Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 67 страниц)
* * *
Задолго до того, как Вдова начала чистку мужчин, она жестоко расправилась со всеми женщинами. Она появилась из ночи – бесформенная, бессонная, безымянная, незаметный живой ужас, который ненавидел женщин, всех женщин. Она нападала на них безжалостно, ломая кости, раздавливая их, как ореховую скорлупу, полностью обездвиживая. Она лишала их глаз, чтобы они не смели смотреть на нее, вылизывала их из глазниц, вырывала языки с кровавыми корнями, чтобы они не могли кричать. Потом и только потом она убивала их… медленно, садистски, отрывая груди и разрывая то, что было между ног. То самое, что оскорбляло ее больше всего, что делало их женщинами: органы размножения и кормления. Она терпеть не могла других женщин.
Они бросали ей вызов.
Они могли размножаться.
И только она имела право на отпрысков.
Среди мужчин (задолго до того, как ее стали называть Вдовой) велись споры о том, что она собой представляет, как она может наносить такие бесшумные и хирургические удары, и кто она – мужчина или женщина.
Но Мейер знал.
Он знал, потому что слушал.
По ночам он слышал ее через вентиляцию… пение. Пение с ужасным, диссонирующим жужжанием, как у саранчи. И он не сомневался, что голос у нее женский.
* * *
Слушай.
Просто послушай.
Лестница. Лестница скрипела. Квартира Мейера находилась как раз напротив лестницы, ведущей на второй этаж. Он хорошо знал, как она звучит, как скрипят ее древние ступени. Сейчас он слышал их так, словно на них давил какой-то огромный груз. Она приближалась. Боже правый, Вдова приближалась.
Он услышал, как огромное, покрытое щетиной тело движется по коридору, шурша по стенам. Оно остановилось за его дверью, и он даже не осмелился вздохнуть. Он задрожал, мышцы напряглись, рассудок грозил вырваться из зыбких пут.
Контролируй свой страх.
Ты должен контролировать его.
Она может его почувствовать.
Он привлечет ее.
Теперь она стучала в дверь, но без особой силы. Это было безумием, но она стучала так, словно хотела проверить, получит ли она ответ. Идея была нелепой. Конечно, она могла бы пробить ее насквозь, если бы действительно захотела. Теперь раздалось легкое постукивание множества пальцев, а затем звук, похожий на облизывание… как будто она пробовала дверь на вкус. Это продолжалось некоторое время, пока он трясся от страха, потом прекратилось.
Но она все еще была там.
Он слышал ее дыхание, которое постепенно переходило в жидкое бульканье, словно рот был наполнен слюной и переполнен ею. Он почувствовал пронизывающий тошнотворно-сладкий запах, похожий на запах перезрелых фруктов, гниющих до состояния кашицы.
Она хочет войти, – подумал он, – но не пробивает себе дорогу… Как будто хочет, чтобы ее пригласили. Что это значит? Что это значит?
Внезапно раздался истошный вопль, пронзивший его уши, и ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не закричать. Это был определенно женский голос, отдававшийся эхом и заставлявший его покрываться мурашками. Он затихал, переходя в низкое, меланхоличное всхлипывание, похожее на горестный плач женщины над могилами своих детей.
Через некоторое время он услышал, как она зашевелилась, скрываясь в тени, и вздохнул. Долгое-долгое время он не смел пошевелиться. Он ждал. Он прислушивался. Тишина была почти непреодолимой. Опасность заключалась в том, что теперь она точно знала, где он находится. Как скоро она устанет от игр и ворвется в квартиру? Потому что она это сделает, и он это знал.
Что, если он был последним?
Эта мысль была разрушительной. Всегда были другие, и они служили ему защитой от нее. Много дичи. Но теперь, да, если он был последним, это был лишь вопрос времени, когда она придет за ним.
– Тебе нужно выбраться, – прошептал он. – Теперь у тебя нет выбора.
Он жалел, что не сделал этого месяц назад, но не сделал, потому что был уверен, что Марлин вернется. Он ждал ее. Иногда он был уверен, что слышал ее шаги на лестнице, и не раз просыпался, думая, что она позвала его по имени.
