Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 46 (всего у книги 67 страниц)
Морячок – в отутюженном костюмчике, белозубый, с маникюром и аккуратной стрижкой – замер, но ненадолго. Миг – и он рванул прочь, перескакивая облепленные насекомыми тела и блюющих уличных оборванцев. По боковой улочке, по зловонному проспекту, по проулку меж разрушающихся домов, петляя в лабиринте, где он ориентировался так же плохо, как и его преследователи. В конце концов шум ног стих, и Морячок остановился отдохнуть у покрытой граффити стены, возле кучи обгаженных мухами костей.
– Эй, паря, слыхал об этой девушке? – спросил чей-то голос. – Слыхал про Нэтрон Роуз?
Морячок крутанулся на грязном бетоне. Неподалеку валялся дряхлый старик в лохмотьях. У его ног поблескивала разбитая бутылка какой-то дешевой отравы для организма.
– Нет, никогда о такой не слышал.
– Что-то я тебе, паря, не верю. Нет, не верю.
Лицо старика, сморщенное и серое, напоминало птичье гнездо. Зубов нет, нос ввалился, глаза – кровоточащие язвы.
– Нэтрон Роуз, – продолжал старик. – Я, паря, произношу это имя по тыще раз на день, и с каждым разом оно нравится мне все меньше. Блевать уже от него хочется. Да, не то слово. Если не могу выпить, я говорю, но никогда толком не знаю, то ли я один, то ли вокруг толпа слушателей, то ли на Земле вообще все передохли и остался только я. Что скажешь, паря? Ты как, настоящий или глюк?
– Настоящий.
– Странно как-то выглядишь, паря… весь такой отутюженный, накрахмаленный, аккуратненько сложенный, постиранный и отжатый в стиралке. Совсем не правильный…
Старик харкнул на асфальт и принялся изучать мокроту, критичным взглядом оценивая выделения собственного тела.
– Я, паря, просто старый никчемный пропойца, но ты-то чем лучше меня и других? Нет, молчи, ты, жалкий заносчивый ублюдок, я сам знаю. Ты побывал на “Исцелении”, да?
Морячок заколебался. Может, соврать? Но с губ сорвалось предательское «да», хотя он уже склонялся к обману.
– Так я и знал, так и знал. Теперь они с тебя не слезут. Я про этих язычников из Братства…
– Ну, Братство вряд ли, зато другие…
Старик поскребся облупленными пальцами без ногтей.
– М-да, ты прав. Я временами путаюсь. Первые тебя за это “Исцеление” сожгли бы, но вторые, медикаментозные вампиры с вишневыми глазами, вскипят, отыщут церковь, подвесят тебя за ноги и сцедят твою жизнь в общий котел. – Старик покачал головой. – Жалко. Ты вроде славный парень. А скажи-ка мне, скажи вот что: как ты попал на “Исцеление”? Кому дал на лапу?
Морячок, вздохнув, тоже покачал головой.
– Никому. Меня выбрали лотереей, вот и все, старик. На всех лекарств не хватает, так что счастливчиков выбирают случайно, через лотерею.
– Неужто правда?
– Правда.
– Вот черт, а я-то думал, эта ерунда с лотереей – хрень собачья.
Небо, сотканное из дождя и смога, постепенно темнело.
– Тихо… за тобой идут. Слышишь?.. Тащатся сюда.
– Да ты бредишь старик, у тебя белая горячка.
Прислушаться…
Старик был прав. Сюда действительно шли. Морячок теперь тоже различил эти звуки.
Шарк, шорк, шлеп… подтягиваются на худосочных ногах больные отчаявшиеся туши. Еще мгновение и они появятся из-за угла. Лунорожие вороны-падальщики со зловещими улыбками и голодно урчащими животами. Ворчащие, алчущие “Исцеления” ямы желудков; чумные язвы, зияющие в окисленной бронзе кожи, глаза, будто падающие звезды, спрятавшиеся вены и одеревеневшие мышцы, молящие об игле, все воняет гнилью вперемешку с микстурой от кашля.
