Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
Король пришел ко мне, перед тем как отправиться в море, и, разумеется, я понимал, что он не уйдет просто так, не простившись со мной. Он вообще никуда бы не пошел, если бы меня не было рядом.
Он позвал меня с собой и налил мне стакан спиртного, и еще немного для себя. Король показал мне полный ящик пива и велел присмотреть за ним. Он сказал, что был бы мне крайне признателен, если бы мне удалось сберечь этот ящик до дома.
– Потому что, – сказал он, – если я возьму его на борт, от него будет пахнуть спиртным, а мне было бы стыдно не предложить его остальным. И вот еще что, – добавил он, – мне кажется, это вообще не очень хорошо.
И он купил еще одну бутылку спиртного, чтобы поделиться с теми, кто с ним поплывет.
– Буду беречь этот ящик изо всех сил и не выпью ни капли. Но я немного боюсь за вас, если этот седой капитан пойдет с вами. А он, наверно, пойдет.
– Мы с ним что-нибудь придумаем, – сказал Король.
Ну вот. Мы вышли к остальным. Король позвал еще одного человека, который нравился ему больше прочих, и закричал громким голосом, что у него есть еще двое, кто готов оправиться с ним, если можно.
– Конечно, – сказал стражник. – Садитесь.
Двое моих товарищей быстро поднялись на борт, и стражник, который уже был там, дал им работу – тянуть концы, травить концы, тащить канаты через блоки, – в общем, довольно скоро старое корыто приготовилось отчалить.
Все это время старый капитан еще был на причале и не издал ни звука. Каждый, кто хоть немного разбирается в людях, мог его понять, но успеха не бывает без порядка, и если б человек короля не вмешался, то капитан утопил бы и старую посудину, и муку, и сам себя, и всех островитян.
Когда корыто было готово плыть по морю, охранник обратился к полицейским и спросил, хочет ли старый капитан плыть с ними. Те объяснили, что нельзя позволять ему отдавать на корабле никаких приказов, пока он сам лично не сможет привести его обратно в гавань. Хотя седой был не слишком благодарен им за такое решение, он знал, что, если его не окажется на борту, ему не заплатят за перевозку и еще долго ни ему, ни кораблю не представится подобной возможности. Поэтому, как только полицейские задали ему вопрос, он незамедлительно ответил, что поедет. Человек короля попросил еще одного парнишку из Дангяна сопровождать его, раз двое с Бласкета оставались в городе, когда траулер отчаливал. Парнишка присоединился к ним. Затем посудина развернулась кормой к земле, а носом к морю и отправилась в путь.
Тем временем все остальные побрели по дороге, неся с собой множество мелких вещей. Но нам не под силу оказалось тащить их на спине, понадобилась лошадь. И еще все хорошо понимали, что надо что-то делать с ящиком Короля, который тот оставил на чье-то попечение. Довольно скоро они сообразили, что именно следует делать, и, разумеется, попросили меня пойти поискать лошадь. Раз уж я все равно обещал Королю, что присмотрю за ящиком, я и шагу не сделал без того, чтобы об этом не думать, и привел с собой человека, у которого была для них лошадь.
Всего шестерым из нас требовалось нести мелкую поклажу, но оставались и все прочие, которым, кроме себя самих, нести ничего не выпало. В их числе был бы и я, кабы не ящик Короля. Тем, кому нечего было нести, лошадь без надобности. Зато они скинулись на лошадь для тех, кому она была нужна. Владелец лошади запросил по шиллингу с человека. Всего набралось шесть шиллингов, но этого, разумеется, не хватило, чтоб добраться до Дун-Хына: путь довольно долгий, и возница не согласился ехать туда без еще одного шиллинга – итого семь шиллингов. Никто из нас, конечно, не дал бы ему больше ни пенни, так что сделка расстроилась, и он собрался уезжать обратно – сам по себе. Только мне не хотелось оставлять ящик Короля, и я сказал ему, что сам заплачу седьмой шиллинг, но он должен мне позволить ехать верхом.
