Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 67 страниц)

Мы с Голландцем держали язык за зубами. В тот момент нас заботило одно – добраться до безопасного домика, прежде чем этот ветер проникнет в нас слишком глубоко и заморозит добела; прихватит наши старые тушки и засунет их глубоко в сугробы, как пару жилистых отбивных на лед. Мы нуждались в тепле. В чашке чего-нибудь горячего. Ветер продолжал дуть и нагонял снег, но не легкий и пушистый, как на рождественских открытках или в телесериалах, а мелкий, жалящий и колючий; до крови царапающий лицо… те его части, которые могли еще чувствовать, на этом богомерзком холоде, который надувало с большого озера.

Я указывал путь фонарем, но в этой непроглядной темноте мы двигались по большей части инстинктивно. Небо представляло собой кипящий мальстрем белизны с розовыми прожилками – так бывает, когда дуют самые сильные бураны, и вы не можете по-настоящему разглядеть разделительной линии между небом и льдом. Сугробы постоянно надувало, разносило и надувало снова, как застывшие белые волны. Наши следы уже почти замело.

Мы шли вперед, каждый из нас чувствовал холод в сердцах, и, по большей части он был связан с чертовски мрачной ситуацией, в которой мы очутились. Я знал, что Голландец думал о своем пикапе, гадая, добрались ли до него тоже. Потому что, если так, то мы оказались бы в ловушке, понимаете.

Паучье озеро находилось на федеральной лесной территории, в пяти милях от ближайшего городка Кобтона. Ничего, кроме лагеря бойскаутов на восточном берегу, нескольких рыбацких домиков и летних коттеджей. Для внутреннего озера оно было немаленьким: пять миль в длину и почти четыре в ширину, но по сравнению с большим Верхним озером – просто лужа. В метель мы прошли по нему добрых полторы мили. Если до берега придется идти пешком, то мне кажется, что утром нас найдут свернувшимися калачиком в сугробе. Мои суставы ни за что не выдержат, особенно если их кусает ветер.

Скоро начало казаться, что фонарик весит как шлакоблок. У меня болела спина, колени были горячими и онемевшими, ноги холодными и негнущимися, в животе урчало от далекого воспоминания о боли. Ветер, естественно, не прекращался. Можно сказать он стал еще злее, издавая временами сердитый визг, а иногда – низкий, заунывный вой. Мне начало казаться, что я слышу в нем голоса… шепчущие голоса, что взывали ко мне, звали по имени, заманивали в бурю.

Однако в метель ветер бывает странным, и может почудиться все, что угодно.

По моим прикидкам мы уже приближались к домику, когда из бури донеслось нечто непохожее на ветер: странный, пронзительный вопль, который то приближался, то удалялся, раздаваясь с каждым разом все ближе и ближе, пока не стал таким громким, что едва не закладывало уши.

– Что это за хрень? – спросил Модек. – Это… какое-то животное?

Я не ответил, потому что уже рассказывал ему, что это было; и потому что не мог, кажется, обрести дар речи. Мы остановились, что, наверное, было не самой лучшей идеей, но в бурю мы не могли понять откуда эти ужасные звуки доносятся и, поверьте, это было неприятно. Кругом густо валил снег, засыпая нас белыми сугробиками. В свете фонаря Голландец уставился на меня яркими, блестящими глазами; мышцы его лица застыли в мрачной полуулыбке, словно не хотели расслабляться.

Мы слышали этот пронзительный голос, прорывающийся сквозь бурю, все ближе и ближе, сам тон его был пронзительным и нечеловеческим, как крик стаи бабуинов.

– Голландец, – сказал я. – Мне кажется это…

– Тссс!

Он к чему-то прислушивался, и я тоже, словно мы прислушивались к шагам добычи в осеннем лесу, только на этот раз добычей были мы. Я услышал тихий хруст шагов по снегу, идущих в нашем направлении. Они были медленными и последовательными, но определенно приближались из бури к нам.

И тогда Модек закричал:

– Я ВИЖУ! ВОН ТАМ! Я ВИЖУ ЭТО!

Не знаю, что он увидел, но я направил туда фонарик и увидел фигуру… искаженные силуэт, похожий на движущийся балахон, отступивший в тени. У него были глаза. Ярко-желтые глаза.

