. Сунул руку еще раз, и мне подвернулся еще один. С третьего раза я нашел хорька. Ребята подняли радостный крик:
– Вот черт, а хорек-то здесь! – закричали оба в один голос.
Керри думал, что мальчики шутят, пока те не передали ему хорька.
Я тем временем продолжал вытаскивать кроликов из норы, пока их не набралась дюжина. Диармад подошел и встал надо мной.
– Ну, знаешь… Я тебе навеки обязан. Дьявол побери мою душу, Керри бы остался без хорька до конца своих дней, если бы не ты, что бы тебя сюда ни привело, – сказал он. – Пойдем уже домой, ради Бога.
Все послушались его совета, а когда мы пришли в дом, двое других с нашей лодки были уже там, и оба увешаны кроликами. Мы весело провели вечер, следующие два дня еще немного поохотились, а затем отправились к себе домой.
Глава пятнадцатая
Инид-1878. – Выбор девушки. Жизнь человека – его воля. – Для меня устраивают два сватовства. – Мы женаты: Томас О’Крихинь и Майре Ни Кахань. – Год, богатый на рыбу. – «Замок О’Нил»: песня, которую я пел на собственной свадьбе. – Похороны Шемаса-старшего.
Инид-1878
На следующий день, пока готовилась еда, мы ненадолго сплавали в гости на Иниш-Вик-Ивлин. Потом вернулись домой, и, когда поели, все собрались у лодки. Поскольку погода портилась и день клонился к закату, мы сильно торопились, потому как у нас было слишком много кроликов. Женщина с Камня и две ее дочери решили поехать к нам на Остров и остаться там до конца Инида. Она не знала, выйдет ли замуж одна ее дочь или кто-нибудь посватается к другим, но жениху всяко было бы труднее ехать за ними на Иниш-Вик-Ивлин. Хозяйка с острова оставалась на Большом Бласкете неделю. Если кто-нибудь собирался в город, она тоже ехала туда вместе с двумя дочерями, чтобы они могли бывать на людях. Много находилось таких, кому нужна была хорошая жена и кто при этом не ожидал получить с ней большое приданое: в те времена даже довольно состоятельные люди не особенно беспокоились о приданом.
В тот год Инид случился рано, и, конечно же, на островах начали работы раньше, чем на Большой земле. Потому и пары сватались быстро. Думаю, приданое их все равно не слишком заботило, потому как его попросту ни у кого не было.
Как-то раз, когда люди пришли к дому священника, чтобы женить молодую пару, оказалось, что невесту не могут найти ни живой, ни мертвой, хотя ее разыскивали многие, пусть бы и просто для смеху. Человек из Дун-Хына, который ехал на север на другую свадьбу, рассказал им, что встретил невесту, и она направлялась на запад. За ней в погоню послали лошадь и всадника, но когда они прибыли в Дун-Хын, то обнаружили, что девушка отчалила на Бласкет вместе с лодкой, которая вышла на лов.
Скоро она снова уплыла с другим человеком, который нравился ей гораздо больше первого. Никто не беспокоился о том, чтобы их преследовать, потому что к тому времени весь запал уже прошел. Так что за невестой не поехали, а самой ей было уже все равно – главное, что никто не собирался ее убить. Но девушку никто не преследовал: ее отпустили. И хотя можно было подумать, что между этими двумя мужчинами не было ну совсем никакой разницы, представь себе, до чего во все тяжкие пустилась девушка ради человека, которого сама выбрала.
Парень, которого она отвергла, не стал, как говориться, сушить весла, и ты даже не представляешь себе, читатель, как далеко он забрался, чтобы найти ей замену. Но не волнуйся, мой добрый друг, покуда у меня в руке вот эта ручка и раз я все знаю, то обязательно буду рассказывать: в большой город Трали, самую столицу графства Керри.