– Беги, паря, пока можешь. Беги…
Но Морячок не побежал. Бежать было некуда. Его взгляд упал на большую груду костей в нескольких шагах и, словно пес в поисках сахарного мосла, Морячок нырнул в нее головой и, помогая себе руками, забурился вглубь этого сугроба из бедер, черепов и лопаток. На виду остались только глаза – две дырочки от мочи в грязном снегу.
Серокожие фанатики приближались. Казалось, это не отдельные личности, а лишь детали огромной машины возмездия, составленной из качающихся голов и костлявых конечностей.
– Парень…
– Ты, – начал один из рваных ртов монстра, – ты – тот, кто побывал на “Исцелении”!
Старик, похоже, готов был под землю провалиться.
– Я? Боже упаси! Какое еще “Исцеление”? Неужто по мне не видно? – Сбросив пальто, он обнажил предплечья и грудь. – Глядите, у меня есть отметины, болячки! Я тоже умираю…
Вокруг него бесновалась машина: больше никакой раскачки, полная мощь. Старика рвали полчища крючковатых пальцев, лица-черепа и головы Медузы с несметными шевелящимися щупальцами кивали и плотоядно смотрели, с наркоманской страстью вожделея лихорадочной крови.
– Пожалуйста, – проскулил старик, и ему в рот сунули кусок заплесневелой ткани, – ради любви Христовой не меня, его, того парня!
– Христовой? – повторил хор голосов. – Христовой? Он действительно так сказал? Да никакой он не христианин, и отметины его поддельные! Не настоящие стигматы! Он не нашей веры!
– Пожалуйста, – сквозь обслюнявленный кляп прохрипел старик. – Меня крестили в крови Христовой! Я вашей веры! Я не язычник! Я не получал Исцеления!
Машина не слушала. Она превратилась в видавший виды манекен с тысячью движущихся рук и ног, каменными глазами, кожей, как у сороконожки, и грохочущим в крови, сводящим с ума, воняющим мочой и лекарствами аппетитом.
Морячок наблюдал за всем этим через пожелтевшие прутья разбитой грудной клетки. Перед глазами у него плыло. Он видел и не хотел видеть, был здесь и мечтал оказаться где-то еще.
– Пустить ему кровь! – скандировали рты. – Кровь – это жизнь.
Несколько частей машины исчезло. Старика затянуло под море оборванных насекомьих ног и завшивленных тел. Его крики были едва слышны из-под толщи кожи и плоти. Затем пропавшие части машины вернулись, выдвигая деревянную конструкцию из вертикалей и поперечин. Старика растянули на ней буквой «Т», перевернули, его ладони и лодыжки крепко прибили гвоздями, горло перерезали, и реки красного раскаяния хлынули в котел.
– Сие есть тело и кровь Сына Господня, – певуче начала машина. – Когда мы ее выпьем, Он станет нами, и Мы станем им. Так это было вначале и так пребудет во веки вечные.
Морячок смотрел, как толпа пьет, накачиваясь исцелением, и распевает псалмы, и радовался, что так и не был крещен, что он не такой как эти кровопийцы и пожиратели плоти, что он не христианин.
Перевод: Анастасия Вий
Личинки
Tim Curran, «Maggots», 2009
Несколько пылающих палок в неглубокой яме мало помогали развеять холодный ветер, завывающий в зимнем мертвом лесу. Деревья представляли собой снежные скульптуры, а пейзаж был белым от снежных заносов. Франсуа Джарни сидел здесь, дрожа, стуча зубами и прижимая к себе свой плащ. Его рюкзак был пуст уже несколько дней, но он все равно рылся в нем обмороженными пальцами, надеясь найти шальную крошку печенья, которую он мог пропустить.
Но ничего не было.
Джарни голодал, казалось, уже несколько недель, по крайней мере, с тех пор, как Великая Армия отступила от Смоленска, преследуемая казаками и грязными крестьянами на всем пути. Смоленск был чумным городом, тысячи людей были поражены тифом. Умерших было так много, что местные жители выбрасывали трупы на улицы.