Ужас внутри меня, горячий и режущий, наполнил грудь наэлектризованными проводами. Я был не в силах шевельнуться. Я не мог сделать ничего – лишь ждать, когда оно найдет меня.

– Хорош, – сказал Голландец. – Пошли! Шевелись давай! Мы должны вернуться в домик…

Крик прекратился и шагов мы больше не слышали. Осталась лишь безмолвная, выжидающая тишина. Даже ветер затих, словно тоже прислушивался. Мы пошли дальше, но не успели уйти далеко, как из теней раздался голос. Женский голос – мрачно-манящий и холодный, как лед, на котором мы стояли; царапающийся, как крысы среди узких стен.

– Бонс? – вопрошал он. – Бонс?… ты здесь?

Мое сердце чуть не остановилось. Я с фонариком повернулся, не уверенный в том, что увижу. Вокруг валил снег, и царила белая мгла. Что угодно могло находиться в десяти футах от нас, и мы бы его не заметили.

– Бонс?

Голос был позади.

– Бонс?

Голос раздался прямо перед нами.

– Бонс?

Слева, справа, со всех сторон – холодный шипящий свист, от которого я чуть не упал на колени. Модек издавал скулящие звуки, а Голландец целился во все стороны из дробовика, только стрелять было не во что, был лишь голос, который приближался все ближе и ближе, а потом…

* * *

Вроде бы, Модек закричал. Это был высокий девичий вопль абсолютного ужаса. Голландец что-то сказал… а потом… а потом я услышал звук, словно простыни захлопали на веревке, или корабельные ванты на сильном ветре, и из снежной бури выплыла кружащая фигура, размытая, белесая и длиннорукая. Я увидел восковой, лунно-бледный лик, как у обесцвеченного, пожеванного рыбой трупа, всплывшего из глубин. И длинные звериные когти, метнувшиеся прямо к лицу Голландца. Когда они полоснули по глазам, ослепив его, а затем глубоко вонзились, царапнув кость под ними, Голландец закричал. Затем он, схватившись за лицо упал на колени, на снег брызнула кровь, и снова повторилось:

– Бонс? Бонс?

Зловещая, перекошенная тварь появилась из темноты так быстро, что я не смог толком ее отследить. Когда она снова прянула назад, глотка Голландца была вскрыта, а лицо почти сорвано с черепа. Когда я отшвырнул Модека, льнувшего ко мне как визжащий сопляк, Голландец был мертв, его кровь окрасила снег красным. Ее брызги разлетелись во все стороны, и я увидел дорожку, уводящую в темноту.

Услышал пронзительное, истерическое кудахтанье, которое стихло в темном чреве бури.

Я схватил Модека, всхлипывающего как избалованный ребенок, и потащил по снегу с силой, которой не ощущал в своих старых костях уже много лет. Я тащил его за собой, направляясь к хижине и отчаянно надеясь, что мы все еще приближаемся к ней, а не к какой-нибудь мертвой твари, поджидающей нас в буре. Ветер то поднимался и утихал, издавая звенящие, диссонирующие ноты, как какая-то далекая каллиопа, ставшая мрачной и бессмысленной.

Домик.

Он рядом, совсем рядом, и мой внутренний автопилот подсказал, что мы приближаемся. Ветер делал все возможное, чтобы оттолкнуть нас, нарастая и надувая вокруг нас вихри и водовороты снега. Затем, как раз в момент, когда я осмелился перевести дух, из снежной бури донесся голос – скрипучий, пронзительный, женственный. Он пробежался прямо по позвоночнику и ледяными иголками угнездился на затылке.

– Бонс… Я иду, Бонс…

Женственный, да, но и не женский на самом деле… Может быть извращенное нечеловеческое воспоминание о нем… голос какой-то бездушной твари, изображающей голос женщины. Я почувствовал заряд электричества, пробежавший по костям.

Я видел устремленные на нас глаза… похожие на гниющие незаживающие раны.

Домик. Мы были всего лишь в пяти футах от него, и голос раздался снова:

– Бонс… это ты?