В другие ночи он слышал малышей. Их непрекращающийся, голодный, жалобный писк. Казалось, это продолжалось часами, постепенно переходя в некое гортанное воркование, как у голубей, но неприятно влажное, словно изо рта, набитого мокрыми листьями.
Это все в твоем воображении. Ты воображаешь это. Никаких младенцев нет. Это просто твое чувство вины, вот и все. Твоя вина перед Марлин и ребенком.
Он говорил себе это снова и снова. Но каждый раз, когда ему казалось, что он изгнал его, оно снова приходило ночью: плач, ужасный плач.
* * *
Это была долгая ночь, но наконец он увидел несколько пальцев света, пробивающихся сквозь щели в досках над окном. Он схватил свою холщовую сумку и запихнул в нее все, что могло понадобиться: фонарик, батарейки, свечи, воду в бутылках, банки с едой и крекеры – все самое необходимое для выживания.
Время пришло.
Он взял свой дробовик, в котором оставалось всего несколько патронов. Осторожно разобрал баррикаду, расшатывая молотком отколовшиеся доски и отбрасывая их в сторону, все время думая о Марлин, о том, как много она для него значила, как она была ему нужна, а без нее он был домом без фундамента, который трещал на ветру, грозясь упасть. Эти мысли были мучительны, но это было лучше, чем признаться в нарастающей паранойе, которая заставляла его внутренности сжиматься, как кулак. Страх подсказывал ему, что Вдова может ждать его снаружи.
Дойдя до последних досок, он приостановился.
Это было необходимо.
– Либо ты сделаешь это, – сказал он себе, – либо спрячешься в свой угол и будешь ждать вечера, когда она снова проголодается.
Он убрал доски, и они с грохотом упали на пол. Шум был удивительно громким. Если бы она была где-то поблизости, то услышала бы его. Он отодвинул засов и отпер замок. Вот и все. Здесь он либо становился мужчиной и встречал опасность как мужчина, либо уползал прочь и дрожал, как побитая собака.
Взявшись дрожащей рукой за ручку, он повернул ее и распахнул дверь. В коридоре было тускло. Сладковатый запах, который издавала Вдова, еще оставался там, тошнотворный, горячий, бродильный, воняющий обглоданной добычей. Он увидел пыль и пустоту. Больше ничего. Он шагнул туда, тяжело дыша. В горле заскребло, как вилкой.
Внутри он дрожал. Его кишки превратились в желе. Казалось, что его кровь остыла и заменена чем-то, что движется по венам, как осадок.
Казалось, здание вокруг него ожило, насторожившись. Он почти слышал, как оно дышит вокруг него, как изнутри стен доносится негромкий шум. Мысленно он ощущал приглушенное гудение нервных окончаний, далекое и вялое биение сердца. Его взгляд устремился к потолку. Над третьим этажом находился чердак. Вот где может находиться ее логово.
Он выкинул эту мысль из головы. Он не мог позволить себе тратить душевную энергию на мрачные фантазии. Окна в обоих концах коридора были настолько заляпаны грязью, что в них почти не проникал свет. А тот, что был, был грязно-желтым. Он включил фонарик, чтобы прогнать тени. Луч раздвинул темноту. Он увидел несколько сморщенных крысиных тушек, которые выглядели так, будто лежали здесь уже давно.
Когда он осторожно двинулся к лестнице, сердце заколотилось в горле. Он стоял на лестничной площадке. В луче фонаря кружились клубы потревоженной пыли. Лестничная клетка была настолько темной, настолько загроможденной эльдрическими тенями, что напоминала пещеру. Тьма была угрожающей. Казалось, она пытается его отпугнуть. В его воображении она была навеяна злобными духами и древними богами. Он не решался войти в нее. Он пошарил светом в проходе. Смотреть было не на что. Ничего опасного. Угроза, которую он почувствовал, была в его сознании, играя за гранью реальности. Его звериный инстинкт пробудился. Он поднялся, как гончая.
Дыша сквозь стиснутые зубы, Мейер начал спускаться. Ему нужно было не упустить приз: первый этаж и дверь, ведущую на солнечный свет.