– Я согласен, – сказал он. – У меня груза немного.
– Ну так давай, веди лошадь, и поскакали уже, ради Бога!
Парень мигом обернулся и скоро вернулся к нам с ломовой лошадью – такой сильной и выносливой, что могла бы свезти на себе половину Дангяна. Мы закинули все, что было, и груз все равно вышел не слишком тяжелым.
– Ты тоже полезай, – сказал мне возница, – раз уж такой прыткий.
Я взобрался на лошадь, и совсем скоро мы увидели Дун-Хын. Через некоторое время ящик Короля миновал Кяун-Шле[128], тогда как сам он все еще оставался в устье дангянской гавани. Мы успели хорошо рассмотреть их судно на нашем обычном пути мимо Кяун-Шле. Тогда все еще было ни ветерочка, чтоб сдвинуть с места корабль с парусами, пусть даже лучший. Но едва мы добрались до края пирса в Дун-Хыне, поднялся славный свежий ветер. Тогда мы поняли, что старый капитан окажется на Острове до нас, раз он этот ветер поймал. Мы спустили на воду все наши лодки, считая и нэвоги, быстро сели в них и поспешили как могли, чтобы обставить это дряхлое корыто.
Наша спешка оказалась вовсе ни к чему, потому что, даже когда мы уже приехали на остров, о корабле все еще не было ни слуху ни духу. Мы успели поесть, и тогда родственники тех двоих, что плыли на корабле, пришли расспрашивать нас, где же те затерялись. И когда им все рассказали, они заключили, что, должно быть, у этой «Мудрой Норы» отвалилось днище, и те двое теперь сгинули из-за этой благотворительной крупы и муки, которая, может, была не так уж и нужна.
Люди поднялись на холм, высматривая, не видать ли корабля в заливе. Здоровенный корабль, похожий на него, болтался туда-сюда в устье гавани Фюнтра. И очень хорошо, что люди его приметили: они успокоились и решили, что их родичи на нем. Нам все казалось, что эта старая калоша вот-вот выйдет с юга, от Кяун-Шле, но при свете дня ее по-прежнему не было ни видно, ни слышно, и мы сильно удивлялись, как такое может быть.
В каждом доме кто-нибудь бодрствовал до самого утра, потому что на борту этого судна было то, что причиталось каждой семье, поскольку это пожертвование, и никого нельзя обделить. Забрезжил утренний свет, но корабль по-прежнему не появился. И вот наконец-то поздним утром наша посудина показалась из-за Кяун-Шле, и на всех ее мачтах висела даже не парусина, а нечто вроде обрывков женской шали.
Ну да все равно, в каком состоянии был корабль, раз они выжили и корыто продолжало свой путь, вспарывая волны. Тогда беспокойство прошло, и люди разбрелись кто куда – немного перекусить, пока они не дойдут до гавани, – чтоб потом опять собраться и разгрузить корабль. Нам как раз не лень было взяться за это дело, потому что все, что корабль вез, причиталось задаром, а с какой бы дурной привычкой мы ни пытались расстаться, расстаться с этой мы никак не могли. Иными словами, если выпадало получить задаром хоть что-нибудь стоящее, вам вряд ли бы встретился кто-то, кто взялся бы за дело быстрее нас.
* * *
День уже клонился к концу, но по-прежнему ни бородатый капитан, ни его старая калоша не объявились в гавани. Вскоре несколько мужчин с верхнего конца деревни двинулись вниз к причалу, откуда вышли на паре лодок им навстречу. Они спустили на воду нэвог и маленькую лодочку, потому что к тому времени большие лодки уже не использовали довольно давно. Когда мы достигли судна, все на борту выглядели хуже, чем если бы провели ночь без сна. Даже сам Король был на вид очень плох, словно целую ночь бодрствовал и боролся с лишениями. Король поздоровался с нами, мы поприветствовали его по обычаю старых героев давних времен. Человек всю ночь без остановки откачивал воду, и сил у него, видимо, хватало, потому что это очень тяжелая работа – откачивать воду на корабле.