Этот малый осел в Дун-Хыне, а в том же поселке живал и я, потому что у меня там было двое-трое родственников. Мы с ним встретились случайно после той самой шуточной свадьбы, как ее называли. К тому же я был в довольно близком родстве с той девушкой. И уж я бы не стал упрекать невесту за то, что она сделала, потому что жизнь человека – это его воля, как сказал кто-то давным-давно, и правды в этом изрядно.
Прежде чем мы собрались домой, в Дун-Хын прибыла та красотка из Трали. На следующее утро юноша постучал в дверь дома, где я был.
– Наверно, – сказал он, – ты не захочешь поехать со мной в Доильню?[101]
– А с чего это ты вообще сомневаешься, захочу ли я?
– Да ты уже был там недавно. И потом, я и твоя родственница не смогли поладить друг с другом, – сказал он.
– Ну, тебе уж будет все равно, как только ты сумеешь поладить с той, другой.
– Ну, это точно. Наверно, ты прав. Только ведь и та пока что не моя!
– А когда вы собираетесь ехать на север?[102] – поинтересовался я.
– Примерно через час, – ответил он мне.
– Тогда я поеду с тобой, парень, – решил я.
– Благослови тебя Бог!
– А девица уже доехала до прихода? – спросил я.
– Точно доехала, еще со вчерашнего вечера, – ответил он.
Когда мы приехали в Балиферитер (а это поселок, в котором постоянно жили и живут священники), там собралось множество народу, и так постоянно случалось во время Инида, каждый год: страждущие и жаждущие, фокусники, комедианты и все прочие. К тому времени как пара с Бласкета пошла к венцу, их уже сопровождали друзья, чтобы поздравить новобрачных после венчания.
Вот тогда я и познакомился с молодой, и скажу тебе так: будь она даже из самой столицы Ирландии, и этому городу за нее бы стыдно не было.
После церкви следующая остановка – паб. Там были выпивка, танцы, песни и все, что помогает весело провести время. Около десяти мужчины и женщины стали понемногу расходиться – по одному или парами.
В один прекрасный день сошлись две свадебные вечеринки – и спиртного, и всего другого у них оказалось столько, что хватило бы на целый Остров. Все были в хорошем настроении, на вечеринке этих двух домов гулял и веселился весь поселок. Женщина с Иниш-Вик-Ивлина и две ее дочери на выданье тоже были там – и, конечно, все, чем их угощали, они сполна заслужили своими песнями и танцами. Красавица из Трали была чудесной девушкой. Такую красоту, пожалуй, можно было встретить только на ярмарке. И поскольку с самого начала, принявшись писать эти записки, я постановил говорить все как есть – и о себе, и обо всех прочих, – следует уточнить, что, хотя эта девушка приехала из Трали, на самом деле она не была оттуда родом. Ее мать жила в бедной хижине в приходе Дун-Хына. Она была вдова и работала в услужении в Трали, в чем нет ничего предосудительного.
Не знаю, спели ли еще где-нибудь на свадьбах столько ирландских песен, сколько на тех двух. Голоса в обоих домах не стихали до позднего утра следующего дня, а девушка из Трали спела даже одну или две песни на английском. Ее свекор танцевал на столе, и пришлось натереть ему столешницу мылом[103], потому что прежде на ней станцевало уже порядочно людей. Он был чудесный танцор, но немного выпил. Так что едва он успел сделать пару шагов, как вдруг – поскольку все-таки слегка перебрал – упал на пол, однако поднялся и закончил танец такими же верными и щегольскими шагами, какие все и привыкли видеть.
На Бласкете издавна так сложилось – да и до сих пор есть: что бы кто ни начал делать, все остальные принимаются делать то же самое. Этот год был особенно урожайным на свадьбы, да так, что семь лет после этого никто не женился вообще. Странно, но так оно и вышло. Я рассказываю именно про этот год, потому что после случая с девушкой из Трали – и той, и другой девушкой, что сбежала прямо от дома священника, – люди подумали, что теперь, наверно, совсем свадеб не будет. И, конечно, вышло все иначе: еще до того как закончился Инид, не осталось ни одного парня и ни одной девушки, которых бы не поженили.
