Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 67 страниц)

Я вернулся в комнату и запер дверь. Внутри было душно, в окно тянуло спертым воздухом. Несмотря на пот, заливающий лоб, леденящий холод пробежал по моим голым рукам, змеей взметнулся вдоль позвоночника. Я выглянул в окно. Полдень в Сайгоне – уличные торговцы и беспризорники, американские солдаты, машины и рикши, дерущиеся за каждый клочок пространства. Обычное дело. Шумно, суетливо, кишит как муравейник. Такие твари… такие твари, как охотник за головами, твердил я себе, не могут охотиться средь бела дня.

Но я знал, что ошибаюсь. Смертельно ошибаюсь.

– Сегодня утром, в пять часов, Мак, я проснулся. Все в доме проснулись, – произнес Кай дрожащим от страха голосом. – Все двери в доме настежь, все окна вдребезги. Будто ураган пронесся. Но это был не ураган. Я нашел огромные грязные следы в коридоре, понимаешь? Они поднимались по лестнице, шли по коридору, остановились прямо перед моей комнатой. Везде была слизь. Вонючая, омерзительная. Оно охотится за мной, Мак. Может, сегодня ночью или завтра… я не знаю…

Потом он ушел.

Он не остался. Сбежал, и я больше никогда его не видел. Живым. Через несколько дней ко мне пришли "белые мыши". Это сайгонская полиция. Они отвезли меня в дом, где Кай жил со своей матерью, тремя сестрами, двумя братьями и дядей. Там было полно детей. Они все шарахались от меня. Тараторили что-то по-вьетнамски. Я видел наспех приколоченные доски, которыми были закрыты окна. Грязная дорожка вела вверх по лестнице, а дверь Кая была расколота прямо посередине – одна половина держалась на петлях, другая на замке. Внутри комната была разгромлена полностью. Мебель разбита вдребезги, ковры разодраны в клочья, кровать превращена в месиво, стены забрызганы кровью. Обезглавленное тело Кая было затолкано в шкаф, окно на улицу выбито. На стенах были глубокие борозды, обои свисали лохмотьями. Следы когтей. Копы сказали, что, похоже, здесь порезвился тигр, причем здоровенный, с громадными когтями.

Они задавали мне вопросы и хотели знать о врагах Кая.

Я ничего им не сказал.

Той ночью оно пришло за мной.

Я проснулся в четыре утра от кошмара, будто я оказался в самом пекле жестокой перестрелки между нашими и гуками. Пули проходили сквозь меня, но убивали всех вокруг. Это был тот тип сна, от которого у мозгоправов встает. Мои глаза распахнулись, и сознание пробудилось с почти электрической ясностью, и я понял, что я не один.

И я просто лежал и слушал.

Я различал какие-то звуки… что-то в коридоре или за окном, что-то хищное и умелое, невероятно умелое в искусстве тишины, что-то, способное двигаться беззвучно, но желающее, чтобы я его услышал. Я лежал, мое сердце колотилось как ритуальный барабан, губы были намертво сжаты, руки впились в матрас. За окном я слышал, как оно потерлось о внешнюю стену с жутким шуршащим звуком, хотя я был на четвертом этаже. Я увидел какую-то циклопическую, громадную тень, проплывшую по шторе. Потом оно оказалось в коридоре, и я мог слышать его дыхание – влажный, утробный звук, похожий на бульканье и клокотание глубоко в старых трубах. Раздался звук, будто ножи небрежно царапают деревянную отделку, но я знал, что это были не ножи. За моей дверью тварь остановилась, когти щелкали и постукивали по латунной ручке, звук этого дыхания был как воющий ветер, эхом отдающийся в сточной трубе.

Я трясся, обливаясь холодным, затхлым потом, окутавшим меня едкой вонью страха. Я знал, что оно чует меня. Я зажмурил глаза и попытался вдавиться во влажный матрас. Ждал, понимаете, просто ждал, когда эта дверь разлетится как картонка… тогда охотник за головами будет стоять у моей кровати, его дыхание как трупный газ. Потом его когти окажутся у моего горла…

Но этого не случилось.