Так давно? – удивился Джарни. – Неужели я так давно не ел нормальной еды?
Изучая свой изгрызенный кожаный пояс, он понял, что это правда. С тех пор было несколько крошек черствого хлеба, жидкий суп из гниющих верхушек репы на ферме и, ах да, прекрасное блюдо из жареной собаки в Дорогобуше. Изголодавшаяся, худая гончая – они лакомились ее соками и мясом, грызли кости, высасывали костный мозг, варили суп из крови бедняги.
Попробовать мясо. Поесть его.
Вокруг него, сгрудившись у маленьких мерцающих костров, Джарни слышал стоны и крики людей, многие из которых умирали от инфицированных ран, полученных на поле боя, многие – от лихорадки и голода. С каждым днем тех, кто шел дальше, становилось все меньше. Меньше солдат. Меньше отставших. Замерзшие трупы были приморожены к деревьям, стоящиe вертикально.
Шаги хрустели по снегу.
– Друг Джарни… какое ужасное зрелище ты являешь собой, – произнес голос.
Это был Анри Булиль, его шинель висела распахнутой, синяя гимнастёрка под ней была заляпана грязью и засохшей кровью. Он ухмылялся желтыми зубами. Джарни проигнорировал его, зная, кто и что это был.
Булиль сидел на корточках у огня, грея пальцы, пока снег падал холодным слоем.
– Почему, друг Джарни, ты дрожишь от холода и голода, когда есть еда? Когда есть мясо, которое насытит тебя и придаст сил.
Джарни уставился на него узкими глазами.
– Меня не интересует твое мясо.
Булиль рассмеялся.
– О… цк, цк, Джарни… ты хочешь умереть русской зимой? Ты хочешь никогда больше не увидеть теплые зеленые холмы Франции? Как ужасно. Очень ужасно.
Он огляделся. У костра сидели еще два солдата. Один свалился, замерзая до смерти. Другой был в бреду и долго разговаривал со своей матерью.
Булиль приблизил к нему свое грязное, покрытое шрамами лицо.
– Что, по-твоему, я ем, Франсуа? Думаешь, я жую трупы на снегу? Что я грызу их кожистую плоть? О, как ты ошибаешься! Как ужасно ошибаешься!
Но Джарни не думал, что он ошибается. Ведь он слышал рассказы Булиля и других. Он видел, как они вытаскивали из сугробов замерзшие трупы. И когда он зажмуривал глаза и делал вид, что не слышит, он слышал звуки ножей и штыков, обрабатывающих человеческие туши. Было слово, обозначающее то, чем были Булиль и остальные, но Джарни не позволял себе думать об этом.
Булиль продолжал говорить, но Джарни не слушал. Он чувствовал запах смерти на своем дыхании.
Попробовать мясо. Поесть его.
Он был так голоден, так ужасно голоден.
Прошло всего шесть недель… шесть недель с тех пор, как Великая Aрмия Наполеона вошла в Москву после доблестной победы при Бородино. 100 000 человек. Они вошли в город без сопротивления, но обнаружили, что русские бежали. Город горел. Даже за много миль от города, в степи, небо было затянуто черной дымкой. Русские намеренно подожгли свой любимый город, а затем массово эвакуировались. Те, кто остался, были либо безумны, либо заражены тифом и дизентерией, лихорадкой от укусов крыс. В городе не было еды. Вода была заражена. Две трети Москвы пылали, воздух был забит дымом и пеплом.
Но даже там, в полуразрушенном, тлеющем трупе города, Булиль показал себя умелым выживальщиком. Войска голодали, и сам Наполеон приказал немедленно отступить. По дороге Булиль собрал вокруг себя истощенных людей и привел их в развалины медицинской школы. Единственное мясо в городе находилось в банках с образцами в кабинетах для препарирования. Булиль, к тому времени уже не чуждый поеданию людей, устроил пир. Мужчины ели все, что находили маринованное в банках. Органы, конечности, больные куски тканей. Они вылавливали мясо из чанов. Они пировали, наедаясь белой, раздутой трухой.