Однажды вечером, довольно поздно, когда я уже ложился спать, пришел не кто иной, как Диармад Ветрогон, по обыкновению громогласный. Зычным голосом он начал втолковывать обоим старикам, как плохо им будет остаться еще на целый год без всякой помощи и поддержки по дому.
– А может, даже и на два года! – сказал он. – И я вам советую лучшую девушку из всех, что когда-либо преломляла хлеб, она же – самая прекрасная и лучшая во всех прочих отношениях, – добавил Диармад.
Они продолжали обсуждение, пока я не вошел, и говорили еще долгое время, пока вроде бы не договорились и каждый не высказал, что хотел. Однако даже и тогда окончательного решения не приняли, потому что не было всех, с кем требовалось посоветоваться. Но все равно, когда Бродяга вышел за дверь, он прямо-таки парил над землей от счастья так, что не раздавил бы ногой и яичной скорлупки – ему-то казалось, что дело верное.
Вот уже подобрали и другую пару. День проходил за днем, Инид уже почти закончился, и Диармад думал, что в любую минуту его будет ждать важная весть. Но с тех пор так и не услышал ни слова.
Моя сестра Майре, которая была в Америке, потом вернулась домой и снова вышла замуж, услыхала, что Диармад Бродяга был у нас и устраивает сватовство, поэтому пришла проверить, правда ли это. Ей рассказали все как было, и сестре совсем не понравилась эта история. Она заметила обоим старикам, что на того, кто свяжется с семьей девушки с острова, лягут обязанности по обеспечению ее родственников, а если кто и может отказаться им помогать, то уж, конечно, не их законный зять.
У нее самой была на примете славная образованная девушка, у которой родня жила в городе и могла бы помогать нам всякий раз, когда придет необходимость. И вот она принялась повторять нам это, словно ревностная прихожанка, которая читает литанию, пока мягко, как кошка, не заморочила нам голову окончательно.
Она всегда была очень привязана к родне своего первого мужа, и девушка, которую она имела в виду, была дочерью его брата. Ее все очень хвалили и, конечно, хвалили не зря. Человека, за которым сестра была замужем в первый раз, звали Мартин О’Кахань. Михял О’Кахань был его брат. Эта девушка была его дочерью; она же приходилась сестрой теперешнему Королю Бласкета, хотя тогда у него не было титула «Король», это случилось гораздо позже. (Моя сестра Майре, которая нас сосватала, скончалась и была похоронена вчера, 4 декабря 1923 года, в свои восемьдесят лет, царствие небесное ее душе.)
Через неделю после этого оба мы – Томас О’Крихинь и Майре Ни Кахань – были повенчаны на последней неделе Инида 1878 года. До сих пор не бывало такого чудесного дня в Доильне – поселке, где проживал священник. Там было четыре паба, и мы задержались в каждом из них, пока не начало вечереть. На улице толпилось полно народу, поскольку гуляли и другие свадьбы. Играли четыре скрипача – по одному в каждом пабе, – которые заманивали людей внутрь, и еще один, которому не нашлось места ни в одном из пабов, и он разместился прямо на улице. Заработал он, разумеется, ничуть не меньше прочих, потому что снаружи тоже была большая толпа. Наконец нам пришлось покинуть Балиферитер – прямо в самый разгар веселья, поскольку дело обстояло так, что на море началось волнение, а многим из нас надо было домой, на Остров.
Ночь получилась славная, на улице людно: тогда ходили большие лодки, которые могли вместить много людей. Многие из местных жителей, наши родичи, последовали за нами. Было множество песен, танцев и всяческих развлечений, а к тому же – уйма съестного и выпивки. Все это продолжалось почти до следующего полудня. А затем, когда жители Большой земли отчалили, Инид закончился.
Говорят, что пятнадцать лет прошло с тех пор, как столько свадеб играли в один год. Оставшуюся часть года все занимались делами и работой. Год выдался богатым на рыбу. Пусть не шли скумбрия и омары, зато простую рыбу ловили большими лодками, с широким неводом каждая, а деревенские жители покупали ее у рыбаков от восьми до десяти шиллингов за сотню.