Король сразу спросил меня, довез ли я ящик. Я сказал, что да, ящик у него дома, в целости и сохранности. Услышав это, Король сразу сделался свеж и весел, как мартовский ветер, и хотя вид у него был довольно измученный, эта весть его порядком подбодрила.
Две веревки привязали к носу траулера, и, поскольку прилив шел в нашу сторону, мы вскоре поставили его на якорь, и всяк молился, чтобы корабль не пошел на дно, прежде чем его разгрузят. Там было восемь тонн муки и крупы, для Бласкета – хороший груз провизии. Когда мы стали перетаскивать ее домой, можно было подумать, что причал обратился в муравейник, где каждый бегал с мешком на спине.
Когда двое с Острова покинули старое корыто, на борту осталось только три члена команды: человек короля, седой капитан и еще один паренек, которого взяли в помощь. Якорь подняли на борт.
Люди говорили, что старый капитан, даже когда был молодым и сильным, все время оставался в порту, потому что никто не желал иметь с ним дела – такой у него скверный характер. Уже очень давно он совсем не ходил в море, вот почему подвернулся в тот раз со своей дряхлой посудиной. И в море с тех пор он больше не совался.
Вот так. Но я еще не закончил историю про ящик Короля. В нем оказалось восемь бутылок и маленькая склянка. И хотя в друзьях у Короля были почти все жители большого города Дангян, заметь, он не доверил заботу о пиве никому, кроме меня, поскольку я был женат на его сестре. Наверно, кое-кто другой сумел унюхать чудесный запах из ящика, а после захотел и попробовать содержимое. А еще дело в том, что раньше он уже несколько раз просил у них помощи в подобных делах, и когда ценные товары достигали рук Короля, он замечал на них крысиный след.
Горе тому, кто не глядит прямо перед собой и не держится прямой дороги, а идет даже не одним путем, а всеми возможными. Много людей посещало меня за долгое время на этом Острове. Многие были благородны, а многие не были, пока не провели здесь достаточно времени.
Но каждый из них все еще справляется обо мне и присылает мне что-нибудь, хотя шестнадцать лет прошло с тех пор, как ко мне приехал первый такой человек. Не связывайся с тем, кто не подчиняется авторитету, который есть у каждого; не связывайся с тем, кто не знает почтения к вышестоящему, который будет над каждым, кем бы он ни был. Если бедняк и может чего-то достичь, то благовоспитанностью.
У Короля было много знакомых, но пива от него им перепало мало, думаю. Зато нет такой бутылки, которую он, открыв, не разделил бы со мной. Всякий раз, когда я шел с грузом торфа или возвращался обратно, он встречал меня в дверях, говоря:
– О, зайди на минуточку, куда ж ты так торопишься!
Я никогда не любил отказывать Королю, о чем бы он меня ни просил, в особенности с тех пор, как получил титул Короля, – да и до этого не любил. Точно так же, если он делал мне какое-то предложение, я редко его не принимал, но и помыкать собой, как дурачком, я тоже не позволял, конечно.
Население Острова не питало никакого интереса ни к королю, ни к рыцарю – по невежеству, разумеется. Им было в полной мере все равно, идет ли навстречу по дороге Король или нищий с сумою. Но я никогда не пропускал его мимо, не сняв шапку с головы. Отчего я не мог поступить иначе? А разве сам его титул – «король Бласкетов» – не столь же хорош, как «король Испании», и разве он притом не такой же католический король?
Что ж, если в домах на Бласкете до сих пор в этом году не хватало пропитания, то об этом перестали говорить с того дня, когда старая посудина сумела прийти в гавань. Есть мудрость о том, что помощь Божья ближе двери, и в этом нет ни капли лжи, да славится вовеки имя Его! И тем, чье сердце открыто, что дают из руки своей беднякам вспоможение частое и многократное, да уготовит Он благое пристанище в конце их пути. И уповаю на Того, Кто привел нас в этот мир, да не ввергнет Он ни в какие тяготы и лишения род человеческий. И аминь.
