Текст книги "Островитянин"
Автор книги: Томас О'Крихинь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)
Еще день мы провели, привязав нэвог к дорожному камню, и ловили рыбу на крючок. Скоро под нэвог заплыла акула и начала метаться туда-сюда, так что не было никакой возможности от нее избавиться.
Один из наших растянулся на банке и, конечно, ноги свесил за борт. Сам я был на корме и, взглянув в его сторону, увидел самую настоящую акулу с разинутой пастью, которая летела прямо на его ноги. Я заорал человеку, чтобы тот втянул ноги обратно. Он мигом их отдернул, а акула, промахнувшись, до половины выскочила из воды, и нас чуть было не потопило волной.
Пришлось разворачиваться и двигать к суше, а она преследовала нас, пока под нами не осталось две сажени воды. В этот день удачи нам больше не было, да и доброго расположения духа после всего этого не возникало еще неделю.
С тех пор я никогда не видал на поверхности воды чудовища, которое поселило бы у меня в сердце такой страх, как это. Часто после того большие лодки и нэвоги тонули – иногда ночью, а иногда и днем, – и люди так и не могли узнать, что с ними приключилось. Я твердо убежден, что это подобная гигантская тварь нападала на них и переворачивала кверху дном. Много всякого поджидает моряков в глубине.
Глава двадцать третья
Будка на берегу гавани в Дун-Хыне. – Человек с Острова и человек с ружьем. – Бласкет под Комитетом неблагополучных территорий. – Строятся пять новых домов. – Бригадир без ирландского языка. – Дядья и котелок. – У меня гостит Цветик. Мы составляем книгу старинных сказаний. – Моя дочь выходит замуж в Дун-Море. Она прожила там двенадцать лет, и после нее осталось шестеро маленьких детей. – Великая война во Франции. – «Куэбра». – Бриан О’Келли. Я веду дневник и посылаю ему описание моей жизни, после того как он уехал. – К.В. фон Зюдов. – Джордж Мак Томас. – Отец Мак Клунь. – Благородная девушка из страны Франции. – Конец, 3 марта 1926.
Ранним утром, выйдя на улицу, местные заметили большую белую будку на берегу гавани в Дун-Хыне. Странное дело, решили мы, хотя землевладелец уже давно стращал нас этим. Кто-то говорил, что там бейлифы, а кто-то – что нет; но, по какой бы причине ни появился на том берегу этот белый дом, ни у кого из нас не возникало особого желания проверить, что это. Пусть даже многие ворчали, что там может оказаться что-то нужное, чего нам не хватает.
В один прекрасный день мужчина средних лет, у которого был не очень большой нэвог, сказал, что сам поплывет туда, если только с ним поедут двое парнишек. Я сказал ему, поскольку он приходился мне родственником, что лучше бы ему остаться дома, потому как ничего путного из этого не выйдет.
Вот так вот. Но ничьих добрых советов он уже не слушал, с тех пор как эта мысль втемяшилась ему в голову. Он собрал ребят и поплыл через пролив по Пути на Большую землю. Это был маленький самодовольный человечек с жидким пучком волос под подбородком, как у козла. Он плыл без остановки и отдыха, пока не добрался прямо в гавань Дун-Хына. Можно было подумать, что он провел свою жизнь на борту военного противолодочного корабля: ничто не могло удержать этого мужика, пока перед ним не показалась эта самая будка, где его сразу же уведомили, что там находятся вооруженные силы, предназначенные для Бласкета. Но он и тут не успокоился, пока не увидел, что за люди в этом белом доме. Он подобрался почти к самой двери и углядел несколько ружей. В будке был седой человек вроде него самого, с такой же козлиной бородой, и он заметил, что тот, снаружи, вроде как присматривается ко всему, что происходит за дверью, и старается все разглядеть. Тут он, недолго думая, схватил ружье и направил его на мужика в дверях.