К тому времени в Дун-Хыне было семь лодок с неводом, а на Бласкете две большие новые лодки. Хотя пришлые и местные нередко оказывались друг другу близкими родичами или сватами, между ними вечно возникали свары из-за рыбы.
Как-то раз все лодки, наши и пришлые, ловили рыбу у Северного острова. Рыба там водилась в изобилии, и двум лодкам с Острова было трудно состязаться с семью лодками из Дун-Хына. У них бы совсем ничего не вышло, если бы они не установили между собой такое правило: две лодки всегда должны были соблюдать строгую очередность. Обе лодки обязательно привязывать к неводу каждый раз, когда его забрасывают. С одной лодки бросали невод, а вторая стояла настороже, то есть подстраховывала на случай опасности. Если в сети набивалась рыба, то при сильном приливе тяжелый невод не успели бы втащить в лодку, и ее силой прилива вместе с уловом вынесло бы на камни.
Мы зашли на рыбу, и, хотя вокруг бурлил прилив, обе наши лодки успели отойти очень быстро. Можно было не бояться, что сеть запутается в камнях, и мы взяли столько рыбы, что смогли заполнить ею одну лодку целиком. У команды из Дун-Хына аж дыхание перехватило, а наш капитан предупредил их, что лучше им забрасывать невод в свою очередь или он сам бросит сеть немедля, как только она будет готова. Но прежде чем лодки с Острова сумели зайти второй раз, одна лодка из Дун-Хына бросила собственный невод. Совсем скоро, как только вышла сеть, их силой прилива потащило на камни. Снизу выступала зазубренная гряда, а прилив был сильный и очень высокий.
Скоро лодку, которая была к ним привязана, оторвало, а их самих понесло через пролив, на север. Ни одна из шести лодок из Дун-Хына за ними не пошла, потому что они боялись, что идти через этот пролив будет слишком опасно.
– Клянусь спасением души! – закричал наш капитан. – Лодка из Каума[104] в беде! Готовьте весла, ребята! Пойдем им на помощь.
Сказано – сделано, и обе наши лодки помчались сквозь пролив, к северу. В небе гремело, а вокруг вздымались волны. Не прошло и двух минут, как мы проскочили пролив, и тогда нам стала видна та, другая лодка. Она еще не затонула, но все было почти кончено: внутри полно воды, а команда отчаянно боролась, пытаясь не дать ей уйти на дно.
Невод был все еще в море, поскольку ни одна из прочих лодок его не подобрала. Капитан велел втянуть сеть в нашу лодку, чтобы сберечь, пока ту, другую лодку не спасут. Так и сделали.
Обе наши лодки были полны рыбой; нам пришлось связать их веревкой и тащить обратным путем на юг, через пролив, точно так же, как до этого на север. Наш капитан помог людям из Дун-Хына покинуть затопленную лодку, и для этого заставил команду со второй лодки, которую он спас, выкинуть их невод.
Замок О’Нил, или Девушка с Темной горы[105]
Прощайте, места дорогие, что долго хранили меня!
Прощай, мой любимый! Навеки покину вас к вечеру я.
О, если бы только вы знали, что мне довелось пережить
и сколько тоски и печали смогло мое сердце вместить.
Ты мне обещал, мой любимый, что скоро дитя заведем,
что дом себе новый построим, с тобою наш собственный дом.
И я поддалась уговорам, поверила страстным словам.
С тех пор бесконечно страдаю, ведь врозь жить приходится нам.
Мученьям моим нет предела, печаль глубока, высока.
От слез уже мокнет одежда – и мокрые два башмака.
Рассудок потерян, и как-то жива я до той лишь поры,
пока ты не взял себе в жены ту девушку с Темной горы.
Мой садик зарос, а на ветках так много тяжелых плодов.
Но нет тебя рядом, и, значит, не выжить им до холодов.
И птицы уже не поют нам, и арфы голос застыл.
Возлюбленный мой уезжает сегодня в замок О’Нил.