В течение нескольких дней большинство из них умерло от отравления формальдегидом.
Но не Булиль. Он был в форме. Он был силен. Упырь с оскаленными желтыми зубами, заточенными на кости, его глаза – черные блестящие пуговицы ботинок, выдающие пустоту кипящего безумия в его мозгу.
И вот теперь он здесь, непристойно предлагая Джарни мясо. Он – полный, толстый и розовощекий; в то время, как Джарни, вдвое моложе его, был худым, дрожащим существом с безумными глазами и впалыми щеками, кожа с губ содрана, кожаный ремень хорошо прогрызен, ребра торчат из-под кишащей вшами гимнастёрки, которая висела на нем, как намотанная простыня.
Он был ужасно голоден.
Но один раз попробовать… один раз попробовать, и ты уже никогда не будешь мужчиной. Ты станешь вещью для могил и виселиц.
Но попробовать мясо. Поесть его.
Как это произошло, Джарни не мог сказать. Но следующее, что он осознал, было спотыкание по снегу на концах метлы, Булиль поддерживал его, держась за него, как отец за любимое дитя. Они двигались среди мертвых и умирающих. Люди кричали. Люди, кипящие от тифа, от них поднимался пар в тумане язвы. Трупы, торчащие из снега, мертвенно-белые лица, сверкающие от мороза. Мясо, вырванное из горла и вырванное из живота.
– Пойдем, друг Джарни, – сказал Булиль, усмехаясь смерти, окружавшей его здесь, на этой прекрасной адской кухне с изобилием продуктов, разложенных на разделочных досках изо льда. – Иди со мной. Скоро ты познаешь силу… и мудрость.
У Джарни было какое-то бредовое полувоспоминание о том, как его положили на снег перед пылающим костром. Его зрение было затуманено от голода. Он едва мог пошевелить конечностями или связно мыслить. Вокруг него были люди. Солдаты, которых он знал. Храбрецы. Трусы. Офицеры. Солдатский сброд. Да, они кружили вокруг него, все ухмылялись, как выточенные в пустыне черепа, лица покрыты грязью, глаза огромные, черные и пустые, на подбородках блестел жир, изо рта свисала кровь.
– Ешь, друг Джарни, добрый друг Франсуа Джарни, – говорили они. – Наполни себя.
Джарни, болтаясь где-то между сном и бодрствованием, кошмаром и суровой реальностью, вспоминал Дорогобуш. Великая Армия, истерзанная от недоедания, болезней и облучения, сражалась в арьергарде за пределами города, когда русские отвоевали его. Улицы были завалены изуродованными тушами лошадей и человеческими трупами, застывшими в жестких белых кучах; и те, и другие были до смерти растерзаны озверевшими бандами каннибалов, которые преследовали кости города. Повсюду дым и пламя от обстрелянных зданий, горящие повозки с порохом. Голые крестьяне, сгрудившиеся вокруг костров, желтолицые и покрытые пятнами от тифа и крысиных укусов, безумно танцевали, пока не падали и не оказывались под ногами своих товарищей. А охотники за людьми скрывались в подвалах и руинах, ожидая, когда можно будет выскочить и забрать раненых. Чтобы поджарить их на грубых вертелах. И это не было басней, потому что Джарни видел это. Видел их костры. Видел их гладкие белые лица и блестящие голодные глаза, выглядывающие из теней.
Булиль неплохо питался в Дорогобуше.
Но даже тогда, голодая, Джарни не мог даже подумать об этом.
Но попробовать мясо. Поесть его.
Да, сквозь туман лихорадки он помнил, помнил, как перед ним на снегу лежал свежий труп солдата, обугленный и хрустящий от пламени. И именно штык в его руках расколол «свинью», пока перед ним не поднялся красный, голодный запах прекрасного, сочного мяса, жаренного на вертеле, окутывая его горячим, соленым облаком аппетита.