Когда островитянин увидел такой оборот, он взял ноги в руки и побежал прямиком в гавань, к своей лодочке. Седой человек с ружьем устремился за ним, вроде как в шутку, и выстрелил вдогонку, чтоб того напугать.
Островитянин крикнул ребят в лодку, и они потащили ее с мелководья на высокую воду. Когда лодку спустили, ребята скоро заметили, что вода прибывает и доходит им до колен, и тогда они завопили, что сейчас утонут. Хотя они были недалеко от земли, пожилой рыбак не позволил им повернуть обратно – из страха перед седым человеком с ружьем. Он снял с себя жилет и затолкал его в дырку, куда проходила вода, и один паренек держал его все время, пока они не доплыли до родного причала. Случилось так, что я встретил их первым. Я расспросил пожилого рыбака, что там произошло и что за люди за ними гнались, но ответ от него получил довольно нелюбезный – что, дескать, они там были, а я мог бы, раз мне интересно, и сам туда сплавать.
– А я что же, не говорил тебе перед тем, как ты поехал, не плавать туда, потому как толку от тебя все равно никакого?
Я поднял руку и стукнул его по уху ладонью. И вот, после того как я дал этому паршивому старикашке хороший совет еще утром, когда он уезжал, он, погляди-ка, чуть только вернулся, раскрыл на меня пасть и облаял последними словами. Это был уже не первый раз, когда случались подобные вещи. И смотри, насколько меня это разозлило: я ведь в жизни ни на кого руки не поднял, кроме него. Но седой человек с ружьем, с Большой земли, видно, нагнал на него столько страху, что мужик наш никогда уже не стал прежним.
Услыхав всю эту историю, островитяне пришли в большое замешательство. Тогда многие из тех, кто жил в наших краях, были совсем бедными. У нас не водилось ничего, кроме того, что мог позволить себе почти каждый – всего-то пиджак, полпакета муки и что-нибудь не дороже полпенса.
Приходскому священнику эта новость тоже не понравилась, и он не успокоился, покуда не нашел способ отдать долг островитян. Еще до того начал понемногу работать Комитет неблагополучных территорий. Туда передали запрос: может ли Бласкет пойти под этот комитет, и очень скоро священник получил известие, что они согласны этим заняться.
Священник уведомил всех нас, чтобы мы без промедления встретились с ним, потому что уполномоченный комитета прибудет к нему на Большую землю в назначенный день. Правда, в этот день волнение на море оказалось слишком сильным, и нам пришлось заместо этого просидеть в бухте Благополучия. Человек из комитета и священник встретились с нами, укрывшись от непогоды в месте, которое так и называлось – Скала священника. Кое-кто из островитян довольно часто укрывался возле тамошнего ручья, потому что как только задувает сильный ветер с севера, нигде за пределами Дун-Хына нет спокойной заводи, а этот защищенный ручей в то самое время становится чем-то вроде лагуны.
Едва мы дошли до истока ручья, оба благородных господина появились перед нами. Тебе бы они очень понравились. Оба выглядели прекрасно. Отец О’Гриффин всего неделю как покинул нас, пробыв в этих местах двадцать лет приходским священником. Он оказал нам очень серьезную поддержку в тот день. Где бы он сейчас ни был, пусть у него все будет хорошо.
Мы провели некоторое время, беседуя друг с другом, пока не договорились, что никаких белых будок больше не случится. Они простились с нами, ну и мы пожелали им всего доброго. Погода в этот день на море была не очень хорошая, да и на суше особенно радоваться нечему: северо-западный ветер со снегом бил в лицо людям и лошадям.
Когда мы достигли нашей родной гавани, все на Острове уже собрались узнать, какие мы принесем новости.
А в общем-то новости для них у нас были хорошие, ибо помощь Божья ближе двери. Мы с удовольствием поделились с ними добрыми вестями – не то что человек с козлиной бородой, который тоже уезжал неделю назад, но не привез ни единой стоящей новости.