Он услышал, как на чердаке что-то зашевелилось. Оно то появлялось, то исчезало. Сердце заколотилось от страха, потому что он подумал, не там ли находится Вдова… на чердаке. Не там ли она пряталась все это время? Там, в пыльной, паутинной черноте? Сама мысль заставила его бежать вниз по лестнице, он понимал, что поступает глупо, безрассудно, но ничего не мог с собой поделать. Страх, который он испытывал, превосходил все, что он когда-либо знал. Он владел им. Нажимал на кнопки, дергал за струны.
Сверху послышался стук, удары.
Там что-то двигалось.
Она идет.
Она услышала тебя и теперь идет.
Теперь пути назад не было. Либо он вырвется на свет, либо она найдет его и заставит кричать, разрывая на части.
* * *
Он спотыкался в коридоре второго этажа, понимая, что теперь нет смысла скрываться. Она придет за ним. Это здание было ее охотничьими угодьями, ее загоном, и она не собиралась позволять никому из своей живности ускользнуть. Он услышал скрип лестницы. Она двигалась быстро.
Он подошел к проходу на второй этаж, и то, что он увидел в луче фонарика, остановило его так же уверенно, как рука, толкнувшая его назад.
Он увидел человека.
Что-то похожее на человека.
Оно плыло в темноте перед ним, туманная фигура, похожая на призрака. И тогда он понял. Тогда он понял. Откровение заставило его вскрикнуть, оно обнажило нервные окончания, как оголенные провода. Человек был окутан паутиной, завернут, как мумия. Он свисал с потолка лестничной клетки на одной эластичной нити, как труп на виселице. Нити этого вещества опутывали коридор, как стекловолокна. Стены были покрыты его сетями.
Паутина, – подумал он, наполненный ползучим, неотвратимым ужасом. – Это паутина.
Его свет выхватил еще не менее пяти таких мумий. Это были сморщенные существа. Высушенные, – о, Господи! – высушенные до последней капли. Он видел их лица, выступающие из тонкой паутины, – серые и морщинистые, кожи на них едва хватало, чтобы прикрыть ухмыляющиеся черепа под ними.
Мейер спускался по ступенькам осторожно, но быстро. Он делал это потому, что у него не было другого выбора. Это было логово Вдовы, ее гнездо, и он был заперт в нем, как муха. Либо он совершит побег сейчас, либо… в общем, его разум отказывался рассматривать такую возможность. Мир был полон ужасов, но реальность происходящего была хуже всего, что он видел или мог себе представить: это было безумие. Другого слова для этого не находилось.
Спускаясь на площадку, он отчаянно старался не задеть пряди. Он знал, как это важно. Спустившись, он в ужасе отпрянул, потому что коридор первого этажа был похож на тоннель. Здесь был узкий канал, по которому можно было пройти, и все.
Вдова была уже на втором этаже.
Он слышал деловитое постукивание ее многочисленных лап, пока двигался по каналу, потея и задыхаясь. Сердце колотилось так сильно, что он думал, что в любой момент у него случится обширная коронарная недостаточность. В голове он слышал свой голос, который кричал. Он не прекращался. Он звучал с такой громкостью, что казалось, череп расколется на части.
Ты должен двигаться! Иди к двери!
Да, он знал это, но его мозг… с его мозгом было что-то не так. Хотя он призывал свое тело двигаться, свои конечности идти, ничего не происходило. Слезы катились из глаз, зубы стучали.
И тут он понял, в чем дело: это была Вдова.
Она владела им так же уверенно, как одной из туш, обмотанных шелком. Хотя ему нужно было двигаться, он безнадежно сопротивлялся, как жирная, сочная муха в паутине.
Мысленно он видел, как она приближается к нему: медленно, смертельно, ползучий черный ужас, который свяжет его в шелковые узы. Она прижмется к нему своим вздыбленным телом, тонкие волоски на нем словно шипы, плоть горячая, лихорадочная и отвратительная. А потом она оскалится, обнажив желтые клыки. Ты не можешь двигаться, потому что я этого не желаю, – произнесет ее шипящий голос. – Ты не должен уходить. Ты должен ждать меня, потому что я так долго хотела тебя, и у тебя есть обязанности. Ты должен их выполнить.