Я верю, что хватит мне силы справиться с этой бедой,
покуда животные в стойле и нет мне заботы иной.
Поститься не буду отныне – но жить в ожидании дней,
когда вновь прижаться смогу я к груди белоснежной твоей.
Мне часто твердят, что удача пребудет со мною всегда.
Готова с тобой ей делиться все будущие года!
Я знаки хорошие вижу, растения точно не лгут:
в саду твоем ягоды терна, я видела, тайно растут.
О мой дорогой и любимый, отправимся летом с тобой
на те острова, где садится солнце за Темной горой.
Приданое будет богато: немало скота у меня.
Не будем с тобой расставаться до самого Судного дня.
Уедем подальше на север – и обвенчаемся там.
И спать будем сладко как дети под птичий ликующий гам.
Никто тебя так не полюбит, как я полюбила тебя.
Никто тебя так не ревнует, бессмертную душу губя.
Вот песня, которую я пел на собственной свадьбе, а кроме нее не пел ничего больше. Я хорошо знал, как ее исполнить, и, кроме того, отлично помнил мелодию. Пока песня не закончилась, можно было подумать, что все люди в доме, от мала до велика, лишились дара речи. Всех, кто был там, очаровала и сама песня, и то, как ее исполнили.
Я сказал себе, что запишу ее здесь, раз уж все равно все записываю, а также потому, что нет ничего дурного, если в книге будет полдюжины отличных песен. Будь моя воля, я непременно разместил бы там и сям в этих записках полдюжины хороших песен, но решаю не я. Надо мной есть голос уважаемого редактора[106], который проживает в Ирландии, и коль скоро я согласился признавать этот голос, должен поступать так, как он велит.
Я был женат всего не больше месяца, когда почти все добрые люди с Острова едва не потонули во время похорон Шемаса-старшего, отца Пади Шемаса. Едва лодки пошли по Пути[107], как налетел жестокий шторм, который не оставил ни на ком и нитки сухой, вот им и пришлось пережидать до второй половины следующего дня, когда погода была ненамного лучше.
Глава шестнадцатая
Я режу торф. – Поэт: «Погоди немного, день долог». – Лов рыбы: нэвоги и ловушки. – Home Rule на Большом Бласкете! – Продажа рыбы в городе Кахарь-Сайвинь. – Три женщины и порванный жилет. – Насмешки и пересуды. – Еще одно путешествие к Ив-Ра в поисках лодки. – Остров Дарьвре, долина Лэм и старый рыцарь.
Я режу торф
Каждый раз, когда я принимался за какую-то важную работу, хуже всего мне удавалось резать торф, в особенности когда поэт был жив и все еще мог приходить на холм. Он был уже старый и дряхлый, но все еще следил, как пасется его черная корова.
В тот день я собирался поработать на южной стороне Острова. Было очень тепло, светило солнце, и я решил погреться, совсем немного, как вдруг услышал над собой голос и внезапно узнал его. Я хорошо понимал, что это не голос выходца с того света, но – да простит меня Бог! – с тем, кто был его обладателем, я искал встречи еще меньше. И вовсе не потому, что он был мне противен, а потому, что каждый раз из-за него целый день я ничего не делал.
– Эй, погоди немного, день долог, – сказал поэт.
В этот раз он пришел с северной стороны холма и заметил меня.
– Видишь эти скалы на юге? Это Скеллиге[108]. Мой отец сражался там в битве.
– Но как же это случилось? – спросил я его.
И пусть я совсем не знал ответа на этот вопрос, я совершенно не сомневался, что́ будет после, поскольку понимал, что вряд ли смогу избавиться от поэта, пока он не расскажет мне всю историю в подробностях, лежа на солнышке пузом кверху.