Не в тот раз, и я был полон решимости не дать ему второго шанса. Что мне нужно было сделать – это думать, шевелить мозгами и придумать, как убежать от него, или убить его, или и то, и другое.

Потому что рано или поздно, я знал, эта тварь бы меня достала.

11

Смерть Кая повлияла на меня так сильно, что я даже не могу это выразить.

К тому времени я повидал столько смертей, столько ужасных смертей, что, казалось бы, должен был уже очерстветь, разучиться чувствовать. Каждую ночь, стоило закрыть глаза, передо мной проходил парад мертвецов – солдаты, друзья, другие журналисты. Но потеря Кая ударила по мне особенно сильно. Он был таким добрым пацаном. Этот парень был готов на все ради меня, он боготворил меня. Думаю, я и правда любил этого психованного маленького уличного крысеныша с его махинациями, делишками и бесконечными схемами, вечно что-то мутящего. Кай вырос в самом пекле войны, но его мозги были старательно прошиты старыми американскими фильмами – этакий вьетнамский Джордж Рафт или Джеймс Кэгни.

Я впал в депрессию.

Возможно, я уже был в ней, но стало еще хуже. Я начал мотаться по Сайгону, нигде не задерживаясь. Выпивка и наркота стали моими постоянными спутниками, и мои редакторы начали угрожать, что отзовут меня, потому что мои статьи не приходили по телетайпу, и какого хрена я вообще там делаю? Они хотели, чтобы я вернулся домой. Но что меня ждало в Штатах, кроме бывшей жены и слишком многих поганых воспоминаний? Хотя, опять же, что было во Вьетнаме, кроме смерти, отчаяния и ужаса? И все же меня тянуло к этому, как железные опилки к магниту.

Я плакал по Каю.

Я ужасно тосковал по нему. Он был единственным лучом света в затхлой пещере моего существования. Меня грызло чудовищное чувство вины – ведь охотник за головами пришел за Каем из-за меня. Это я навел эту тварь на него… но кто навел ее на меня? Этот вопрос не давал мне покоя. Все возвращалось к Бай Локу, к тому смеющемуся старому слепцу и женщине с ее угрозой.

Кем она была, ведьмой? Может, в этом все дело?

Вьеты, особенно деревенские, твердо верили в силу колдовства и заклинаний. Я почти решился разыскать того шамана, который сказал Каю, что "на нем метка", потому что был почти уверен – на мне она тоже есть. Но почему? Потому что я был в той деревне? Там же были и десантники. Это они убивали, не я. Или все было не так просто? Эти люди понимали войну и битвы, это было в их крови и душах, и, помоги им Бог, они это принимали. Так что, может быть, они не винили солдат… только тех, кто упивался этим, как я.

Может, в этом дело?

Или на самом деле не было никакого объяснения, просто поворот колеса судьбы, и та старуха увидела на мне метку и поняла, что это такое?

Мысли крутились по кругу, и мне нужно было что-то предпринять, сделать что-нибудь, куда-то поехать, собрать материал для информагентств. Что угодно, лишь бы выбраться из этого долбаного суеверного ступора. Поэтому я схватился за первое, что подвернулось – обычную операцию с морпехами из 1/3. Очередной холм вдоль демилитаризованной зоны, Высота Триста с чем-то, названная (как и все холмы) по высоте в метрах. Рота "Хотел" уже была там, понесла немного потерь и взяла несколько вьетконговцев в плен. Я прилетел на вертушке с ротой "Индия", и сразу какой-то сержант-долбоеб начал раздавать саперные лопатки и твердить, чтобы мы рыли окопы, да поглубже, скоро станет жарко. Мы копали час или два, пока морпехи штурмовали позиции вьетконговцев, убивая и погибая. Когда все закончилось, насчитали сорок убитых вьетконговцев, шестнадцать раненых. Морпехи потеряли семерых; еще двадцать были ранены, но, вероятно, выживут. По местным меркам операция была успешной. К тому времени я прошел через столько подобных, что даже задремал на склоне холма.

Но я решил, что из этого выйдет хороший материал.