Теперь пришло столько еды, и так неожиданно для нас, что первое, о чем мы подумали, – она же испортится, прежде чем мы покончим хотя бы с половиной. И хорошо бы составить какой-нибудь план, как употребить ее с пользой, пока все это еще можно есть. Наш план заключался в том, чтобы купить поросят, и к тому времени, как они доедят последнюю старую крупу, обратиться за новой.
Не прошло и часа, как все мужчины были выбриты, одеты в новую чистую одежду, а все нэвоги, что только нашлись на Острове, были спущены на воду и отправились в Дун-Хын. Первые местные, увидев, как все нэвоги с Острова с утра пораньше идут в их сторону, стали передавать друг другу новость и решили по этому поводу, что готовятся большие похороны, кто бы там ни помер.
Когда мы достигли мыса, где находился причал, все жители Прихода уже собрались там и едва не утопили нам нэвоги, пытаясь рассмотреть, в котором из них лежит покойник. Один из моих родственников протиснулся через весь берег ближе к нам и нашел меня на другом конце:
– Слушай, милый, должно быть, очень большая забота привела вас сюда вместе со всеми лодками.
– Странно, что тебе не пришло в голову спросить об этом любого из тех, кого ты встретил, – сказал я ему.
– Да что ты, милый! Одни любят приврать, а остальные не прочь покуражиться да позубоскалить, так что плохо мне верится в то, что скажут многие из них.
– Ну, я не знаю, что у них на уме, – точно так же, как и ты, – зато хорошо знаю, какие у меня здесь дела. Так что я тебе расскажу. Я приехал покупать поросят, и мнение мое такое, что все прочие на этом берегу – тоже.
– Дева Мария! Я-то думал, что многим в этих местах и в рот положить нечего, – сказал он. – Что за забота покупать теперь поросят, не говоря уже о том, откуда на это деньги!
Такие разговоры меня утомили. Хоть парень и приходился мне близким родственником, но был он здоровый нескладный дурень, и поведение его мне совсем не нравилось. Вот я и решил, что, прежде чем он уйдет, я на нем отыграюсь.
– Если ты слышал такие новости, что ж тебя так мало трогают страдания твоих родичей? Ты бы спросил, может, им чего нужно? У тебя же еды раз в двадцать больше, чем у них!
– Да ты вроде как злишься. С тобой это редко бывает, – сказал он.
– Тебе еще повезло, что ты за свою невежественную болтовню крови на зубах не попробовал.
Так вот. Когда нэвоги были укрыты и крепко привязаны, на манер того, как Финн привязывал собственный челн, мы отправились в Дангян-И-Хуше. Бульшая часть торгов прошла еще до нашего приезда, но поросят, что нам требовались, обычно продавали под конец дня. Дойдя до города, мы отправились к людям, у которых нашлись поросята на продажу. В то время они были недороги: от десяти шиллингов до пятнадцати. Самая большая цена, которую, как я слышал, давали за поросенка, составляла девять фунтов. Человек из Дун-Хына отдал столько за одного поросенка в первый год Великой войны. Да. Но не за ним последует моя история, как говаривал рассказчик в старину. Деревенских охватило вселенское изумление, когда они увидели, что каждый из наших хочет купить двух, а то и трех поросят.
– Знаешь, милок, – сказала старушка, моя родственница, у которой я купил поросят, – а ведь еще долго ждать, пока подрастет молодая картошка, чтоб покупать поросят. Да притом поразительно, сколько их сегодня купили – по три штуки по крайней мере! И вот еще что: слыхала я, будто многим людям на Острове самим есть нечего, не то что поросят покупать, так откуда вам такое подспорье?