После этого… они все пировали. Взмах ножей и штыков. Куски дымящегося, капающего мяса запихивали в жадные рты. Лица, блестящие от жира и желтого сала, ухмылялись на луну. Лунатики, светящиеся нецензурным восторгом. Набитые животы. Облизывающие пальцы. Кишки разделены. Oбгрызали кости и высасывали костный мозг. Потом на снегу не осталось ничего, кроме почерневшей, изъеденной туши, изломанной и разбросанной во все стороны.
Джарни никогда не чувствовал себя таким сильным и таким безжизненным.
* * *
Месяцы спустя, Париж.
Теплый, знойный.
Джарни, скорее мертвый, чем живой, ищет еду. Для мертвых.
К тому времени в Париже было уже мало кладбищ, большинство из них было запрещено из-за неприятного запаха и гниения, которые стали загрязнять воздух, улицы и подвалы близлежащих кварталов. К концу XVIII века миазматическая вонь гниения ощущалась по всему городу, где она висела в язвенной дымке и считалась причиной одной эпидемии за другой. Кладбища были закрыты. Самое большое из них, «Cimetiere des Innocents», было закрыто в 1786 году.
Когда-то «Cimetiere des Innocents» былo центральным местом захоронения Парижа. Расположенное рядом с Les Halles, центральным парижским рынком, на углу улиц Сен-Дени и Берже, оно было местом захоронения мертвых еще с галло-римских времен. В 1786 году, когда это кладбище было закрыто вместе с другими небольшими кладбищами, умерших стали свозить в недавно открытые катакомбы в Денферт-Рошеро, далеко на юге города. Джарни хорошо знал об этом, ведь его отец был одним из рабочих. Ночь за ночью мрачная процессия переносила задрапированные останки с парижских кладбищ в катакомбы.
Оставались только Сен-Парнас, Северный Монмартр и кладбище Пере-Лашез. Именно туда и отправился Джарни. В свои любимые охотничьи угодья на пересечении улицы Рондо и проспекта Пере-Лашез. Стоя у кладбищенских ворот, с колотящимся от странного желания сердцем, подгоняемый развратными силами, которые уже давно свели его с ума от абсолютного ужаса, он прислушивался, нет ли сторожей. Его зубы стучали. Но это было не от прохладного вечернего воздуха, а от голода.
Тише, ты должен быть тихим, – сказал он себе.
Да, то, что предстояло сделать, было тайной. Как ловко он поступил этой ночью, как и каждой ночью. Весь Париж в ярости от того, что какой-то скрытный упырь попирает могилы их мертвых, а он, Франсуа Джарни, выскользнул из спящего барака с лопатой в руке, прямо мимо охранников с примкнутыми штыками и винтовками. Теперь он стоял перед воротами кладбища, задыхаясь и бредя, холодный и кисловатый пот покрывал его лицо. Он стоял, обхватив руками стойки ограды, и пытался бороться с тем, что было внутри него, с тем, что скользило и шевелилось в его животе, заставляя неутолимый голод накатывать на него тошнотворными волнами.
Какая-то израненная частица человечности в нем не позволяла этого. Только не снова. На этот раз он не поддастся. На этот раз он будет хозяином своей плоти. Он не ослабнет, не потеряет контроль.
– Я убью себя, если придется, – сказал он себе под нос. – Я сделаю все, что потребуется… ты слышишь меня? Ты не заставишь меня сделать это, ты не… не заставишь меня сделать это…
И тогда пришла боль. Она поставила его на колени, выдавливая слезы из глаз и заставляя его сознание кружиться, пока он не мог делать ничего, кроме как стонать и биться на бетоне. Боль была подобна бритвам, вонзающимся в его живот, иглам, разрывающим его желудок, гвоздям и скобам, заполняющим его внутренности, пока он не взмолился, чтобы это прекратилось. Боже, что угодно, что угодно, только сделайте так, чтобы это прекратилось, только, пожалуйста, сделайте так, чтобы это прекратилось…
А потом это случилось.
Джарни лежал, мокрый от пота, агония медленно утихала, пока он снова не смог дышать, а сердце не перестало колотиться. Ему преподали урок, и он знал это. Просто урок. Он должен был научиться не игнорировать голод, не бороться с ним.