На следующий день белую будку убрали, и вскоре после этого к нам с расспросами один за другим стали приезжать люди из комитета. Есть такое старое присловье, что помощь Божья ближе двери и часто самое худшее на свете, что только происходит с человеком, на деле оборачивается ему во благо. Так оно и вышло с белой будкой. И как бы ни были велики устремления сильных мира сего, сила Господа Всемогущего смиряет их от времени до времени.
Прошло немного дней, и на Остров направился глава комитета. Он обустроил себе жилище и проводил время, измеряя и распределяя землю. Я сам держал конец его межевой цепи. Он давал мне славный стаканчик спиртного каждое утро и каждый день – и, уверяю тебя, человек он прекрасный во всех отношениях, с которым в жизни было очень легко ладить.
Он записал наши имена, поскольку мы теперь у них в комитете числились арендаторами, и он желал знать, довольны ли мы тем и этим. С ним вместе был бригадир и всяческое снаряжение, их привезли из Дангяна на траулере. Траулер этот выручил немалые деньги на работах в Бласкете.
После того как чиновник объяснил бригадиру, что делать, он оставил его заниматься самой разной работой, но все равно наезжал с визитами время от времени и привозил плату каждые две недели. Короче говоря, хоть мы и думали, будто угодили в отчаянное положение с первого же дня, как за нами стали следить из белой будки, в итоге ангел небесный всех нас защитил, слава Богу.
Комитет полтора года работал на Бласкете, и почти все жители деревни у нас тоже работали каждый день. Плата наша была два шиллинга в день, что вполне хорошо, если сравнить с нашими собственными заработками. Я платил комитету семнадцать шиллингов за все свои земельные владения, столько и плачу до сей поры; а дедушка мой в старые времена платил десять фунтов. Сильно же, однако, изменилась жизнь.
Я давал бригадиру ночлег семь месяцев из того срока, что он проработал на этом Острове. Он всегда был со мною очень дружен, поскольку я умел справляться с такой работой, какую мало кто еще мог делать; к тому же я во всем шел ему навстречу.
На Острове были ложбинки, которые всегда заполнялись водой во время дождя. Мне вместе с еще одним человеком пришлось через все эти овражки наводить мосты, а это во многих случаях очень тяжелая работа: строить мосты – не то же самое, что стены домов.
Возвели и пять новых домов. Мы с бригадиром строили их все понемногу, и работы чаще всего нам на двоих более чем хватало. Все время приходилось сбивать деревянную опалубку, потому что дома строились из раствора и гравия, и нужно было, чтобы стенки получались прямые, как ствол ружья.
Прежде чем та стройка завершилась, бригадира отозвали, и на его место приехал новый человек. У того, кто приехал, не было никакого понятия о том, как строить дома, в особенности из гравия. Плохи были дела – и у нового бригадира, и еще у одного, который тоже не знал своего ремесла как следует. Работа застопорилась, и по этой причине их обоих отправили восвояси.
Первого бригадира эта история тоже беспокоила, и он рассудил, какой составить план, чтобы закончить всю работу. Вот что он придумал: он взял меня – человека, который всегда бок о бок с ним дома строил, – и привел к другому бригадиру. Первый бригадир задал мне вопрос, считаю ли я, что смогу закончить остальные дома своими силами, потому как другой их человек совсем не понимал в этой работе.
Вот что я им ответил:
– Кабы я был молодой и интересовался ремеслом, мне бы понадобился всего месяц рядом с тобой, чтобы научиться всему, что ты умеешь, не хуже тебя самого. А теперь, поскольку я уже в годах, мне интересно не учиться ремеслу, а просто прожить свои дни, и все.
– Тут я тебе охотно верю, – сказал бригадир. – А что ты скажешь насчет закончить дома вот с ним?
– Ну, ради тебя постараюсь, – ответил я.
– Спасибо тебе большое, – сказал он. – Я благодарен тебе с тех самых пор, как приехал на этот Остров.
– Но раз уж так случилось, что больше нет на Острове никого, способного делать такую работу, что я могу за нее получить? – спросил я старого бригадира.