– Да что ж ты, и впрямь совсем слепая? Будто не знаешь, что Тот, Кто порой посылает нам скудость, – Тот же, Кто в другой раз дает изобилие. А ты – слепая, уж как есть. Что же ты, не слыхала про нас? Ну так я тебе расскажу, – сказал я ей. – Чиновник из правительства наконец-то к нам приехал и дал нам распоряжение не ограничивать себя в еде, потому что скоро у нас своей еды будет сколько угодно. Вот знающие люди и надумали завести стадо поросят, пока распоряжение еще в силе.
– Мария, матерь Божья! Это много еще времени пройдет, покуда остальные получат такое распоряжение!
– А ты разве не получила его еще прежде нас?
– Это как же? – спросила она.
– Разве Бог не дал вам всего в достатке в тот раз, когда нам послал нужду? А теперь вот колесо повернулось, и Он дал нам изобилие в пору лишений. Но судя по всему, вы бы и нашу долю присвоили, если б только дотянулись, – сказал я.
В тот раз на Бласкет приехали итого сорок два поросенка. Но у меня было только две штуки – и, уверяю тебя, мне хватило; а у кого их получилось три, тому в конце концов лучше было бы просто утопить третьего. Потому что со дня покупки поросят мы больше не получали никаких пожертвований. Говорят, что о нас поползли недобрые слухи. Двое или трое сказали мне, что это началось в тот день, как я уехал в Дун-Хын. Так или иначе, у моих поросят все складывалось прекрасно, и они пробыли в моих руках недолго: совсем скоро я выручил за них девять фунтов. Ни одна свинья из тех, что с нами приехали, не ушла больше чем за восемь фунтов.
Не раз, когда мы брали свиней с собой на рынок, нам приходилось два или три дня проводить с ними в Дангян-И-Хуше, а часто и неделю – из-за скверной погоды. В тот раз я и две мои свиньи провели в Дангяне три дня и три ночи, из-за чего я потерял половину стоимости одной свиньи. По этой причине мы больше чем на двадцать лет вообще бросили разводить свиней.
Глава двадцать первая
Поминки в Дун-Хыне: спиртное, табак и трубки. – Человек, который свалился со стула на двух женщин. – «Хорошо еще, что они не принялись петь». – Второй сын Диармада наполовину лишился рассудка. Его везут в больницу в Дангяне и снова домой. – Парень сбегает ночью, и его не могут найти до утра. – Море выносит тело, и его хоронят на Замковом мысу.
В то время каждую субботу в городе была ярмарка. Только я разделался со свиньями и продал их, и уже подумывал без промедления выдвигаться домой, как вдруг увидал человека из Дун-Хына – он шел по улице как раз к тому месту, где я стоял. При нем была лошадь с повозкой. Лошадь изрыгала белую пену и порядочно вспотела. Я приблизился к нему, когда он остановился распрячь лошадь, и мне показалось, что он немного спешит. Я сделал такое заключению по виду лошади, потому что обычно ее хозяин был человеком сноровистым и обстоятельным. Как только он распряг лошадь, я подошел и спросил, чем он занят. Тот ответил, что пытается устроить поминки по своей матери, которая умерла в полдень днем раньше. Он взял с собой еще женщину из родни – таков один из обычаев, принятых там с древности.
Я дал ему тестоновый[129] стаканчик спиртного и еще половину такого же стаканчика отдал женщине, что была вместе с ним. Покойница состояла со мной в близком родстве, поэтому я, разумеется, отбросил всякие мысли о том, чтобы ехать на Западный остров или возвращаться к себе домой. Устроитель поминок сказал, что привел с собой другую лошадь – я могу ехать на ней, если хочу последовать за ними. Она везла всего одну бочку темного пива. Возница попросил владельца лавки налить нам выпить. Встреча вышла случайная, и раз уж я все равно не собирался домой и никуда не торопился, то остался с ними, поскольку теперь мне было неудобно отказываться от поездки на поминки, в особенности после того, как я с ними встретился.
Не успели мы отойти далеко, как появился человек еще с одной лошадью. Двое принялись беседовать друг с другом, и за разговором тот, с кем я был, спросил, не сможет ли второй меня подвезти. Тот с готовностью ответил, что, если нам с ним по пути, не стоит даже и спрашивать. Мы приняли еще по одной в этом же заведении. Сначала поставил выпивку человек, что пришел позже, и, еще до того как мы покинули дом, каждый что-нибудь выпил.