Когда я вернулся в Сайгон, меня ждал Куинн. Он приехал из лагеря спецназа, чтобы вытащить своих людей из тюрьмы. Похоже, планировался какой-то рейд в Северный Вьетнам, который должна была провести объединенная группа армейских рейнджеров США, "зеленых беретов" и наемников-нунгов. Командование не доверяло нунгам, поэтому не хотело их вооружать. И пара рейнджеров отправилась в Сайгон покупать оружие на черном рынке. Их поймали с чем-то вроде четырех ящиков русских АК и примерно десятью тысячами патронов. Куинн их вытащил – и оружие тоже достал – подмазав нужных людей.

Он сказал, что так все и работает. Армия не хотела платить за вооружение наемников-нунгов, но с радостью платила взятки.

– Просто одна здоровая ебаная система, Мак, – сказал он мне. – Слушай, мне нужно ехать в провинцию через час или около того, но… я тут думал… ты все еще занимаешься этой историей с охотником за головами?

Я с трудом сглотнул.

– Да. Моему редактору нравится фольклорный аспект. Конечно.

– Тогда я хочу, чтобы ты встретился кое с кем… парень из национальной полиции. Он жесткий тип, но нормальный. Я говорил с ним об этом раньше. У него есть история для тебя. Я сказал ему, что ты зайдешь.

Я едва мог дождаться.

12

Его звали Нгуен Као Чанг, и он встретил меня на террасе отеля "Континенталь". Место было забито шумными, мерзкими американскими инженерами и бизнесменами, наживавшимися на войне. Они пили, жрали и хвастались, а их тощие смазливые вьетнамские подружки большую часть времени пялились на свои ладони.

Чанг был щуплым коротышкой чуть выше полутора метров, но жилистым и свирепым. У него было по-настоящему жестокое лицо с опущенными уголками рта и глазами, похожими на поблескивающие стальные шарики в узких прорезях. А когда у азиата жестокое лицо – оно действительно жестокое.

Он поднялся и пожал мне руку, коротко кивнул, мгновенно узнав меня, хотя мы никогда не встречались. Это заставило меня задуматься, нет ли у него на меня досье. Наверняка было. Национальная полиция следила за всеми, даже за своими. Рукопожатие у него было железным, и я подумал, что он мог бы сломать мне руку, если бы захотел, да и вообще любую кость в теле, если бы задался такой целью. Я был выше его почти на тридцать сантиметров, но, клянусь, он возвышался надо мной.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Маккинни, – сказал он, делая ударение на "Мак".

– Зовите меня Мак, все так делают, – ответил я, заказывая пиво.

– Да. Так, – он провел тонким пальцем по линии подбородка, давая понять, что раз все так делают, он делать не станет. – Сержант Куинн сказал мне, что вас интересует одна конкретная история. Это правда?

– Да. Охотник за головами.

Он кивнул.

– Нгыой шан дау. Жуткая легенда. Или, возможно, вовсе не легенда? – произнес он на безупречном английском. Он сидел и смотрел на меня этими мрачными, неумолимыми глазами. Глазами, затененными то ли слишком большим жизненным опытом, то ли, наоборот, недостаточным. Куинн рассказал мне, что он майор из разведотдела, специализируется на допросах подозреваемых оперативников Вьетконга. Куинн также сказал, что допросы Чанга обычно заканчивались смертью допрашиваемого. – Прежде чем я расскажу свою историю, вы расскажете мне, почему вас интересует эта тема.

Я зарабатывал на жизнь писательством. Я был неплохим вралем. Я мог тягаться с лучшими из лжецов и нагородить такой горы дерьма, что она с головой накроет тебя своим дымящимся теплом, но ты все равно поверишь. Но Чанг? У меня было чувство, что он читает мои мысли, поэтому я рассказал правду. Я начал с Бай Лока и закончил убийством Кая и тем, что принюхивалось у моей комнаты несколько дней назад.

Когда я закончил, он просто кивнул.