– А что тебе нужно помимо того, что тебе заплатят за каждый день работы?
– А разве когда мы вдвоем закончим стоить дома, этот добрый человек не окажет мне предпочтение перед другими и не захочет дать мне новую работу за то, что я так хорошо понимаю в деле?
Прежний бригадир повернулся к другому и сказал ему:
– Всякий раз, как тебе нужен будет только один человек, отдавай работу ему, и пусть делает ее столько времени, сколько нужно, чтоб закончить.
Он пожал мне руку, потому что его уже ждала лодка. Островитяне говорили, что это был лучший человек из всех, что когда-либо здесь распоряжался.
Ну и вот. Со следующего понедельника пошла та же работа, что тянулась уже больше года. Мы с новым бригадиром действовали вместе. Мне занятий хватало, потому что я был одновременно и рабочий, и старшой, и на плечах моих лежали заботы и бригадира, и обычного работника.
Всего там было пять домов. Ни один из них все еще не был закончен, и каждый отдельный дом требовал нашего времени. Одному нужна была труба, а другому – две, для одного дома надо было два щипца, для другого – один. И работа, если стоять да глазеть, не сделается – приходилось понемногу заниматься всем. Я внимательно следил, чтобы выполнять работу, какая мне доставалась, так, чтоб никто не смог посмеяться над трудом человека с Большого Бласкета, который теперь стал бригадиром на новых домах. А ведь некоторые из них по-прежнему не были достроены.
Ну так вот. Оба мы трудились хорошо и замечательно продвигались вперед. Сам я был как бы первый бригадир, а второй бригадир состоял у меня в подчинении. От него требовалось делать только то, что я скажу, зато, когда он увидел, что закончена постройка первого дома, его словно коровой наградили.
Я не получал никакой дополнительной платы относительно той, что все прочие получали за свой труд, но позднее стал брать дополнительную работу, потому как если находилась работа для одного человека, ее всегда получал я. Как раз это мне и обещал старый бригадир. Наконец настал день, когда мы вдвоем закончили все пять домов. И пусть я чувствовал себя вполне хорошо, второму старшому было даже лучше: он тепло пожал мне руку и сказал, что никогда не видел такого мастера, как я.
– Как ты думаешь, – сказал я ему, – та работа, что мы сделали вместе, как-то отличается от прочей?
– Разве что в лучшую сторону.
Теперь мы оба могли спокойно распевать песни: самую трудную часть дела мы одолели и отложили в сторону.
Конечно, много чего еще осталось не завершено, но осталось уже не такое трудное, как построить сами дома.
Во всех пяти домах по-прежнему нужно было залить полы и послать туда плотников и кровельщиков. Часто работы хватало лишь немногим – то двоим, а то наступал такой день, что требовался всего один человек, и человек этот, конечно же, был я.
Когда пришло время заливать пол, мешать раствор взялись четверо. Бригадир решил дать им указание – смешать такое-то количество цемента с таким-то количеством гравия. Только и работники не говорили по-английски, и бригадир ирландским владел не лучше, – трудно им было услышать друг друга. Старшой поэтому рассердился до крайности. Я сидел наверху, под самой кровлей, штукатурил. Вскоре я увидел, как он приближается ко мне на полной скорости.
– Спускайся-ка сюда, – сказал он. – Эти ребята на растворе тупые, как четыре осла!
Я подтянул большую длинную лестницу и спустился. Бригадир объяснил мне, что нужно сделать, и я рассказал остальным, что с чем смешивать.
– Тупее этих четверых я еще не видывал, – сказал он. – Надо мне их отослать отсюда.
– А эти четверо говорят, что если нужно закончить дома, то это тебя следует отсюда убрать и поставить человека, которого они поймут. Тебе покою не дает, что они тебя не понимают, а им очень странно, что ты не понимаешь их.