– Надо бы мне поехать посмотреть, долго ли еще ждать, пока будет готов гроб, – сказал один. – Наверно, все остальное у них уже готово, а с этим получилась самая большая задержка.
Мужчина уехал, его попутчица – с ним, и тогда я спросил второго насчет темного пива, которое тот должен был везти с собой: неужто в одном месте будут сразу поминки и свадьба?
– Да ты что, мужик, конечно же, нет! Эта бочка для поминок!
– Но я никогда еще не слышал и не видел, чтоб для поминок приготовили столько!
– Да нет, так обычно и бывает, уже давно, – сказал он. – Так что будь уверен: на поминках тоже выставят целую бочку.
Скоро те двое вернулись. Гроб был готов, и оба пошли запрягать своих лошадей.
– Пойдем пешком, – сказал тот, что вез бочку, – а это можем положить в телегу.
Я отправился с ним по Зеленой улице, пока мы не добрались до Средней улицы, где бочку переложили в телегу. Сразу после мы развернулись и скоро встретились с прочей ожидавшей нас родней.
Лошади направлялись на запад, потому что Дун-Хын находится к западу от Дангян-И-Хуше. Двигались мы небыстро – в телегах были хрупкие вещи. Так, напевая ритм, мы брели по дороге, пока не дошли до Бале-ан-Викаре, где и находилось мертвое тело.
Там собралось множество людей, вечер гудел от пения ритма. Всё внесли в дом и распрягли лошадей. Тут же зажгли лампу и вместе с ней несколько свечей. Две женщины вскочили, взяли свечи и поставили их в надлежащее место на конце стола.
Сам я, как только вошел, сел возле двери, но вскоре ко мне обратился хозяин дома и показал на пустой стул в углу. Он сказал мне занять его, пока на нем не уселся кто-нибудь еще. Я был очень признателен хозяину за то, что он так обо мне позаботился, потому как я порядком утомился за эти дни, пока был вдалеке от родных мест. В то же время стул этот стоял не в глухом углу. У меня был хороший обзор на весь дом, удобно глядеть на все, что происходит. Тело покойной положили ногами к огню и головой к двери, а перед ней, с другой стороны, велись все приготовления.
Я недолго просидел в углу, как началось что-то похожее на свадебное торжество, как я и предполагал, когда в первый раз увидел большую бочку в Дангян-И-Хуше. В очаге развели сильный огонь, над ним повесили чайник, а рядом еще два. А потом пошла чистая ярмарка, когда и мужчины, и женщины принялись носиться туда-сюда.
В это время четверо начали обряжать тело в странные одежды – «наряжать в путь на ту сторону», как сказала одна женщина, когда дело было сделано. Вскоре после того как они сели, поднялись четыре девушки, принесли старую дверь и положили ее на две табуретки. Чуть позже я увидел, что все честное собрание стало сбиваться покучнее и собираться вокруг этого стола. Посередине поставили три котелка с чаем: два принесла одна женщина, а один – другая. В них клали чай и заливали его кипятком, покуда три котелка не заполнились до краев. Две другие женщины подавали белый хлеб, пока не уставили всю дверь.
Я пристально наблюдал за всем происходящим. И вот из глубины дома вышел человек с большим белым ведром в руке – оно было наполнено до краев темным пивом, – а в другой руке он держал пустую кружку, примерно на пинту. Как только он поравнялся с первым же человеком у двери – опустил кружку в ведро, наполнил ее и, протянув ему, сказал:
– Прими-ка это от меня.
По-моему, сказанное им прозвучало довольно странно. Наблюдая из угла, я прекрасно понимал, что парень тот опустошит кружку в два счета: я давно знал взявшего ее в руки как горького пьяницу, и следы этого ремесла были хорошо видны у него на лице.