Нет!
Он вырвался из мгновенного паралича, его конечности были плотными и тяжелыми, но двигались, продвигая его по переплетенному проходу. Там были еще тела в коконах, много тел. На его лице выступил холодный пот, когда он увидел, что они шевелятся, что они еще не совсем мертвы. Они медленно, вяло извивались в своих липких сетчатых оболочках.
Он увидел знакомые лица – Джимми Канга, Джорджа Холка, доктора Гупты со второго этажа – трупные, морщинистые, истощенные маски, которые улыбались ему, пьяно закатывая глаза. Они не казались страдающими или обезумевшими от ужаса… напротив, они выглядели так, словно находились в муках страсти, тайного восторга, охваченные сладостным вожделением, как мужчины на грани оргазма. Их уста говорили, задыхаясь, о том, что он должен дождаться ее, о восхитительном поцелуе ее прекрасного рта.
Мейер попятился назад, запутавшись в нитях паутины, которая, казалось, ползла по нему, перебираясь на лицо и щекоча шею. Паутина была живой. Она двигалась. Она пыталась сделать его частью себя. Он боролся за свободу, пряди трещали. Они издавали звуки, как струны арфы, вибрировали, пели, пока звук не распространялся по всей сети, резонируя от одного конца здания до другого.
Теперь Вдова точно знала, где он находится.
Из паутинного туннеля вышло несколько пауков, не похожих на тех, что он видел раньше. У них были луковицеобразные тела размером с теннисный мяч, иссиня-серые и блестящие, передвигающиеся на черных ножках, похожих на иголки. Они неслись прямо на него. Мейер не стал медлить и выстрелил в обоих из дробовика. Они взорвались, как водяные шары, выбросив в сеть корчащиеся паучьи кишки, которые болтались, не двигая лапками. Появились еще трое, и он убил их так же быстро. Самое ужасное, что они кричали от боли, как ошпаренные дети, когда он это делал.
Здравомыслие скакало у него в голове, разлетаясь на куски, разрываясь на все возможные части.
– Я УБЬЮ ИХ, ШЛЮХА! – кричал он с такой громкостью, что даже сам испугался. – Я РАЗДАВЛЮ ИХ! НО ТЫ МЕНЯ НЕ ДОСТАНЕШЬ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ТЫ МЕНЯ НЕ ДОСТАНЕШЬ!
Пауков становилось все больше и больше.
В этом было что-то зловещее и дьявольское – в том, как они вылезали из вентиляционных отверстий, заползали в стены и ползали по трубам. Армия, абсолютная армия, рожденная из паутины, порожденная в отвратительном тепличном изобилии Вдовьего гнезда, в паутинный мир которого превратилось здание. Каждая нить шелка – как один нерв, заканчивающийся в гигантской сенсорной сети.
Он все еще слышал голоса запертых в коконе, слышал их похотливые крики и стоны в своей голове, и все это кружилось в безумных образах. Он упал на одно колено, обезумев от всего этого, видя… да, видя Марлин в своем воображении, милую, прекрасную Марлин, и она сияла, как всегда сияют матери, впервые ставшие матерями. Она стояла и улыбалась ему. Ее губы приоткрылись, обнажив ровные белые зубы. В ее руках корчился розовый ребенок, такой полный, такой толстый, извивающийся комок с восемью ногами.
– ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО НЕПРАВДА! Я НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ВИЖУ!
Но когда его голос разнесся по коридору, он услышал в своем черепе певучий, скребущий голос Вдовы, жужжащий, гудящий, как голос сирены, доносящийся сквозь морской туман. Он был потерянным и меланхоличным, влекущим его к себе, голос страдания и уныния.
Это был голос Марлен.
Когда ее песня стихла, она заговорила с ним: О, Дэвид, только не дети, пожалуйста, только не наши дети!
Когда его разум, казалось, растаял в черепе в теплый жир, а он хныкал и дрожал, он снова почувствовал этот сладкий запах. Он поглотил его. Такой сладкий, такой тошнотворный, словно он сунул голову в гниющий улей.