С тех пор бригадир уже не бушевал, как раньше, поскольку вполне осознал, что часть вины лежит и на нем самом, и на тех, кто послал его работать на Остров, притом что он не понимал языка островитян. И мы, и он продолжили вместе строить, пока работа не была закончена, хотя я по-прежнему полегоньку ворчал на них, чтобы заставить думать о стройке. С этого времени я взял на себя почти все разговоры и получал дополнительную работу каждый день, до самого конца. Но благодарить надо было не этого бригадира, а того, который от нас уехал.
Нам обещали много такого, чего до сих пор не сделали, даже за эти долгие годы, потому что в те времена люди, которые работали на комитет, были совсем не такие, как после. Так или иначе, план нас спас. Он остановил людей с оружием, которые шпионили за нами и искали любую возможность, чтобы содрать с нас последнюю рубашку. Комитет улучшил нашу жизнь, ведь теперь мы могли сеять наше зерно понемногу, когда нам только захочется. Прежде дела обстояли совсем иначе, потому что, если сосед не собирался сеять что-то рядом с тобой, ты сам должен был прекращать сев. Надел у каждого был слишком мал, и его никак нельзя было защитить. Никто больше нас не преследовал, но я опасаюсь, что это не навсегда. Теперь тут не взыскивают никакой ренты или налога – просто потому, наверно, что все в мире смешалось.
* * *
Однажды я нес с холма большой груз торфа и, представь себе, увидал большой траулер из Дангян-и-Хуше, который подходил к Острову с юго-запада. Все паруса у него были подняты, дул сильный северный ветер. Нагрянул мощный шквал со стороны холма. Я услыхал его шум, но не обратил особого внимания, потому как часто слышал такое раньше. Налетев на осла, что стоял передо мной, ветер сорвал с него упряжь. Осла сбило с ног, сбило и меня. Из головы у меня едва не вышибло разум. Когда я вскочил и огляделся вокруг, осел стоял рядом, но упряжи нигде не было видно. Пытаясь ее отыскать, краем глаза я снова заметил траулер. К моему огромному удивлению, на нем не было ни клочка парусины, одни только мачты. Он торчал там как дура, без движения, потому что в то время моторов на судах еще не водилось. Присмотрелся я получше и, представь себе, разглядел свою упряжь в открытом море, ярдах в двадцати от голого судна без парусов. Что же мне было делать? Дома не осталось ни крошки торфу и ничего, в чем можно было что-нибудь носить. Я постоял немного, размышляя, как мне поступить, и мне пришел в голову такой план: взять два мешка, что были в корзине, сложить в них торф и повесить ослу с обоих боков.
Дяди
У меня было трое дядьев – трое братьев со стороны моей матери. Все трое были женаты и долгое время жили в одном доме. Жена одного из них была с Большой земли, очень хорошая женщина. Ну так вот. Хоть жили они все вместе очень долго, но все-таки оказались не в силах остаться друг с другом навсегда и решили разойтись.
Было еще довольно рано, когда я решил собраться и сбегать на холм. С собой взял серп и веревку и уже успел перекусить. Думал набрать охапку тростника для своего шалаша, где сверху капало, а я собирался положить туда малость картошки.
Я был совсем недалеко от дома, когда услышал весь этот шум позади себя; когда дошел до делянки, откуда этот шум доносился, встретил там всех троих своих дядьев, которые колошматили друг друга и вырывали друг у друга котел. Лица у них уже были разбиты. Каждый одной рукой цеплялся за котел, а другой пытался выгрести оттуда содержимое.
Как бывало у меня обычно всегда, когда я собирался приняться за серьезную работу, весь день уже складывался против меня, и я ничего не успевал сделать. Вот и в этот день вышло точно так же. Ко мне, понимаешь ли, будто что-то притягивало всякое такое. И вот я пошел прямо к ним и посоветовал им перестать и не терять уважения друг к другу из-за какого-то горшка.