– Корри – так называют птенцов бакланов, когда они уже повзрослеют и поживут достаточно. Бакланы выводят птенцов на самом маленьком из островов Скеллиге, и единственное, что на нем видно, это молодые птицы, они там повсюду. Туда приплывала лодка, и в ней двенадцать гребцов, которые наблюдали за скалами. Их посылал владетель этих земель, и им очень хорошо платили. Однажды ночью пришла большая лодка из Дун-Хына. В ней сидело восемь человек, и они гребли без остановки, покуда не достигли скал – аккурат к рассвету. Они выпрыгнули из лодки и принялись набивать ее птицами. Им не так уж сложно было достигнуть свой цели, а каждый молодой птенец весил как жирный гусь.
Тогда капитан остановил их и сказал, что для такой лодки уже достаточно. Он велел им возвращаться на судно, чтобы все могли пуститься в обратный путь. Так люди и поступили без промедления. Их большая лодка была нагружена ценными трофеями, и им не терпелось отправиться в обратную дорогу.
Когда вышли из-за скалы, чтобы направиться в залив, они увидели перед собой самую настоящую патрульную лодку, которую до сих пор не замечали. Патрульное судно тотчас поравнялось с их лодкой, и им приказали немедленно передать туда всех птиц. Они сказали команде из Дун-Хына, что не отпустят их, потому что и сами они, и их лодка теперь арестованы, а если моряки не пойдут с ними, пусть пеняют на себя, если кончат жизнь с петлей на шее. Но люди из Дун-Хына не стали отдавать птиц, а раз так, один патрульный прыгнул к ним на борт, привязал веревку к носу лодки, и прочие патрульные принялись сильно и упорно тянуть ее – со всеми людьми и птицами, чтобы их захватить. Примерно через четверть мили случилось так, что один гребец с лодки с птицами вскочил, схватил топор и перерубил веревку. Это привело патрульных в бешенство. Они подплыли снова, и несколько человек прыгнуло в лодку. Все стали драться и бить друг друга в кровь веслами, топорами и всяким инструментом, что попадался им под руку на лодке. Лодка, перевозившая птиц, победила в этой битве, хотя они дрались ввосьмером против двенадцати. Моряки из Дун-Хына побили другую команду так, что те неспособны были шевельнуть ни рукой, ни ногой. Победители перепрыгнули в патрульную лодку и пробили дыры в ее обшивке. Затем они оттащили лодку в залив и бросили на произвол судьбы.
На патрульной лодке был сын вдовы, который пальцем никого не тронул в драке, и он сказал им:
– Позор вам всем за то, что вы оставили меня на верную смерть – того, кто не причинил вам никакого вреда.
Тогда капитан сказал ему:
– Если поднять на твоей лодке парус, как по-твоему, сможешь ты под парусом добраться до земли?
Тот сказал, что сможет. Двое моряков прыгнули в лодку, подняли ему парус, а потом подтолкнули ее в сторону земли. После того как всё это проделали, те двое, что ставили парус, передали, что два человека в патрульной лодке едва дышат. Затем лодка из Дун-Хына достигла своей гавани – вся разбитая, изрубленная, изломанная и нагруженная до краев.
– Но, – сказал я поэту, – у тебя есть какие-нибудь сведения о патрульной лодке из Ив-Ра?
– Да. Парень, которому поставили парус, довел лодку до земли. Двое в ней умерли, а всех прочих отправили в лазарет. Охота с тех пор сошла на нет, за скалами больше не наблюдали, да никто уже и не ест этих птиц в наши дни.
Рассказывая все это, поэт говорил легко и спокойно, без труда и спешки, а потом заметил:
– Пожалуй, нам стоит нарезать еще немного торфу. Скоро подойдет время ужинать, – сказал он, вставая и помогая мне подняться. Я поднялся следом за ним и заметил, что солнца почти уже не было видно. Лучшая часть дня пропала зря, а я все еще не нарезал три корзины торфу, чтоб нагрузить осла. Где же работа, которую я должен был сделать, выходя с утра из дому? И еще одна мысль промелькнула у меня в уме: не могло ли быть так, что поэт нарочно выбрал именно меня из всех, кто жил на Острове, чтобы тратить впустую мое время? Потому что я никогда не видел, чтобы он уделял столько внимания кому-нибудь другому, а только мне.