Я швырнул Модека в двери, тот споткнулся и угодил коленом в одну из лунок. Я, почувствовав движение позади и еще раз услышав этот хлопающий звук простыней на ветру, потянул дверь на себя. И тут же, когда дверь почти закрылась, что-то дернуло ее с другой стороны и по краю, вгрызаясь в дерево, скользнули острые черные когти. Затем я захлопнул дверь и задвинул засов. Так себе способ запереться, но это все, что мы могли.

Но то, что находилось снаружи, еще не закончило.

Раздался скребущий звук, словно по стенам провели ногтями, и богомерзкий, отвратный голос позвал Бонса. Словно хныкающее, кошачье мяуканье в глубокой ночи, звучащее почти по-человечески, но не совсем.

К этому моменту мой разум был бурлящим месивом ужаса. Волнами накатывала боль в животе, ломота пронизывала конечности. Задыхаясь и дрожа, я упал на одну из скамеек, зная, что должен держать себя в руках, потому что Модек выглядел так, словно пребывал в шоке. Он просто стоял на коленях на льду, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то под нос. У него был стеклянный, бессмысленный взгляд оглушенной коровы.

Я подбросил пару полешек в печку, чтобы немного нас согреть, и именно тогда то, что пребывало снаружи начало с маниакальным и яростным исступлением скрестись в дверь. Вскоре вся хижина затряслась. Фонари над головой закачались взад-вперед, а когда Модек обгадился, я отчетливо ощутил горячую вонь дерьма.

И этот голос… вечный, непрекращающийся, агонизирующий и злой, но пронизанный до костей отчаянием:

– Бонс… Бонс… впусти меня… пожалуйста, впусти меня… Боо-уун-ннс… Боооуунннннс… впусти меня… – высокий и пронзительный голос ведьмы, скребущейся на холодном ветру.

– УХОДИ, ДЖИНА! – крикнул я. – БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, УХОДИ!

И каким-то образом это сработало. Домишко перестал трястись. Голос замолк. Снаружи – лишь свиста ветра и снег, бьющийся о стены. Извечный скрежет и потрескивание льда, которые слышны в самые холодные ночи.

Я нашел пузырь с лекарством Голландца и порядочно отхлебнул. Обеими руками запихал сигарету в рот и глубоко затянулся, гадая – что же, во имя всего Святого, делать дальше. Модек хранил гробовое молчание, в его глазах был тот же блестящий и контуженный взгляд. Если бы мы пошли пешком, а он не выдержал и сбежал, я, с моим возрастом, никак не смог бы его остановить. Пикап Голландца снаружи, но у меня было неприятное ощущение, что о нем Джина тоже позаботилась. Кем бы она ни была в детстве, таковой больше не являлась. Эта тварь была лишь призраком, тенью, зловещим воспоминанием. Я знал Джину. Она была вредной, и ее не стоило злить, но в глубине души – добрая и хорошая. Именно такой она была.

Но оказавшись на пороге смерти?

Кем же она стала тогда?

Каким стал бы кто угодно из нас запертый в железном гробу, в западне тонущего грузовика? Обозленным? Напуганным? Или даже полным ненависти? Наверняка. Может это и есть суть призраков – приземленные инстинкты и животные побуждения; желание выжить вкупе со всеми ужасными, корчащимися от страха обстоятельствами человеческого бытия: голодом, ненавистью, насилием, жадностью, безумием. Ни жалости, ни милосердия, ни любви – все это уходит вместе с душой, оставляя после себя лишь вечную и неумирающую психическую энергию тех последних мгновений, перерожденную в призрак или тень, в алчущую, ненавидящую силу возмездия.

Ведь говорят же, что энергия не уничтожима, она лишь меняет форму – и, возможно, именно она и делает.

Минут десять, или может пятнадцать я сидел в размышлениях, стараясь не слушать скулящий детский голос Модека, а потом что-то началось. Лед под нами начал скрипеть и сдвигаться, а из отверстий у наших ног повалило нечто вроде горячего пара. В них бурлили вода и шуга. В ближайшей к моему ботинку лунке я увидел лицо, которое смотрело на меня. Искаженное, как стекающий жир, застывший на черепе. Я увидел червоточины глаз, уставившихся на меня, а затем… появилась она.