Он выкашлял черную, маслянистую массу мокроты, а затем почувствовал себя лучше.
Опираясь на стойки, он поднялся на ноги и прижался влажным, лихорадочным лицом к ограде. Кованое железо было прохладным. Как смерть.
Подхватив лопату, он взобрался на стену и, задыхаясь, спустился на другую сторону. Не от напряжения. Не совсем. Что-то другое. Пере-Лашез: извилистый лабиринт склепов, нагроможденных один на другой, словно какие-то нездоровые наросты на кладбищенском камне. Голод расцвел внутри него, как похоронные орхидеи. Он хотел, он нуждался, он желал. Джарни двинулся вперед сквозь батальоны склонившихся надгробий и омытых луной могил. Кладбище представляло собой исследование тишины, мраморный лес, затаивший дыхание. Над головой скрипели сучья деревьев, в темноте скреблись крысы.
Как всегда, он обманывал себя. Это было единственное, что позволяло ему оставаться в здравом уме.
Он пытался убедить себя, что если будет долго бродить кругами, то, возможно, запутается и не сможет найти могилу. Это была хорошая уловка, но она не сработала: голод знал, где находится могила. Он чувствовал запах черной земли и дубового ящика, в котором покоился. Он уловил запах и, как ищейка, натягивающая поводок, привел его туда. Маленькое, консервативное надгробие цвета побледневшего черепа. Джарни посмотрел сквозь переплетенные ветви деревьев на угрюмый глаз луны, но там не было утешения.
В животе у него что-то сжалось.
Шипы были вбиты в стенку его живота.
– Да, да, – сказал он. – Хватит быть таким жадным.
Он прикоснулся к камню и беззвучно прочитал написанное там имя: ЭЛИЗАБЕТ ДЮПРИ. Она утонула в Сене. Ей было пятнадцать лет, и она пролежала в земле почти неделю. Голод усилился в его животе. Да, она будет приправлена должным образом.
Прости меня, – подумал он. – Прости меня.
Он взял лопату и срезал дерн. Это было достаточно легко; у растения еще не было времени, чтобы как следует укорениться. Он откинул его и начал копать. Сначала он копал почти вяло, словно планировал никогда не найти то, что было погребено под землей. Но боль то нарастала, то спадала, и он начал всерьез копаться в черной, червивой земле, засыпая ее фут за футом и выравнивая раскоп по мере продвижения. Три фута, четыре, пять…
От голода, охватившего его, у него практически кружилась голова.
Он продолжал копать, его куча грязи становилась все больше, пока луна скользила по небу. И тут… лопата ударилась о дерево. Тяжело дыша, обливаясь потом и чернея от земли, он начал отгребать землю от полированной шкатулки. Когда все было чисто и блестело в грязном лунном свете, он поднял лопату над головой и издал израненный, мучительный крик, ломая улов один за другим.
Джарни надеялся, Боже, как он надеялся, что кто-нибудь услышит его, что шум, который он нарочно поднял, и его крик отвращения приведут кого-нибудь. Ворота широко распахнутся, люди с винтовками бросятся через траву. Найдут его, увидят его таким, какой он есть.
Да, да, да, видя то, что я есть, и убивая меня, стреляя, пока их ружья не опустеют и…
Снова боль. Не полноценное нападение, не прямое нарушение, а скорее ощупывание грязными, нежеланными руками, непристойный поцелуй в темноте. Он дрожал, по щекам текли слезы, он схватился за крышку гроба и открыл ее.
Вонь.
О, как из него воняет.
Вонь выкатилась из гроба в мерзком облаке, зеленом, влажном и тошнотворном. Джарни привалился спиной к краю могилы, а его желудок забурчал и забулькал. Густая, шумная и совершенно отвратительная, она была еще и… вкусной.
Он лежал, тряся головой, полностью отрицая последующие извращения. Желчь подбиралась к его горлу, выплевываясь на язык горячей и кислой слюной. Он не мог этого сделать. Господи, он не мог сделать это снова.