Прикурив сигарету и вставив ее в серебряный мундштук, он начал:

– Я родом из маленькой крестьянской деревни к востоку от Плейку в Центральном нагорье, она называется Ме Тхо, мистер Маккинни. Деревню уничтожил рейд северовьетнамской армии несколько лет назад. Но это неважно. У меня был младший брат по имени Лин, – тут он сделал паузу, и я услышал, как он скрипит зубами, словно пытаясь сдержать поток эмоций. – Лин получил повреждение мозга еще в утробе. В результате он был калекой. Он мог ходить, но еле-еле. Он никогда не был таким сообразительным, как другие дети, но был чудесным мальчиком. Его способность заботиться, сопереживать и понимать намного превосходила все, что они могли себе представить. Природа отняла у него одни качества и усилила другие. Чуткий, с хорошим чувством юмора, но простодушный. Он находил величайшую радость в том, мимо чего другие мальчишки прошли бы не заметив – в лунном свете, в звездах на небе, в прикосновении ветра к лицу. Я любил его, да, и, возможно, даже боготворил, потому что он, казалось, был связан с чем-то, что было мне неведомо. Простодушный, я сказал? Возможно. Но, может быть, он постиг больше того, на что мы с вами могли бы надеяться в познании и понимании.

– Как-то раз мать отправила нас с поручением. Нужно было сходить в соседнюю деревню за свиньей, которую купил отец. Обычно такая дорога занимает от силы пару часов, но из-за хромоты брата мы шли намного дольше. Впрочем, Лин никогда не позволял своим ограничениям встать у него на пути. Он изо всех сил боролся за то, что для вас и меня, мистер Маккинни, совершенно обыденно. Он был очень храбрым и сильным. Я твердо верю – для него не существовало ничего невозможного, – Чанг снова замолчал, его губы скривились в жесткой усмешке. – В общем. Мы забрали свинью из деревни, и когда возвращались по тропинке через лес, солнце начало садиться. Полная луна уже выползала на небо…

Тени сгущались вокруг них, рассказывал он, и вьетнамские мальчишки тут ничем не отличались от американских, английских или африканских. Он начал травить Лину байку про двух пацанов, которые сгинули в джунглях – их утащила ведьма и зажарила на костре. О том, как их призраки до сих пор шастают по лесу и по ночам выходят на охоту, воняя паленым мясом, пытаясь поймать зазевавшихся мальчишек для старой ведьмы и ее котла. Лину было не по себе от этой истории, но он смеялся, пытаясь свести все к шутке. Однако когда тьма навалилась на них, джунгли наполнились звуками ночных хищников, а здоровенная луна выкатилась над ними, ему стало по-настоящему жутко. Чангу, если честно, тоже, но он уже не мог остановиться. Когда-то другие, старшие пацаны изводили его такими же историями про тигров-людоедов, одичавших людей и голодных призраков. Теперь пришел его черед передавать эту жуть дальше.

Наконец Лин взмолился о том, чтобы брат прекратил. Хватит, говорил он, но Чанг уже не мог заткнуться. Он расписывал брату, как у этих призраков нет глаз, их рожи обожжены до самых костей, а тела – как черные узловатые деревья. Чанг признался мне, что просто гнал, что в голову взбредет. Он слышал похожую историю от других пацанов, но большую часть насочинял сам.

Лину надо было передохнуть – больная нога совсем разнылась. Он начал смеяться, хотя было видно, что ему страшно, и заорал этим старым призракам, мол, давайте, тащите меня, если хотите, все равно нога болит. Чанг рассказывал, как этот крик разнесся по джунглям эхом. Как прокатился сквозь темные, жуткие заросли, словно раскалываясь на тысячу осколков в потаенных местах… а потом вернулся к ним: злобной, нечеловеческой насмешкой. Ни капли не похожей на голос Лина… это был голос чего-то другого, чего-то кошмарного, притаившегося в этих зеленых, непроглядных глубинах.

– Хватит, хватит, умоляю, перестань, – снова взмолился Лин.

Но Чанг вдруг так перепугался, что не мог выдавить ни слова. Может, Лин и думал, что это его старший брат дурачится, искажает голос, но это было не так. Джунгли будто разом наполнились злобной, затаившейся жизнью. Они втянули воздух в свои легкие и дышали, зная, чувствуя присутствие двух мальчишек. Ветки трещали, отовсюду доносилось странное шипение. Пузатая свинья, которую они вели на веревке, обвязанной вокруг шеи, занервничала. Она забила копытом, захрюкала, принюхалась и начала тихонько повизгивать.