Дробовик выпал у него из рук.
Из тени выскочила Вдова – огромная кошмарная фигура, черный паук размером с корову, со вздутым брюхом и сверкающими, как рубины, глазами, рот которой открывался и закрывался, выплескивая черную слизь. Ее тело было покрыто молодыми особями. Они цеплялись за нее, как откормленные клещи… раздутые серые ужасы с идеально круглыми телами, похожими на мягкие мячи, трепещущие и пульсирующие от непристойной жизни. Они издавали пронзительные пищащие звуки, от которых у Мейера заныло в позвоночнике. Бросив ее и помчавшись в его сторону, они стали издавать гортанные квакающие звуки, как огромные жабы.
Они быстро сходились, их веретенообразные ноги вечно маршировали – тук-тук-тук-тук-тук – как металлические штыри, стучащие по полу. Тук-тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК…
И в те последние мгновения, когда его воля испарилась и судьба обхватила его холодными, костлявыми руками, он понял, что Вдова – это Марлин, что каким-то образом, в радиоактивном котле города, она соединилась с пауком, образовав единую гибридную сущность. И именно ее он слышал в ночи, когда она рыдала за дверью, ее разбитое сердце, женщина на грани отчаяния, протягивающая руки к отцу своих детей.
И именно она оставила подарки у его двери.
– Моя дорогая, – рыдал он. – О, моя бедная, милая, заблудшая дорогая…
Дети рассыпались веером, рассредоточиваясь по всей сети, и не без удовольствия опутали его шелковыми нитями, натянутыми, как рыболовная леска. Из них они сплели сети и жгуты паутины в сложные геометрические узоры, сплетая их, как старухи за ткацкими станками.
Трудолюбивые. Фанатичные.
Истерический смех клокотал в его горле, в голове крутился вихрь ужаса, Мейер слушал их плач, все они были очень голодны. Они сгрудились над его телом, сотни их, их жадные маленькие рты пронзали его плоть и сосали сладкую, теплую кровь, которая вытекала наружу. Издавая довольные воркующие звуки, Мейер кормил своих детей, слушая, как они прихлебывают из него, ощущая особую, тайную радость отцовства.
Перевод: Грициан Андреев
Рожденный в могиле
Tim Curran, «Coffin Birth», 2023
Моросил дождь, когда Малыш выбрался из могилы своей матери, вступая в мир, который должен был стать его игровой площадкой. Разразившаяся наверху ядерная катастрофа не имела для него значения. Он был новорожденным – не ведал ни прошлого, ни причин, ни последствий. Он не знал, что именно странное сочетание радиации и бальзамирующих химикатов пробудило его ужасные, желтые глаза, наделив его не просто жизнью, но иной, жадной и беспощадной сущностью.
Три дня он насыщался останками своей матери, а затем когтями прорвался на поверхность.
Мир за пределами могилы оказался огромным, темным, грозным. А он – маленьким, бледным, злобным.
Ползком, неуклюже, словно личинка, он продвигался по кладбищу, движимый единственным чувством – голодом. Огибая покосившиеся надгробия и обветшалые кресты, скользя по лужам, что скапливались в затонувших могильных впадинах, он добрался до кованой ограды. За ней простирался город.
Одетый в ночь и дождь, как в маскировку, он пробирался по водосточным трубам, скользил по мокрым тротуарам.
Вскоре его заметили.
Женщина, закутанная в мусорные пакеты, словно в лохмотья, толкала перед собой скрипучую тележку, но внезапно замерла, уставившись на него воспаленными глазами. Дождевые капли стекали по ее лицу, путаясь в спутанных прядях волос.
– Мой… мой ребенок, – прошептала она. – О, мой бедный, потерянный малыш…
Малыш не стал ее разубеждать. Это было ее заблуждение, но он охотно им воспользовался. Он знал, как быть хитрым. Захныкал, жалобно, как младенец, дергая за невидимые струны ее сердца.
Она протянула руки, и он позволил взять себя, прижать к исхудавшей груди, ощутить теплые, сухие пальцы, нежно смахивающие грязь с его лица.