Но голод был живым существом внутри него, огромным, серебристозубым и громоздким. Он был настолько непреодолим, что перечеркнул его сущность, превратил его в хозяина, в сосуд с крючковатыми пальцами, зубами и ненасытными желаниями.
Труп Элизабет Дюпри, после почти недельного пребывания в сырой земле, выглядел не очень красиво. Ее белое кружевное погребальное платье было в крапинку и покрыто пятнами от воды, а на шее и щеках, как борода, разрослась темная плесень. Ее сложенные руки были покрыты болезненными грибками. Ее лицо было впалым, губы отвисли от зубов так, что казалось, будто она ухмыляется.
Пожалуйста, не заставляй меня делать это, не заставляй меня трогать… это…
Но потом, как всегда, воля Джарни перестала быть его собственной.
Такие вещи, как неповиновение, самообладание и решимость, больше не существовали. Они были раздавлены под суровой и мерзкой безмерностью голода и нужды того, что жило внутри него. Он был лишь средством передвижения, машиной, не обладающей собственным сознательным волеизъявлением. И именно это заставило его прыгнуть в гроб, на труп, ощутить его на ощупь и почувствовать его запах, испытывая неземное отвращение. Он прижимал свое лицо к лицу мертвой девушки, пока ее гниение не заполнило его, и голод не сошел с ума внутри него. Его язык высунулся и облизал ее почерневшие губы, ощущая вкус порошков и химикатов, которые использовал гробовщик, и что-то под всем этим, что-то отталкивающее и тошнотворное.
Он вытащил тело на лунный свет и бросил его на влажную траву.
И то, что было внутри него, сказало: наполни нас… мы голодны…
Ждать больше не пришлось.
Джарни впился зубами в желеобразную плоть ее горла, выдергивая влажные лоскуты прелого мяса, жуя и пробуя, сходя с ума от текстуры и отвратительного вкуса на языке. Он сорвал с нее платье, вгрызаясь в зеленеющее мясо бедер и живота, разрывая холодные груди и обгладывая крапчатую ягодицу. Он лизал, сосал и рвал. Он использовал зубы и руки, кромсая, пожирая и выплевывая струйки черного сока, вытекавшего у него изо рта. Вкус был отвратительным, ощущение гниющего мяса в горле вызывало лихорадку и дезориентацию. А когда он насытился, удовлетворился своей угольной трапезой из мякоти, костей и седеющего мяса, он закричал и изуродовал то, что осталось, разрывая труп на части и катаясь в его обрывках, пока его ощущения не стали его ощущениями, а его вонь – его собственными мерзкими духами.
И тогда все было сделано.
Джарни медленно приходил в себя, изо рта свисали ленты разлагающейся ткани, мундир был забрызган дренажом и сочился черным ихором. Тошнотворно-сладкая вонь гнилого мяса прилипла к нему жутким букетом. Его первым побуждением было закричать, а вторым – вызвать рвоту. Выбросить наружу свои кишки и все, что в них было: эту теплую и слякотную массу, покоящуюся в его животе. Но он не осмелился. Ибо они не позволили бы этого. Они никогда не допустят этого, никогда не допустят, чтобы он отказался от их пиршества с могильным мясом.
Покажи нам, – сказали они. – Покажи нам.
Поэтому Джарни встал, расстегнул свою грязную гимнастёрку, обнажив зияющую впадину в боку, которая была изъедена и заселена корчащейся массой белых личинок. Это были не обычные могильные черви, а невероятно толстые, бледные и похожие на слизняков, свернувшиеся в клубок, но уже удлинившиеся, утолщенные и лопнувшие от яиц с пиршества, которое он им устроил.
Этого было достаточно.
Они были счастливы.
Скуля, Джарни отступал от разграбленной могилы, а черви внутри него становились все толще, ленивее и мучительнее. Когда они уснули, он побежал с кладбища, в его голове гулял горячий ветер слабоумия.