– Потому что она знала, – сказал Чанг. – Она знала, что мы там были не одни. Животные чуют такие вещи.

Чанг больше не мог этого выносить.

Он потащил Лина прочь, ухватив за руку, а в другой сжимая веревку от свиньи. Он говорил, что обернулся всего раз, и ему почудилось, будто сами джунгли поднимаются на ноги, заметают их следы, подкрадываются все ближе. Лин орал, что призраки, эти жуткие призраки идут за ними, а Чанг пытался втолковать ему, что это просто байка, дурацкая детская страшилка, которую пацаны друг другу травят из поколения в поколение, но Лин и слышать ничего не хотел. Луна нависала над ними гниющим, светящимся шаром, а джунгли были живыми и текли тенями. Со всех сторон неслись звуки – громкие, суетливые звуки отшвыриваемых гнилых деревьев и трещащего подлеска, и…

Лин заорал.

Чанг тоже.

Они думали, призраки впереди, но тут веревка от свиньи натянулась струной, резко дернулась и чуть не вырвала Чангу плечо. Свинья завизжала, и тьма будто поползла по ней. Потом веревка обвисла, и мальчишки рухнули в траву. В лунном свете, рассказывал Чанг, веревка была черной от крови, и не успели они это осознать или хотя бы подумать о том, что все это значит, как раздался дикий, оглушительный рев, и что-то вылетело из теней и ударило Чанга, сбив его с ног. Он весь был в кровище. В него попала отрубленная, все еще кровоточащая башка свиньи.

Он заорал, и что-то огромное… что-то похожее на человека, но размером с великана, окутанное черными кожистыми лохмотьями, развевающимися на ветру… схватило Лина и одним мощным движением вздернуло в воздух. Чанг увидел, что это было. В мертвенном лунном свете он разглядел жуткую морду, которая и мордой-то не была – безглазая маска из белой студенистой плоти, заросшая зеленой и черной плесенью. Казалось, будто она движется прямо по кости под ней, но это все потому, что она кишела червями.

Тут он замолчал, тяжело дыша, дрожа, глаза намокли от слез. Достал платок и вытер пот с лица.

– Да. Что было дальше, спросите вы? – он с трудом сглотнул, кадык дернулся. – Помню только обрывками… как эта тварь схватила моего брата за голову, срезала ее когтями, острыми как лезвия кос. Хлынула кровь и… все, довольно. Больше не могу об этом говорить. – Он тяжело вздохнул, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. – Меня нашли на следующий день – я блуждал по джунглям. Ничего об этом не помню. Был сильный жар. Впал в кому и очнулся уже во французском миссионерском госпитале. Рассказал свою историю священнику, потом отцу и старейшинам деревни. Помню их лица, помню, что они говорили: Ак куи ди сан дау – дьявол-охотник за головами. Кон куи тхау дау нгыой – дьявол-собиратель голов. В детстве я слышал об этом – просто страшилка, ничего больше. Но старейшины? Мой отец? Французский священник? Они отнеслись к этому с пугающей серьезностью.

Чанг замолчал, собираясь с мыслями.

Куинн, похоже, был очень близок с этим парнем, раз тот рассказал такое совершенно чужому человеку. И думаю, если бы эта тварь не охотилась за мной, о чем я рассказал Чангу, он бы никогда не стал ворошить всю эту жуть. Ему было тяжело. Это читалось во всем. Я хлебнул свое во Вьетнаме, но я был сопляком и маменькиным сынком по сравнению с этим мужиком, который прожил в этой стране каждый чертов день своей жизни. И именно поэтому я верил ему безоговорочно. Он выворачивал душу наизнанку, чтобы рассказать мне это, и для такого человека, как Чанг, это было чертовски непросто – раскрыться перед другим, особенно перед чужаком-круглоглазым, позволить увидеть свое горе, свои муки, своих демонов.

Он прикурил сигарету и выдохнул дым в мою сторону.