Я не могу толком объяснить, как она поместилась в лунку, но она пролезла – нечто резиновое и тягучее, влажное и эктоплазменное, текучее и сочащееся… Джина восстала – белая и морщинистая, покрытая придонной грязью и увешанная гирляндами гниющих водорослей. Вонь, которую призрак принес с собой, была тошнотворной. Она проникла в нос, отчего у меня заслезились глаза. Наполнила рот вкусом разложения, будто я откусил гнилое яблоко, наполненное червивой кашицей и ползающими мухами.

Джина пребывала внизу долгое, очень долгое время.

А теперь явилась в шипящей спирали ледяного тумана: волосы, похожие на скрученные черные корни, растущие из белой кости; кишащее червями лунно-белое месиво лица, испещренное крошечными дырочками от тварей, которые в него вгрызались. На лице – кривая, злая ухмылка, похожая на рану от косы, и бездонные угольно-черные глаза, подобные окнам, смотрящим в самый черный склеп, который можно себе представить. Из нее вытянули все, что хоть отчасти являлось человеческим или хорошим.

Она была живым, разлагающимся, одушевленным голодом.

Призрак распахнул рот: с черных как смоль десен сместились изрытые губы, и испустил крик подобный блевоте. Должно быть, тот самый крик, который Джина Шайнер издала прямо перед тем, как черные воды упокоили ее на дне в пикапе Бонса.

Она начала содрогаться и раскачиваться, мотая головой взад-вперед, жестко, неистово размахивая конечностями как хлыстами. Двигаясь все быстрее и быстрее, как какой-то танцор в свете стробоскопа – непристойная марионетка на дергающихся нитях.

Когда она схватила Модека, выкрикивая имя возлюбленного ему в лицо, я услышал, как тот завопил, словно с него сдирают кожу,

Фонари над головой погасли.

К тому моменту я выскочил за дверь и пополз по снегу прочь, исступленно карабкаясь на груды расколотого льда, которые вздымались из пака, как разбитые баки кораблей-призраков. Когда метель чуть утихла и на лед пролился тусклый, болезненный свет луны я обернулся, Каким-то образом Модеку удалось сбежать. Он пробирался сквозь сугробы стремительными движениями пляжного краба. Завидев пикап Голландца, он бросился к нему, рывком распахнул дверь и забрался внутрь. Ключи были внутри и Модек завел машину. Зажглись фары.

Но он был не один

К лобовому стеклу прильнул призрак, как какая-то человекоподобная муха; тварь, которая извивалась и колыхалась; которая, казалось, вот-вот распадется на части и развеется ветром.

Я увидел, как раскачивается грузовик. Услышал, как затрещал лед, заревела хлынувшая снизу вода, и как пикап соскользнул с глади льда в дымящееся озеро. Мгновение или два капот покачивался как нос корабля, затем с булькающим звуком пошел на дно. Под темными водами постепенно угасал свет фар, мигнувший напоследок, как закрывающиеся глаза. Затем лед с треском и гулом встал на место, и все стихло.

С этого момента моя память становится немного расплывчатой. Наверняка можно сказать лишь то, что я направился к берегу, но заняло это два часа или шесть, сказать не могу. Иногда случившееся возвращается во снах… завывания ветра, летящий снег, прыгающие на льду тени, голоса мертвых, зовущие меня из ночи, снежная буря, и какого-то серый, разбитый коридора ада между ними.

Кажется, Джина преследовала меня.

У меня есть некие безумные, бредовые воспоминания о том, как она звала Бонса, и этот звук до сих пор звучит в ушах, словно она была рядом, когда выкрикивала его имя. Я уверен лишь в том, что два или три раза я слышал звук шагов, идущих за мной, и видел желтые, как осенняя луна глаза, глядящие на меня сквозь снежную бурю.

А может мне померещилось. Не знаю.

Но чем ближе я подходил к берегу – и я чувствовал, как он протягивает мне руку помощи, – тем больше отдалялся голос твари, что была Джиной Шайнер: нечестивая воля к жизни, некое смутное и пугающее воспоминание. Призрак, влачившийся на костях былого существования, переживающий последние мучительные моменты снова и снова. Отдалившись от голоса, который растворился в буре, я наконец то услышал в нем абсолютное отчаяние и одиночество, жалкий и тоскливый плач того, кто затерялся в черном измерении ужаса и постоянно пытается отыскать свой путь из тьмы к свету; тянется к руке Бонса Пайлона, которую никогда, никогда не найдет.