Насколько я видел, сидя в углу, никто из тех, кому подносили пиво, не отказывался – ни от того, чтоб выпить из общего ведра, ни от самого угощения, что в нем было, – до тех пор пока очередь не дошла до меня. Я отказался. Разносивший пиво очень удивился. Не то чтобы я хотел нарушить традицию – я никогда так не поступал, – но мне совсем не был интересен напиток, который разливали; и по чести сказать, мне никогда не нравился его вкус. Увидев это, тот, кто знал, к чему у меня лежит душа – а это был сам хозяин дома, – повернулся, взял бутылку виски и стакан и сказал второму:
– Ты что ли не знаешь, что он темного не пьет?
Он налил мне из бутылки полный стакан, и я выпил. И в самом деле, это оказалось то, что мне было нужно, потому что я все еще не пришел в себя, проведя столько дней вдали от дома. Заметь, не то чтобы я терпел какие-то лишения с тех пор, как уехал, но все же прав был тот, кто сказал, что в гостях хорошо, а дома лучше.
Я взглянул туда, где у ног покойницы в конце стола горели свечи. Там на стульях сидели двое и курили табак, затягиваясь трубками. Все это занятие было мне скорее неприятно. Один из них резал табак и крошил его, а другой измельчал и набивал трубки. Я жалел их гораздо больше, чем завидовал им, потому что еще прежде слишком часто видел, как добрый человек может упасть в обморок от такого занятия. Едва я об этом подумал, как один из них свалился со стула, всей спиною рухнув на двух дородных женщин – они в это время были заняты тем, что старались запалить пару длинных трубок, только что набитых табаком. Для этого у них не было ничего, кроме спичек. Но даже у машины ушел бы целый день на то, чтобы зажечь все спички, которые они успели потратить без толку, а трубки меж тем так и не зажглись.
Так-то. Но я еще не закончил рассказывать про человека, упавшего со стула. Когда он обрушился на тех двух женщин, о которых я упоминал, обе не то чтобы обрадовались. Потому что он упал прямо на них и сломал две трубки под корень прямо у них во рту – сразу после того как им почти удалось завершить свой тяжкий труд, потратив очередную спичку на свое бесполезное занятие.
В то время как этого мужчину поднимали и пытались поставить на ноги (хотя он, конечно, не заслужил такого звания, и вряд ли его можно назвать иначе, чем поганец, потому как если бы на его месте был настоящий мужчина, он бы остановился гораздо раньше, чего этот под воздействием табака сделать уже не мог), – так вот, когда его поднимали, он был все еще без сознания. Кто-то посоветовал дать ему воды, другой предложил дать ему чуток спирта, но лично я сказал дать ему еще табаку сколько влезет, потому что, верно, только это ему и нужно!
Я был не слишком доволен, когда увидел, как он крутится вокруг табака, поскольку знал, что винить ему будет некого, кроме себя и собственной тупости. Я дал совет хозяину дома вышвырнуть его на задний двор и сказал, что болезнь его не смертельная. Бесстыдника увели с того места, где он упал, и только его стали выводить, как я услыхал от одной из женщин такие речи:
– Пусть тебе трубка и табак в другой раз пригодятся на собственных похоронах!
Сказав это, она взглянула на вторую женщину и ткнула ее, но та не проснулась и даже не пошевелилась.
– Черт тебя возьми, рано же ты отвалилась!
Тут она попыталась встряхнуть ее покрепче, но и тогда вышла примерно та же история. Подошли две женщины с чашкой чистой воды, ей дали чуть попить из ложечки и начали понемногу приводить в чувство.
Как я уже сказал, мне все было очень хорошо видно из того угла, куда меня посадили. Кроме того, мне нравилось за всем наблюдать, потому что это были первые поминки за пределами Острова, на которых я вообще присутствовал.
Рядом со мной сидел благообразный мужчина с хорошей речью, выпускавший клубы дыма из красивой белой трубки.