– Мой брат Лин был, наверное, лучшим человеком из всех, кого я знал. Я скорблю по нему каждый день. По тому, кем он был, и кем мог бы стать. И, наверное, по самому себе. Видите ли, с того дня, мистер Маккинни… Мак, верно? Мак, моя жизнь пошла под откос. Все эти годы я жил только местью, хотя знал – это бесполезно. Мне никогда не найти логово охотника за головами, потому что не мне это суждено. Вы понимаете?

Я покачал головой. Признался, что ничего не знаю и понимаю еще меньше.

– Да, может быть, – сказал он, и горькая усмешка тронула его губы. – Только отмеченные могут найти его, как и он может найти их. Я верю, что человеку суждено стать его жертвой, и если уж суждено – охотник за головами найдет тебя хоть на краю земли. Не спрячешься. Не сбежишь, потому что тропа всегда упрется в тупик. Но как он может найти тебя, так и ты можешь найти его. А я? Нет, у него нет до меня дела, поэтому он навсегда останется неуловимой тенью, за которой я гоняюсь впустую.

Я допил остатки пива.

– Ради всего святого, Чанг, почему я? Что, черт возьми, я сделал? Кому перешел дорогу?

Но он только покачал головой.

– Не знаю. И ты никогда не узнаешь.

После этого Чанг заговорил о другом. О своей службе в полиции, о том, что он был создан для этой работы и больше ни для чего. Что политические системы для него ничего не значат. Сегодня он работает на демократическую республику, а может, завтра – на коммунистов. Без разницы. Он был настоящим безжалостным сукиным сыном, и я бы не хотел оказаться у него на мушке. Но я знал, черт побери, знал, что где-то глубоко внутри него прячется маленький мальчик, который никогда не переставал страдать и тосковать по младшему брату. Будь он американцем, я бы, может, похлопал его по плечу, но он был азиатом. Он воспринял бы это как оскорбление, как намек на то, что я считаю его слабым.

– Чанг, – сказал я с отчаянием. – Как мне убить эту тварь?

Он посмотрел на меня, и его глаза прожгли меня насквозь, как кислота.

– Я слышал только об одном способе, – сказал он. – Нужно отрубить ему голову.

13

Следующие несколько недель я не задерживался на одном месте.

Я обнаружил, что если провести где-то больше пары ночей, начинаешь слышать, как оно подбирается ближе в мертвой ночной тишине. И я знал, чем именно оно занимается – выслеживает меня, ищет, принюхивается каждую ночь, пытаясь напасть на след. Когда солнце садилось, эта тварь поднималась, как черный ядовитый пар, из канализации, канав и темных углов, крадучись выискивала меня.

Поэтому я и перемещался с места на место. Из страны не уехал. Может, и стоило, но не смог – не отпускало чувство, что нужно что-то сделать, что я привязан к этому месту и, Господи помоги, просто не мог уехать. Потом один из моих информаторов поделился сведениями. Оказалось, что MACV – Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму – всерьез обеспокоено тем, что находят обезглавленные трупы солдат. Информатор сказал, что точных цифр у него нет, но за последний год – больше дюжины бойцов. В MACV решили, что это какая-то отмороженная, садистская группировка вьетконговцев или северян, а может, даже наемники или бандиты. В любом случае, им это пришлось не по душе, и они собирались что-то предпринять.

Когда я узнал, что к делу подключилась Первая воздушно-кавалерийская дивизия, я понял, что должен в этом участвовать.

14

Когда видишь черно-желтую нашивку воздушной кавалерии, знаешь – грядет серьезное дело. Знаешь, что готовится крупная операция. Эти ребята были хороши, возможно, лучшее пехотное подразделение во Вьетнаме. Когда они появлялись на сцене, счет трупов взлетал до небес, а северовьетнамской армии приходилось несладко. Эти парни не раз выручали морпехов, и когда ты был с ними, ты понимал, что видишь элитный отряд настоящих пожирателей свинца. В отличие от морпехов, бессмысленно терявших людей, у Кавалерии было толковое, нестандартно мыслящее командование, и они обычно выполняли задачу без лишних потерь. Пока морпехи бросались на врага, пытаясь утопить его в собственных телах, Кавалерия хватала его прямо за горло.