Меня нашли на окружной магистрали под утро. Из-за переохлаждения, истощения и обморожения я провел месяц в больнице. Потерял два пальца на ноге и мизинец на левой руке. За это время, у меня в кишечнике обнаружили несколько опухолей, что не стало неожиданностью. В ту ночь я избежал смерти лишь для того, чтобы обнаружить, что она все еще держит меня мертвой хваткой. Операцию, конечно же, сделали, но болезнь лишь прогрессировала, и мне дали максимум пару месяцев вне больницы.

Я пережил встречу с той тварью на льду. Я потерял лучшего в мире друга и похоронил там большую часть своей души.

Сейчас, когда я лежу на больничной койке, тиканье жука-точильщика в ушах становится все громче,^[60] времени остается все меньше, и я переживаю о разном. Я переживаю о несделанном и недосказанном; о разбитых надеждах и растраченных мечтах; о стремлениях, которые не осуществились и о желаниях, которые не исполнились. О тенях и порывах, которые нас переживут, вечно жаждущие и вечно одинокие. Я думаю о добре, которое мы забираем с собой; о голодном зле, которое оставляем после себя, и о том, какую форму оно может принять. Что если часть его все еще на Паучьем озере ожидает наступления темноты?

Перевод: Руслан Насрутдинов

Охотник за головами

"Маленьким большим девочкам не след

В жутком лесу гулять в одиночку"

– Рональд Блэквелл

Tim Curran, «Headhunter», 2013

Впервые я услышал о том, что во Вьетнаме за головами охотится нечто – нечто не вполне человеческое – когда стоял в руинах разоренной деревни чуть севернее Ке Та Лау, у демилитаризованной зоны, с бойцами 101-й воздушно-десантной дивизии. В воздухе висел тошнотворный смрад горелой плоти, а над головой, точно погребальный саван, колыхалась жирная пелена дыма. Я стоял, втягивая ноздрями эту вонь, пялясь в непроглядный туман, пока десантники торопливо вытаскивали тела из джунглей и хижин. Тела северовьетнамских солдат и местных жителей, угодивших под перекрестный огонь. К тому времени я пробыл в стране семь месяцев. Не солдатом – военкором, и все никак не мог отучить себя глазеть на мертвецов. Их трупы или наши – глаза просто отказывались отворачиваться. Именно эти картины не давали мне спать по ночам в Сайгоне, бросая в холодный пот, и никакие дозы спиртного, травки или колес не могли их вытравить из памяти.

Порой мне казалось, что мне здесь не место. А порой я был уверен, что мне больше нигде нет места.

Рядом со мной стоял десантник – тощий чернокожий парень из Детройта по кличке Соул Мэн.

– Знаешь, что я тебе скажу, Мак? – начал он. – Глянь на этих дохлых косоглазых – тут и старухи, и пацаны, и мелкие, епт. Только насрать, врубаешься? Все они заодно с Чарли, все помогают его тощей заднице. С волками жить – по-волчьи выть, детка. Бах-бах-бах.

Он чмокнул ствол своей М-16, а потом провел им над тремя дюжинами сваленных тел, скалясь, как сама смерть.

– Чем занимался до войны? – задал я свой дежурный журналистский вопрос.

Он провел костлявым пальцем по носу, по щекам, резко отдернул руку, словно ему опротивело касаться собственной кожи.

– Эм… чем я занимался-то? А, да… черт… Слонялся с пацанами, отрывался с пацанами в Ди-тройте. Был той еще занозой в заднице у гребаного общества, но теперь я в норме, Вьетнам меня перевоспитал, – он разразился высоким, безумным хихиканьем, с трудом переводя дух. – Знаешь, что я тебе скажу, Мак? Нам эту войну не выиграть, потому что это не война, и победа нам тут не светит… Но, черт подери, вьетнамцы нас надолго запомнят. Мы оставим на этой стране такое черное, уродливое пятно, что его не отмыть и через сотню лет.

Он подошел к телам, уставился на них. Дождевые капли стекали по застывшим, незрячим лицам… тем, у кого эти лица еще оставались. Соул Мэн прицелился в них из своей шестнадцатой, беззвучно расстреливая их, как пацан в игрушечной войнушке.