– Бедненький… бедный… – бормотала она, целуя его потрескавшимися губами.
Малыш едва не расхохотался, но в последний момент осекся – он понял, что ее могло бы напугать это веселье. Взгляд женщины на миг изменился, в нем мелькнула тень ужаса, будто на каком-то глубинном уровне она осознала, кто перед ней.
Малыш тонко захихикал, но тут же превратил смех в всхлипывания. Нужно было осторожно играть на ее материнских чувствах. Он знал это инстинктивно.
Но он знал и больше. Пока она прижимала его к себе, он заглянул в ее разум, пролистывая воспоминания, словно старую книгу. За считаные минуты он понял многое о своем новом мире.
– Я так по тебе скучала… – прошептала она, вновь и вновь осыпая его поцелуями. От нее тянуло прелым потом, кислым вином и разложением, но этот запах был для него не отталкивающим, а зовущим. – Они говорили, что ты умер, что я никогда больше тебя не увижу… Но они ошибались, правда? О, мой милый, мой драгоценный ангел… Мама любит тебя больше жизни…
Бомжиха, в прежней жизни носившая имя Дорис Маккалистер, унесла Малыша к себе – в сырой, пропахший кошачьей мочой подвал. Здесь царила вечная тьма, тоска и запустение, но Малыш побывал и в худших местах. Она соорудила для него колыбель из размокшей картонной коробки – предварительно вытряхнув крысиные экскременты – и наполнила ее грязными лоскутами, что когда-то были одеялами. Малыш устроился вполне удобно, с интересом разглядывая надпись на картоне: Острый соус «Сам дьявол», 12 бутылок. Ирония не ускользнула от него.
– Мы сделаем малыша таким счастливым, – пробормотала она, нежно поглаживая его скрюченными пальцами. – Мой милый маленький пухлячок.
С умилением она вытирала с него дождевые капли, выщипывала мокрые листья из его тонких волос, но ее руки были настолько грязными, что оставили темные разводы на его лице. Малыш не возражал. Пусть заботится, пусть любит. Все равно исход был предрешен.
– Вот, любимый, у мамы есть для тебя вкусное молочко…
Она достала банку сгущенного молока и подогрела ее над пламенем свечи. Едкий запах забродившей сладости ударил в нос, но Малыш отхлебнул немного, чтобы не расстраивать ее. Это было мерзко. Приторно, пронзительно гадко.
– Так-то лучше, правда?
Он ответил довольным воркованием.
– Все это из-за мужчин, – вдруг заговорила бомжиха, ее голос дрожал от давней, незаживающей ненависти. – Они всегда творили ужасные вещи. Я не буду рассказывать тебе, что сделал со мной отец. Что заставил меня вытерпеть мой муж. Плохие вещи, очень плохие. Я не люблю мужчин. Они паразиты, погубившие этот мир. Но мы не позволим тебе стать таким же, правда? Нет, ты не будешь воевать, сбрасывать бомбы, убивать и разрушать. Мой мальчик будет другим.
Она рассеянно ковыряла воспаленные язвы на руках, отрывая коросты, под которыми пряталась почерневшая плоть. Малышу не нужно было прикасаться к ней, чтобы знать: радиация уже разъедала ее изнутри, медленно, неумолимо. В крошечных капсулах ее тканей бурлили раскаленные частицы, готовя ее тело, словно индейку в духовке.
Он сглотнул, когда она случайно содрала длинную полоску кожи с предплечья, и его язык скользнул по губам. Боже, как она его дразнила… Ее плоть источала пьянящий аромат, и его желудок отозвался требовательным урчанием.
А она все говорила. Ткала свою бесконечную исповедь, запутываясь в нитях прошлого. Разбитое детство. Муж – жестокий, пьющий, с тяжелым кулаком. Лечебницы. Улицы, мусорные баки, первые мгновения настоящей свободы. И, конечно, ее самая заветная ложь – о том, как Эрл сбросил ее с лестницы и она потеряла ребенка. Ведь это неправда, так ведь? Разве ее драгоценный пухлячок не здесь, в ее руках?
Ее голос гудел, как осиный рой, и веки Малыша становились все тяжелее. Пусть поспит немного. Отдохнет. А потом будет проще ее убить.