Человек, которого я искал, был полковником воздушной кавалерии по имени Фрэнк Талливер. Старой закалки служака, но с тем безумным, нестандартным мышлением, на котором держалась вся воздушная кавалерия. Высокий, худой, с жесткими седыми волосами, любитель крепкого словца, с лицом, будто высеченным из кремня. Взглянешь на него – и сразу ясно: перед тобой солдат.

Он и не мог быть никем другим.

Я нашел его на заброшенном футбольном поле в Сайгоне. Кавалерия провела крупную операцию на севере, и Талливер, верный себе, притащил сотни трупов северян для фотографирования и изучения. Помните капитана Моралеса из 101-й воздушно-десантной, с которым я познакомил вас в тот серый, сырой (и зловещий) день в Бай Локе? Так вот, Моралес любил возиться с трупами, но по сравнению с Талливером он был дилетантом. Талливер набивал счет убитых еще со Второй мировой. Только рак и сердечные приступы забирали больше жизней, чем Фрэнк Талливер.

Он знал толк в мертвецах. Они были ему по нраву.

Поэтому его парни прозвали его "Жнец", но никогда не говорили это в лицо, похожее на надгробную плиту. К нему обращались "сэр", иначе медикам пришлось бы вытаскивать его ботинки из твоей задницы.

Возле стадиона толпились кавалеристы, и вид у большинства был не слишком довольный. Я их не винил – трупный запах чувствовался за квартал, а здесь, у поля, черт возьми, воняло как в холодильнике с протухшим мясом. Кавалеристы организовали что-то вроде оборонительного периметра вокруг стадиона, и сразу двое остановили меня:

– Ты кто такой, мать твою, и какого хрена тебе надо?

– Мне нужно к старику, – сказал я, а они только переглянулись и покачали головами, словно сама эта мысль была редкостной глупостью. Начали до меня докапываться – два здоровенных десантника в хрустящей зеленой форме, с М-16 наперевес и примкнутыми штыками. Они как раз спорили о том, насколько глубоко им позволено по уставу загнать штык мне в задницу, когда я показал им ламинированное удостоверение MACV, подтверждающее, что я из вьетнамского пресс-корпуса.

Это в корне изменило их отношение – Талливер был помешан на прессе. Он и в сортир не мог сходить без двух фотографов и офицера по связям с общественностью, сидящих рядом. Считал, что груда трупов – лучший повод для фотосессии.

Чернокожий сержант-ветеран отогнал пехотинцев. Его звали Дэнни Браун, из Чикаго. Я его хорошо знал.

– Какого хера тебе тут надо, Мак? – спросил он. – Это не твоя тема, мать твою. Ты не из тех, кто снимает мертвых узкоглазых. Оставь это падальщикам, эти тупые уроды ни на что другое не годятся.

Я прикурил сигарету.

– Я не на трупы смотреть пришел, мне нужен Жнец.

Он покачал головой и отвел меня в сторону.

– Нет, чувак, тебе не надо туда. Этот сукин сын совсем поехал на этот раз. Блядь, ты же знаешь, как он повернут на трупах, на этой гребаной войне на истощение и всей этой херне? Так вот, все стало еще хуже. Мы были в Кам Ло, надрали жопу лучшим бойцам Хо – накрыли батальон северян в долине и вбили последний гвоздь в крышку гроба этих сук. И Жнец так возбудился от всех этих трупов. И этот чокнутый… ебанутый мудак, блядь, приказал нам упаковать их и вывезти на вертушках. Примерно шестьсот дохлых вьетов. Маленькие вертушки не могли столько поднять, мотались туда-сюда, так Жнец вызвал морпехов, чтоб прислали громадный "Чинук". Когда эта летающая хреновина шлепнулась с неба, я думал, эти морпехи обосрутся, увидев, что мы тащим по рампе.

Это было безумие. Просто еще одна ремарка в безумной войне, которую вели безумные люди с безумными идеями о том, как ее вести. Гнилостный смрад висел в воздухе как туман. Я чувствовал, как он оседает на мне влажной, разлагающейся пленкой.