Капитан Моралес, ветеран двух командировок, которого солдаты окрестили "Гробовщиком" за маниакальную страсть к подсчету трупов, стоял там, созерцая бойню с ухмылкой, похожей на оскал хэллоуинской тыквы. В этом оскале не было эмоций – только мрачное удовлетворение от убийства врага, причем убийства оптом.

Командование обожало цифры. Что-то осязаемое, что можно разложить по полочкам и обсосать на совещании. Моралес рад был им угодить. Кадровый военный до мозга костей, он этим чертовски гордился и вещал, что однажды попадет в генштаб. Когда он об этом заговаривал, все поддакивали, хотя так и подмывало заржать – ведь Моралес был конченый псих. Представьте этого типа в компании Уэстморленда и его шайки: каждые пару часов срывается в ближайший морг, чтобы словить кайф, разбирая холодные нарезки. Ну, прямо находка для штаба, ага.

Но в той войне… черт его разберет, может, и правда находка.

Сейчас Моралес торчал тут в бронике и кепке "Янкиз" – двинутый ублюдок не признавал ни каску, ни панаму, только эту задрипанную кепку, от которой, готов поспорить, разило моргом – и надрывался, требуя не мешать трупы северовьетнамцев с телами местных.

– Наведите уже здесь порядок, – гаркнул он на сержантов. – Чтоб все было чисто и аккуратно.

Аккуратно. Это словечко он просто обожал. Любил потрепаться о том, что Чарли – неряха, не то что мы. Что когда его ребята зачищают деревеньку, лагерь или кладут партизан Вьетконга в засаде, он всегда проследит, чтобы потом все прибрали как положено. «Эти узкоглазые суки, – цедил он сквозь зубы, – эти мрази даже близко не такие аккуратные, как мы».

Деревню, где мы застряли, звали Бай Лок. Ее смели подчистую во время зачистки силами 101-й – выковыривали и давили штаб 7-го фронта северовьетнамской армии. Я прибился к ним со вчерашнего дня: карабкался с холма на холм, месил болотную жижу и продирался сквозь джунгли, охотясь, вечно охотясь. Дождь то переставал, то лупил с новой силой, я промок до последней нитки. По всему хребту грохотало – другие подразделения 101-й долбили деревни и схватывались с северовьетнамцами. Пулеметная трескотня сливалась с артиллерийским громом.

Моралес потерял двоих бойцов, а третьему всадили пулю в живот – залатали наспех, как дырявую покрышку, и ждали вертушку. Один из деревенских пацанов носился как угорелый, то орал на десантников, то ржал как конь, мотал башкой и кивал – совсем съехал с катушек, когда увидел свою семью, сваленную кучей и продырявленную, как старое решето. Моралесу это осточертело, и он рыкнул на медиков: если не вкатят этому щенку что-нибудь успокоительное, он сам его утихомирит – возьмет на прогулку. А с "прогулок" с Моралесом еще никто не возвращался.

Туман в долине стоял такой густой и вязкий, что облеплял липкой пленкой все, до чего мог дотянуться. Дождь хлестал не переставая, и мы промокали насквозь. Вода текла с краев касок, заливалась за шиворот полевых рубах, хлюпала в ботинках. Все слилось в серую кашу – люди, хижины, джунгли. Хотя Моралес расставил по периметру часовых – слушать, зыркать по сторонам и дергаться на каждый шорох – я все равно ловил себя на том, что пялюсь в чащу, высматривая врага. Джунгли были чахлые и низкорослые, но такие густые, что хрен продерешься – все переплелось лианами, ползучей дрянью и корнями. Тут бы и гадюка запуталась.

Десантники выволокли все трупы, и остатки деревни подпалили. Огонь горел вяло и неохотно в этой сырости, но все-таки горел. И слава яйцам – Моралес не сдвинулся бы с места, пока от Бай Лок не останется горстка пепла и врагу не придется искать другую нору.

Уцелевших сбили в кучу у подножия искореженного дерева махагони, изрешеченного пулями и осколками. Шестеро или семеро десантников обступили их, держа на мушке. Когда я подвалил, Соул Мэн уже развлекался вовсю… он и белый деревенщина из Арканзаса по кличке "Стояк" – у того вечно торчало в штанах. Дрочил по три-четыре раза на дню, даже когда регулярно трахался. Ни стыда ни совести – мог встать прямо перед тобой, травить байки про какую-нибудь операцию или про папашину свиноферму в Озарксе, и все это время наяривать своего дружка.