– Интересно, что же случилось с тем человеком, который набивал табак в трубки? – спросил он у меня. – С тем, который упал. Я его с тех пор не видел. Собственная негодная натура его подвела, потому что не было у него силы заниматься такими вещами. К тому же, – добавил мужчина, – он выпил целую пинту спиртного – и сам он, и те две женщины, на которых он упал. Одна потом тоже упала.
– Но это, должно быть, очень крепкая женщина, раз она выпила столько, сколько впору мужчине.
– Она получила в руки бутылку от хозяина дома, чтобы разделить ее на троих, и, наверно, половину успела влить в себя.
– Думаю, они очень невежливо обошлись с тобой, не предложив выпить.
– Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я выпил последнюю каплю, дьявол меня побери! – сказал он. – И что б ты ни говорил про того тинкера[130], так эти две женщины сами легко способны заглотить все спиртное и табак в Корке. И те трубки, что они тогда держали во рту, набивали с начала поминок уже третий раз.
Я видел самодельный стол посередь кухни. Вокруг него постоянно крутились страждущие. И откуда бы они ни подходили, их все время утихомиривали. Сейчас им наливали чай. На столе всего было вдосталь, и каждый мог набирать себе сам – белый хлеб, варенье и чай, – правда, масла не давали, что в подобных домах было делом обычным. Я бы приблизился к столу одним из последних, но наш хозяин подошел ко мне раньше и помог мне передвинуться вместе со стулом в такое место, откуда я легко мог взять все, что только нужно. Потом он повернулся ко мне и сказал:
– Ты – не то что остальные. Они здесь у себя дома, а ты проделал к нам долгий путь.
Я взял всего понемногу, но не сверх границ, потому что не хотел выделяться в таком месте, где было полно людей отовсюду. Пусть я и родился на острове посреди широкого моря, никто не мог бы упрекнуть меня в том, что у меня дурацкое поведение или плохие манеры, куда б ни ступала моя нога. Но это не значило, что я искал похвалы, даже если, как мне кажется, я ее заслуживал. Просто мне нравится поступать с каждым по-честному, так почему же мне не относиться честно и к себе? Но благодарить за эти поступки следует не меня, а Господа всемогущего, который дает нам возможность поступать по справедливости.
Как только одни заканчивали, к столу сразу же подбирались другие – до тех пор пока все в доме не были сыты и довольны. То тут то там пошли разговоры, а затем, время от времени, среди гостей стало появляться ведро с пивом. Так мы провели почти всю ночь. Табак тоже пошел хорошо: некоторые успевали по три раза подойти к тарелке с табаком и набить себе трубки, покуда не настало утро.
Около двух часов мужчина, сидевший рядом со мной, указал пальцем на другую часть дома, где были приготовлены солома и сено. Там дремало большинство женщин, они теперь спокойно смогли отложить в сторону свои заботы, да и животы у них к тому времени не пустовали. Мужчина прошептал мне на ухо:
– Лучше уж так, чем если бы они принялись петь.
– Послушай, приятель, – сказал я ему, – ты ведь знаешь, что совсем не здорово просить кого-то петь песни при таком-то поводе.
– Что поделать, – сказал он. – Я был в одном таком доме, не слишком далеко отсюда, в приходе Фюнтра, – и не так уж давно. И пришлось таких вот выставлять за дверь. Они спели одну короткую песню, примерно куплета три, и никто не обратил внимания, пока они не начали петь следующую. И потом их все же выгнали – только не хозяева, – добавил он.
– А они еще не доросли, чтоб понимать? – спросил я.
– Две замужние женщины, почтенный, – сказал он.
– Так там, наверно, и пиво было.
– Было. И какой-то добрый человек дал им напиться вволю, – ответил он.
С наступлением утра подали другое блюдо, но люди из окрестных домов есть не стали, а выпили немного пива, перед тем как мы собрались выходить. Около полудня или часу все собравшиеся отправились на похороны и, когда пришел священник, потянулись на кладбище. Путь был недолгий, потому что церковь, куда ходила эта семья, располагалась в Дун-Хыне.