– Все катится к ебаным чертям, эта вьетнамская хрень, – сказал Дэнни. – Я уже на коротком, братан. Месяц – и я сваливаю. Назад в Чикаго. На хрен все это. Я подписывался в воздушную кавалерию, а не в гребаную похоронку. Херня. Херня. Ебучая херня. Вот что я скажу.

Он стал рассказывать, насколько все это за гранью. Как два дня назад, когда привезли трупы, Талливер заставил кавалеристов развернуть их и разложить аккуратными рядами по размеру. Все это время он прыгал вокруг, насвистывая мелодии из мюзиклов вроде "Хелло, Долли" и "Оклахома!" и похлопывая себя стеком по ноге. Потом передумал. Офицеров – отдельно. Сержантов сюда, рядовых туда. Неполные трупы сложить во-он там, это их место, но если видите часть офицера, его задницу переложить, сержантов тоже. Чего встал, солдат, твою мать, давай рассортируем эту холодную нарезку!

– Некоторые мои парни теряли сознание и блевали от этой вони, так Жнец начал раздавать противогазы – знаешь, Мак? Как те маски из окопов Первой мировой? – Дэнни покачал головой, и я почти слышал, как что-то гремит у него внутри. – Вчера ночью пошел сменить пару своих бойцов на посту. Стою там, темень, только внутри стадиона, где трупы, светло – Жнец устроил там, блядь, рождественскую иллюминацию. И тут слышу эти звуки, понимаешь? Поп, поп, поп. Думаю: какого хрена? А один салага из Алабамы, деревенщина, ржет и говорит: это трупы, сержант, когда они газами наполняются и раздуваются, пуговицы с формы отлетают. Смотри, говорит, ржет как гребаный Боб Хоуп на своих выступлениях, смотри не поймай пуговицу в глаз, эти вьетконговские пуговицы твердые как камень. Этому сраному пацану только девятнадцать, Мак, а он ржет как припадочный. Ну скажи, разве это нормально? У нас тут хорошие солдаты, а гребаный Жнец, чокнутый ублюдок, превращает их в ебучих упырей! Срань господня!

– Полный пиздец, – сказал я, и это была чистая правда. Вьетнам был войной, которая, похоже, поощряла индивидуальность – то, чего обычно не встретишь в армии. Но во Вьетнаме это процветало, доходя до крайностей.

Дэнни отхлебнул виски из фляжки на поясе.

– Не могу дождаться, когда этот белый шкет вернется в свою ебаную Алабаму и начнет рассказывать папочке с мамочкой, что он делал на войне. Будет ржать над трупами, – Дэнни был на взводе. Он глотал стимуляторы из правого кармана, чтобы держать себя в тонусе, а из левого – таблетки, чтобы не слететь с катушек. – Это не война, а хуйня какая-то. Надо, наверное, к морпехам перевестись, что ли. А этот ебаный Жнец – сидит на трибуне один, пялится на тела, которые уже в жижу превращаются. Ему даже жрачку туда таскают. Блядь, я сам к еде притронуться не могу с тех пор, как начался этот цирк. "Белые мыши" заебали своим нытьем про вонь. Лейтенант аж к Жнецу приперся, мол, надо что-то делать, запах всех заебал. Немецкие бизнесмены ссутся напалмом. А Жнец, говорит лейтенант, заржал и говорит, что был при освобождении Маутхаузена – мол, немцам этот запах как родной, пусть чувствуют себя как дома.

Дэнни провел меня мимо бродивших без дела солдат через ворота на стадион. Я сразу услышал странный гул, словно работали на холостом ходу тысяч пятьдесят шершней. Дэнни сказал привыкать – это мухи. Миллион мух жужжал любимую мелодию Жнеца.

Дэнни оставил меня у ворот. Я вошел, и вонь – более острая и едкая – ударила горячей, зеленой волной гнили. Тела разлагались: черные, зеленые, синие, превращались в какую-то трупную жижу. На людей они уже не походили. Некоторые даже шевелились – до того были набиты червями. Другие сидели, выпрямившись, раздутые от газов. Мухи жужжали так оглушительно, что я думал, рехнусь. Я нашел Талливера – он сидел на трибуне один, потягивал холодный чай и поглаживал подбородок.