Стояк пнул грязь в рожу бабе, которая раскачивалась на корточках.

– Эй, мамаша… бум-бум делать будешь, а? Сосать умеешь?

Соул Мэн заржал – у бабы не было зубов, а на роже торчала какая-то стремная хрень.

– Твою мать, – выдавил он сквозь смех. – Ну ты и извращенец, раз готов свой агрегат в такое дерьмо совать.

Их было восемь, в замызганных черных шмотках – обычные вьетнамские крестьяне, которых пользовали все, кому не лень: мы, северяне, французы, япошки. Каждая сволочь, что тут проходила – а проходили в разное время почти все – считала своим долгом нагадить этим людям, а они только терпели. Унижения и пинки под зад были для них как утренняя рисовая похлебка – другой жизни они просто не знали.

Поначалу я их люто жалел, но семь месяцев зверств, смерти и злобы превратили мою душу в камень, из которого уже и искры не высечешь. Так что я просто пялился на них дохлыми глазами, как выброшенная на берег коряга.

Старик зыркнул на меня – его морда была как выжженная солнцем, исхлестанная ветром маска, прокопченная до бурого цвета и жесткая, как ремень для правки опасной бритвы. Глаз у него не было, только черные дыры, будто их выжгли раскаленным прутом. Он увидел меня, осклабился, сверкнул парой желтых зубов и захохотал: "А-ха-ха-ха-ха, – заливался он. – А-ха-ха-ха-ха-ха!"

Рядом с ним сидела баба со старым шрамом от виска до челюсти – из-за него левый глаз превратился в узкую щелочку. Она ткнула в меня корявым пальцем и забормотала на каком-то диком наречии, которого я сроду не слыхал.

Соул Мэн растянул губы в ухмылке:

– Она тебя трахнуть хочет, Мак. Так отходит, детка, что селезенка отвалится.

А она все бубнила и бубнила, ее пожелтевшие глаза подернулись мутной пленкой, пальцы метались как припадочные. Рядом старик заходился хохотом. Его высокий, безумный смех гулял эхом по туману и сырым джунглям. И тут мы все как воды в рот набрали – мурашки пробрали до самых печенок. Всех до единого. А ведь такие ребята, как Соул Мэн и Стояк, до усрачки пугались нечасто.

Вдруг она заговорила по-английски:

– Эй, ты домой пойдешь, Джо! Мертвый, мертвый, мертвый! Везде мертвый! Теперь ты тоже мертвый! Мы все мертвый! – Они со стариком тряслись и ржали как ненормальные. Потом она резко заткнулась и впилась в меня взглядом, от которого кровь заледенела в жилах. – Эй, Джо, он тебя найдет, ага? Нгыой сан дау! Нгыой ди санг дау! Теперь ты его знаешь, ага? Ага, ты его всегда знать будешь…

Я стоял как вкопанный, мои ботинки все глубже засасывало в эту вонючую черную жижу. Война словно осталась где-то в другой галактике. Я обернулся к Соул Мэну и остальным, но они все торчали бледные как поганки и беспомощные, только зенки отводили.

– Охотник за головами, – прозвучало за спиной. Это был лейтенант Джентри, разведчик. – Она про охотника за головами талдычит, Мак.

Остальные вьетнамцы пялились в землю, почему-то боясь поднять глаза. Зато безглазый старик все заливался хохотом, а старуха не переставала тыкать в меня своим скрюченным пальцем.

– Ты его сыщешь, и он тебя сыщет, ага? – Она смачно харкнула на землю и размазала сандалией. – Ак куи ди сан дау! Нгыой сан дау! Ак куи ди сан дау! Он уже твой дух чует и поджидает тебя, Джо!

Я прикурил и зыркнул на нее исподлобья, хотя от нее и от всей этой херни у меня кишки узлом сворачивало.

– Чего она там мелет?

Губы Джентри беззвучно шевелились – разбирал слова по слогам, как его натаскивали на армейских курсах.