Такой совет им, конечно, без надобности. Все трое в то время были рослые и сильные; каждый из них запустил одну руку в котел, а другой то и дело отпихивал остальных, нанося им не слишком губительные удары. Все три их жены вышли из хлева, от души потешаясь и издеваясь над ними – и, разумеется, по заслугам. Одна из них приговаривала:
– Молодец, Лиам! Не выпускай его! – Точно так науськивают собаку в драке.
Поведение женщин меня сильно разозлило, и я вскочил с широкой оградки, на которую присел, и сунул руку в котел. Спросил дядьев, позволят ли они рассудить это дело, раз уж так вцепились друг в друга, что не могут разойтись с самого завтрака, а теперь-то уж близится обед.
Как только я запустил руку в горшок, каждый из них вынул оттуда свою и откинулся на спину, чтобы перевести дух. Теперь котел был у меня, и никто его больше не выдирал.
Я спросил их, согласятся ли они бросить туда три палочки и тянуть жребий, а кому он выпадет, у того и останется котел.
– Идет! – согласились они.
– А что же вы не додумались сразу так и сделать? – спросил я.
– Да вот как-то черт попутал, – сказал Диармад.
Вот такое важное дело удалось мне провернуть в тот день, а я-то думал заняться серьезной работой. Но гляди-ка ты, что бывает, когда ветер дует против тебя. День у меня пропал зря; закончив делить меж дядьями старый котел, я отправился домой.
Мне по-прежнему очень нужно было соорудить крышу для шалаша, и, поскольку погода стояла сухая и теплая, я решил, что на следующее утро, если только буду жив, меня уже ничто не удержит от этого занятия.
Так и случилось. С утра пораньше я перекусил и отправился в путь. Когда от домов меня уже не было видно, я мог спокойно заняться своими делами. Я сказал себе, что больше меня ничто не удержит. Передо мной высился холм, я был свеж и полон сил, чтобы хорошенько поработать весь день. Едва я зашел на участок, который называли Молотило, мне показалось, будто я слышу голос – не знаю, был это голос живого или мертвого, только он не пускал меня дальше. Я упрямо продолжал идти к тому месту, где надеялся оказаться, но не успел продвинуться далеко, как снова услышал ясный голос, что звал меня по имени и фамилии. Я осторожно оглянулся в ту сторону, откуда, как мне казалось, доносился голос, и увидел дальше по склону, на приличном расстоянии от меня, двоих мужчин. Один из них подзывал меня, размахивая шляпой.
Я отправился вниз по склону и подошел прямо к ним. Оказалось, что корова у них потеряла равновесие и упала и им не удается ее поднять. Корова лежала навзничь в таком месте, где было не развернуться, так что даже дюжина человек не сумела бы ее сдвинуть ни туда ни сюда. Корова была очень тяжелая, а вокруг – никакого ровного места, чтобы поставить ее на ноги.
Я нес с собой веревку, чтоб связать и отнести домой нарезанный тростник. Я обвязал ею корову, но мы лишь порвали веревку в клочья, а корову так и не вызволили. И нам пришлось сдаться, потому что мы уже перепробовали все способы и очень устали. Надо было придумать что-нибудь еще, и единственная мысль возникла такая – послать человека домой за подмогой и хорошей веревкой.
Мы никак не могли оставить корову в этой ложбинке – ни живой, ни мертвой. Один человек направился домой, а другой сказал мне:
– Сегодняшний день у тебя пропал без толку и, верно, вчерашний тоже.
– Вчерашний-то уж точно пропал, а вот как нынешний сложится – еще не знаю.
– Иди-ка ты займись своими делами, а я уж управлюсь подержать ей голову, покуда помощь не придет.
Я сделал, как он мне сказал, и снова пошел вверх по склону, как раньше и собирался, и принялся резать тростник, не щадя сил. Набрал себе охапку и отправился домой. Когда я снова их увидал, корову только-только вытащили.
Цветик[135]
Когда Цветик приехал в Ирландию, его друг встретился с ним в столице и рассказал ему обо мне и как меня найти. Он уже слышал обо мне от Карла Марстрандера, который провел со мной некоторое время.