Как же они все глупы. Наивны. Овцы.
Через некоторое время он открыл глаза от уютного, успокаивающего сна о том, как он жует мясо с реберных планок своей матери, а бомжиха все еще продолжает болтать. Хватит. Довольно.
– Хорошо ли спал мой пухлячок? – пробормотала она, заглянув в его мутные желтые глаза.
Малыш больше не ворковал. Он выпустил когти – и одним точным движением снял с нее скальп. Кровь потекла по ее лицу, густая и темная, как выдержанное вино. Сквозь покрасневшие глаза она увидела его лицо – белое, раздутое, поросшее язвами. Оно походило на свиную морду.
Он разжал челюсти и вонзился в ее горло. Горячая кровь выплеснулась, обожгла кожу, потекла по подбородку. Он жадно припал к открытому горлу, высасывая ее с отвратительным, утробным чмоканьем.
Наконец, тишина.
Голос, гудевший без конца, умолк.
Малыш никуда не спешил. Он аккуратно освежевал ее, разобрал на куски, отделил мясо от костей. Он ел ее три дня, наслаждаясь каждым глотком. Содержимое ее черепа он приберег напоследок – оно было нежным, маслянистым, с восхитительно утонченным вкусом.
Когда последняя капля крови была слизана с ее оголенных костей, он сел и задумался.
Снаружи было холодно, лил дождь. Поэтому, использовав ее сухожилия как нити, он сшил себе плащ из ее кожи.
И отправился в свое королевство.
* * *
Несколько дней пища была скудной. Малыш питался тощими крысами и пухлым котенком, которого нашел под развороченным контейнером. Ночи он проводил в канализации, скрываясь от черного дождя, ядовитого и едкого. Днем было слишком жарко, ночью – пронизывающе холодно. Голода он больше не ощущал – он сходил с ума от него.
И вот, наконец, провидение снизошло.
Бультерьер, настоящий крепкий зверь, уловил его запах. Выследил.
Малыш уже не раз сталкивался с собаками – и неизменно побеждал. Он не любил их. Кошек он мог уважать за независимость, но собаки… Подчиняющиеся, покорные, слюнявые кучи мяса. Ему были противны эти существа.
Он бы оставил пса в покое, если бы тот не был так настойчив. Но терьер продолжал идти по следу, и в конце концов Малыш позволил ему догнать себя. Пес замер, почуяв его запах, издал сдавленный, дрожащий звук. Но в нем бушевала природа – он зарычал, оскалился и бросился вперед.
Малыш двигался быстрее, он отсек ему одну из передних лап и зажал голову в челюстях. Лапа собаки отлетела в сторону. Череп треснул в его челюстях с влажным, захватывающим звуком.
А затем начался пир.
Это был самец, так что Малыш лишил его мужественности и разгрыз яички до мякоти. Они были довольно сочными и мягкими, но с кисловатым привкусом. Ничего страшного. Мозг был ничем не примечателен. Малыш тщательно исследовал его, прежде чем съесть. Мясо жестким, жилистым, разве что в брюхе нашлось несколько приличных кусочков. Больше всего Малышу понравилась его кровь. Он перевернул тушу и выжал все до последней капли в глотку.
Именно в этот момент он понял, что за ним наблюдают.
Двое. Мужчина и женщина. Изможденные, грубые, такие, какие бывают те, кто выжил в мире разрухи.
– Что это, черт возьми? – выдохнул мужчина, ослепив Малыша лучом фонарика.
– Это… это Босс! – закричала женщина. – Эта тварь убила Босса!
Малыш понял, что попал в переделку. Проблема была в том, что он был сыт, ленив и страдал от газов. В обычной ситуации он мог бы выпотрошить их за секунды, но теперь… теперь он был слишком вял.
Щелчок. Выстрел.
Первая пуля пролетела мимо. Вторая вошла в еще теплую тушу терьера.
Беда.
Они начали палить. Судорожно, истерично, вслепую.
Малыш бросился в сторону, перекатился по грязному асфальту, метнулся за бордюр. Пуля впилась в ногу. Другая прожгла спину.