– Она толкует… это… про "Дьявола-Головореза". Как-то так. "Охотник за головами. Дьявол-Головорез". Совсем крыша поехала у старой ведьмы.

Я снова зыркнул на нее. Она как бешеная закивала башкой.

Я отвернулся, чувствуя, как под ложечкой сосет, и уставился на тела северовьетнамцев, наваленных кучей как огородные пугала – руки-палки, ноги-палки, рты, застывшие в немом крике. Смердело смертью так, что ноздри жгло. Вдалеке нарастал стрекот вертушек. Мимо протиснулся армейский фотограф, начал щелкать дохлых врагов. Я прямо видел эти фотки, разложенные на столике какого-нибудь генерала MACV в Сайгоне. Тема для светской беседы, мать ее.

Нарисовался Моралес, и психованная старуха тут же прикусила язык.

– Ты Вьетконг, да, мамаша? Ты с Вьетконгом якшалась? Много американцев на тот свет отправила?

Но она не глядела на него и не отвечала. Несколько других заверещали как резаные:

– Нет Вьетконг! Нет Вьетконг!

Я не хотел пялиться, как Моралес их прессует, но глаза сами не отлипали. Хотя на самом деле я видел только безглазого старика, который буравил меня своими пустыми глазницами, не переставая буравил. Я понимал, что он не мог меня видеть, но все равно казалось, будто его взгляд шкуру насквозь прожигает. Аж поджилки тряслись.

Подвалил Джентри, затягиваясь сигаретой.

– Эта байка про охотника за головами – просто местная чушь собачья, Мак, – сказал он. – Я про него слыхал… вроде как людоед или монстр, который на людей охотится. Бред сивой кобылы. Но они в это верят. Они во всякую чертовщину верят – в демонов, дьяволов, призраков. Послушаешь их подольше – сам начнешь думать, что в этой стране каждый вершок земли проклят.

Только я и без того уже в это верил.

2

В одном из переулков Сайгона притаился бар без названия – только ржавые планки напоминали о вывеске, что когда-то висела над входом. Если не знать места, нипочем не найдешь. Хозяйничал там австралиец Финч, которого все звали просто "Вет" – от слова "ветеран". Бывший коммандос SAS и наемник, он, казалось, прошел через каждую заварушку со времен Второй мировой. Шрамы служили тому доказательством.

Бар был под стать своим завсегдатаям – темный и неприветливый. Простым солдатам, морякам и морпехам сюда ход был заказан. Это была берлога элитных подразделений, где они отсиживались между заданиями – "зеленые береты", разведчики-рекондо, "морские котики", диверсанты, головорезы из SOG, разведчики-морпехи и прочие их собратья по ремеслу. За стойкой, в компании бутылок Jim Beam, Wild Turkey и Beefeater's, красовался двадцатипятигаллонный аквариум. Он был наполовину заполнен чем-то, похожим на сморщенные сухофрукты или печеный чернослив, но на самом деле это были человеческие уши. Охотники за трофеями – следопыты, собиратели скальпов и ночные сталкеры – приносили их сюда после вылазок в джунгли. Помню, как однажды боец из отряда "зеленых беретов" опустил туда три уха с таким благоговением, будто это были святые мощи. Никто и бровью не повел – как и молитва, это было сугубо личное дело.

Таким был этот бар.

Спецназовцы приходили сюда надраться, обкуриться, потравить байки да посравнивать татуировки и боевые шрамы. А меня пропускал внутрь суровый сержант вьетнамского спецназа LLDB с повязкой на глазу только потому, что я стал для них своим. Я неделями пропадал в лагерях "зеленых беретов" в самом пекле на севере. Ходил с четверками разведчиков-диверсантов в горы. Месил грязь в болотах дельты Меконга и Рунг Сат с группами "морских котиков". В последний раз, когда я был с "котиками" – а чужаков они брали редко – вьетконговский снайпер срезал моего фотографа в четырех футах от меня. Меня окатило кровью, мозгами и костной крошкой. Один из "котиков" потом выковыривал осколки из моего лица пинцетом, приговаривая, что теперь-то я точно распрощался с невинностью. Когда я вернулся в Сайгон, страницы блокнота были заляпаны серым веществом, почерневшим как чернила. Я долго сидел, рассеянно касаясь ран на лице, словно стигматов, и пялился на эти пятна.