Доехав до Ирландии, этот добрый человек без промедления отправился прямо на Большой Бласкет. С той поры мы встречались и проводили по нескольку занятий каждый день, хотя они и не были долгими. Месяц он провел на Острове в первый год, а затем по пять недель каждый следующий год, всего на протяжении пяти лет. В 1925 году он приехал снова, чтобы свести воедино и записать каждое слово из наших разговоров, и мы успешно справились с этой работой, всё уладили и подобрали одно к одному.
Эта книга[136] будет описанием всех невзгод и лишений на Бласкете, больших и малых, и тягот, которые выпали на долю кое-кого из тех, кто прожил какое-то время на Малых островах, описанием того, как они там появились и как жили. Она касается кораблекрушений, колдовских голосов и других явлений, которые нередко встречались многим из них, – если, конечно, все это правда.
Когда земля была передана комитету и у каждого появилось свое поле, возделанное и огороженное, ничто не мешало нам сеять столько, сколько мы хотим. Мы посеяли сколько могли и даже больше, чем нужно, так что, если у нас были друзья или родственники на Большой земле, которым не хватало семян, мы охотно и очень часто протягивали им руку помощи.
До комитета мы засеивали только маленькие участки, и нередко на них вырастала хорошая картошка. У нас водились свиньи и ослы, которых не привязывали на ночь, а поскольку маленькие наделы не были должным образом огорожены, суровые дни выпадали нам все равно, невзирая на наш изнурительный труд.
Я прожил долгие годы, прилежно работая весь день напролет, проведя перед тем долгую ноябрьскую ночь за ловлей макрели. Очень часто я неделю за неделей почти не смыкал глаз, покуда у меня в хранилище не появлялась картошка. А потом, когда мы получили огороды, обнесенные изгородями так, что туда не могли пробраться ни зверь, ни птица, и ничто на свете уже не препятствовало нам ни жать, ни сеять.
В нынешнее время у нас завелся умник. Он решил, что еда у него появится сама по себе, а он даже не прольет ни капли пота. Такой все сидел сложа руки, и вскоре, как часто бывает всякий раз, когда дурное дело не хитрое, его примеру начали следовать юнцы, и многие уже и в ус не дули, а этот сын неблагодати говорил, что еда – она все одно еда, а работа в жизни только для лошадей и дураков. Одно поле обратилось в пустошь, потому как на нем ничего не посеяли, и два поля, и три. Тот, кто завел этот дурной обычай, уехал в Америку и, конечно, не нашел там хлеба на деревьях. Потеряли поддержку комитета и тот инвентарь, что они поставляли, и нам пришлось из кожи вон лезть, чтобы все это восстановить. Да только там теперь ничего не растет, один сорняк.
После того как уехал Цветик, многие приезжали на Остров. Большинство проводили здесь по месяцу, и мне приходилось выслушивать каждого. Занимался я, в общем, своими обычными делами, а вместе с тем давал им всем по уроку или по два в день.
Руководитель комитета
Руководитель комитета пробыл у меня семь месяцев. В то время со мной жила одна из моих дочерей – та, что уцелела после борьбы за жизнь на Белом пляже. Родственница ее матери жила в Дун-Море[137] с мужем, Мак И Карха. Они хотели, чтобы моя дочь поселилась у них, потому что желали отдать половину земли Карха его брату. Люди из Дун-Мора носились с этой затеей, покуда не забрали мою дочь у меня из дому, и это, разумеется, раззявило у меня в сердце огромную пустоту. И вот я остался без единой живой души, способной присмотреть за мною. Но ведь так мы и бредем нелепо, таща за собой в одиночку весь наш мир.