Он взревел от боли.
Нужно уходить.
Он бросился прочь, нашел канализационную решетку и вдавил свое упругое, как пудинг, тело в узкую щель.
Падение. Темнота.
Он рухнул в подземный туннель. Вода подхватила его, понесла, кружила, затягивала. Несколько кварталов спустя он выбрался, шлепаясь в мутную жижу. Крысы в панике разбежались.
Пули.
Он ненавидел пули.
Отверстия, которые они пробивали в его шкуре, были болезненными. Кровь текла, а нервные окончания словно выкручивали с корнем. Отдыхая, слушая журчание воды и подземные капли, он сосредоточился на восстановлении себя. Это не выходило за рамки удивительных возможностей его метаболизма. Слаженными усилиями он замедлил поток крови, сжимая сосуды и капилляры. Он выталкивал пули, направляя сахар и белки к местам ранений, заставляя свою биологию работать в усиленном режиме. Через час он был восстановлен.
Но он был истощен.
Лежа в луже канализационной слизи и собственных выделений, он проспал двенадцать часов.
* * *
Когда он пробудился, голод сливался в единое целое с яростью, превращая его в существо, вселяющее первобытный ужас. В любом состоянии он был страшен, но эта невыносимая жажда мщения разжигала в нем пылающую черную ненависть. Его тело было осквернено, его эго унижено. Он жаждал искупления. Крови. Мяса. По божественному праву он должен был потребовать жертву.
Когда тьма окутала улицы, он рванулся наружу. Обостренные чувства, почти сверхъестественное зрение и тонкое обоняние вели его вперед. Среди руин аптеки он учуял двух выживших – жалкие существа, коротавшие вечер за бутылкой. Он атаковал их безжалостно, превратив их жизни в безмолвный хрип. Мясо, пропитанное алкоголем, было неприятным, но даже это не могло заглушить его голод. Он ел без удовольствия, скорее по необходимости, но даже этот жалкий пир приглушил его бушующую ярость, хотя и не утолил жажду крови.
Насыщенный, но не удовлетворенный, он вновь отправился бродить по улицам. Судьба вскоре привела его к разорванным останкам собаки. Они были разбросаны во все стороны крысами, другими собаками и разными безымянными падальщиками, которые, как и сам Малыш, родились из кипящей радиоактивной ямы. Он чувствовал их запах. Некоторые из них были чудовищными тварями, которых, как он знал, нужно избегать любой ценой, по крайней мере пока он не вырастет.
Он шел, следуя за ускользающим ароматом тех, кто осмелился причинить ему вред. Дождь смыл большую часть их запаха, но не настолько, чтобы он не смог их выследить. Он еще найдет их. Однако, прежде чем воздать им по заслугам, он должен был подготовиться. Сила, мощь, готовность – все это требовало подпитки.
Он вернулся к телам, что оставил в аптеке, и принялся за пиршество. Сначала вкус мертвечины с привкусом алкоголя вызывал отвращение, но с каждым кусочком он находил в нем что-то новое, неведомо притягательное. Вскоре ему уже нравилось это послевкусие, и, перемешав плоть и кровь в дрожащую массу, он катался в ней, впитывая в себя запах смерти и победы.
Но вместе с мясом он поглощал нечто большее. Каждая его жертва оставляла в нем след. У бомжихи он забрал ее воспоминания – обрывки знаний, понимание человеческой природы, детские повадки. У крысы и котенка – инстинкты выживания. От собаки – хитрость: как обмануть, показав ласковые глаза и виляющий хвост. А от двух пьяниц – жажду алкоголя.
Он протянул когтистую лапу, схватил бутылку джина и осушил ее в несколько жадных глотков. Это было… хорошо. Он чувствовал себя живым, окрыленным, свободным от тревог и сомнений. Скоро он выпьет еще.
Блуждая в темноте, он наткнулся на церковь. Здесь возносились молитвы, здесь искали спасения. Но однажды, решил он, это место поклонения станет его храмом. Он будет на алтаре, а его последователи выстроятся в ряд, жаждущие благословения. Но пока что пришло время отдохнуть.