Руководителю пришлось покинуть меня, и странная же была история, когда он трижды спрашивал, позволю ли я ему еще задержаться. Он даже сказал, что будет согласен со всеми моими порядками. Однако такую услугу я был не в состоянии ему оказать: в весьма плачевном положении пребывает тот, кто не может найти лекарства от невзгод и вынужден примириться с ними. Я был несчастен, опустошен и мрачен, когда расстался со своей дочерью, и Шон О’Коркорань из графства Мэйо, чиновник комитета, каждой частицей своей души ощущал себя так же плохо, как и я. После этого он часто говорил, что те семь месяцев, что он провел со мной, прошли для него быстрее любых других в его жизни.
Двенадцать лет прожила затем моя дочь в Дун-Море. После ее смерти осталось шестеро маленьких детей, и их бедному отцу стоило тяжкого труда присматривать за ними. Хотя в моей жизни было много страшных событий, те из них, что связаны с могилой, я переживал трудней всего.
Великая война во Франции
Вскоре после этого настала кораблям пора бороздить Большое море, переворачиваться и тонуть. Иностранцы в шлюпках приплывали почти что со всех уголков света. Со мной в доме жил только мой брат, который был на двенадцать лет старше меня; к тому времени у него уже была минимальная пенсия.
Невозможно даже описать то количество товаров, что везли на корабле, который разбился у Бласкета. Он наскочил на камни всего в нескольких милях от нашей гавани.
«Куэбра»
Имя этого корабля было «Куэбра», и его капитан сказал, что на корабле имелось понемногу всех возможных товаров, какие нужны человеку для жизни, – за исключением спиртного.
То, что сообщил капитан, оказалось правдой. Море было полно всем, что только видели и не видели глаза людей на этом Острове. После кораблекрушения спасли сотни единиц груза, и островитяне заработали на нем уйму денег, хотя, разумеется, не имели на это никаких прав.
Мне оставалось лишь наблюдать за ними, поскольку у меня не было никакого желания плыть туда – ни в лодке, ни на барке, да меня никто и не звал.
Весь берег усеяло кожами с корабля, которые принесли островитянам много денег, да и одежды. Кожу и сегодня можно найти всякий раз, когда налетает большой шторм – он прибивает ее к берегу.
Бриан О’Келли[138]
Великая война изгнала Бриана О’Келли из Франции и привела его в ту пору на Бласкет. И островитяне ему не просто благодарны, а очень благодарны. Вскоре он стал являться ко мне на несколько небольших уроков в день. Пускай я не получил никакой выгоды от крушения «Куабры», однако же Бог послал мне благородного человека, чтобы я совсем не обнищал. Воистину, помощь Божья ближе двери.
Я стал гораздо сильнее за те шесть лет, что он среди нас прожил. В тот год, когда Бриан остановился у нас, он также провел на Бласкете Рождество. После того как Бриан уехал, я посылал ему описание пережитых событий – день за днем, на протяжении пяти лет. И он не успокоился, пока я вкратце не описал ему собственное существование и то, как я провел жизнь. Поскольку я не привык никому отказывать, то принялся за дело и продолжал его последние пятнадцать лет, покуда он не перестал интересоваться написанным мною. Мне это было очень удивительно и вместе с тем непонятно, ведь я напрасно вложил столько труда. Но коль случилось так, что еще один хороший человек попросил меня переслать ему последнее из того, что я написал, я сделаю это с великой радостью. Я по-прежнему продолжал жить все той же жизнью, люди приезжали ко мне один за одним. И с каждым из них у меня бывали встречи, даже с теми, кто не вызвал бы особого интереса, и все они приносили некоторые пожертвования. Я рыбачил на скалах, и каждый год у меня было вдоволь картошки. Гэльская лига[139] существовала уже пять лет к тому времени, как я оказался в нее вовлечен. Несмотря на все тяготы, что я принял на себя, я упорно работал год за годом и ныне работаю еще упорней – ради языка нашей страны и во имя предков. Если я написал и изложил на этом языке столько же, сколько любой другой, это уже немало, но в последнее время я получаю вспомоществование от уважаемой Лиги, да сбережет их Бог.