* * *
К моменту вступления в Вильно, Великая Aрмия Наполеона сократилась со 100 000 до 7 000 человек. Ослабленные до плачевного состояния лихорадкой, чумой и голодом; лютый холод сделал все остальное, и это за несколько недель. Джарни, который теперь питался человеческим мясом, был не похож на остальных. Сильный, жизнелюбивый, полнокровный, он сражался с русскими и крестьянами на стороне Булиля. В то время, как другие падали мертвыми у его ног от облучения или трусили по деревьям, Джарни сражался как животное, получая дикое удовольствие от убитых им людей. Когда патроны винтовки кончались, он выхватывал саблю и бросался на русских, рубя и рубя, наслаждаясь криками врагов и смеясь с безжалостным сардоническим юмором над их мольбами о пощаде.
Его сабля обрушилась на лес людей, оставляя под ногами ковер из извивающихся туш. Конечности были разбросаны, головы валялись на свободе, кишки вываливались на снег. В убийстве была чистота и леденящая радость, которых он никогда прежде не испытывал. Нет ничего прекраснее, чем жестокий удар саблей, когда враги расчленяются и окрашивают снег в красный цвет. И не было более сладкой радости, чем когда их кровь брызжет на тебя удушливыми струями, забрызгивая лицо, и ты чувствуешь вкус отнятой жизни, знаешь ее, чувствуешь ее, наполняешься ее горячим вином.
Вот как это было для Джарни.
Он воспринимал своих врагов как скот, который нужно забить, подставить под удар пяты и лезвия, свиней, которых нужно разделать и испепелить на жарком огне. И в то время, как другие умирали, сгибаясь от лихорадки и голода, его живот был полон. И кто может знать о тайной радости, которую испытывал Джарни, врываясь в жалкие лачуги крестьян вместе с другими людьми с такими же аппетитами? Крики, резня, пьянящий аромат пролитой крови? Куски сочного мяса, жаренные на вертелах, внутренности, сваренные на палочках на жарком огне? Он жил для того, чтобы убивать, питаться, и его добыча была в изобилии.
Затем, прямо под Вильно, русское возмездие. В воздухе свистели мушкеты, рвались снаряды, люди кричали, когда их рубили на снегу. Воздух был влажным от тонкого тумана крови. Повсюду валялись тела и их части, разбросанные в жутком беспорядке. Джарни ранило шрапнелью, когда он перепрыгивал через раздробленные анатомии своих товарищей в тщетной попытке спастись. Шрапнель почти оторвала ему правую ногу, вспорола живот и наполнила кишки горящими осколками металла. Не желая умирать, он полз по снегу, волоча за собой в ледяных петлях свои внутренности. Он оставлял за собой след из крови и слизи.
После этого его разум погрузился в туман.
Он и десятки других людей были пригнаны в Вильно в поисках пищи, крова и медицинской помощи. Но ее не было. Вильно был разграблен крестьянскими бунтами и боями. Чума тифа охватила город, и трупы лежали неопрятными штабелями прямо на улицах. Население голодало, болело и было грязным. Они теснились в маленьких вонючих хижинах, кишащих тараканами.
Джарни, вместе с остальными больными и ранеными, бросили в полевой госпиталь в Сен-Базиле. Это было ужасное место даже по стандартам того времени. Переполненные, дымящиеся, вонючие, кишащие вшами, люди лежали в палатах плечом к плечу, иногда прямо друг на друге на полах, которые представляли собой кипящий бассейн человеческих отходов, зараженных микробами болезней. Свирепствовал тиф, грипп и дизентерия. Раненые и больные буквально тонули в собственной рвоте, крови, желчи и экскрементах. Коридоры были завалены тысячами трупов. Их было так много, что через них приходилось прокладывать грубый лабиринт. Крысы питались мертвыми и умирающими. Разбитые окна и проломленные стены были забиты туловищами и конечностями, чтобы загрязненный воздух не заражал живых.
Джарни бросили в тесную комнату с сотнями других людей, которые бредили от голода и лихорадки. Пол был покрыт гниющей соломой, испачканной мочой, желчью и фекалиями. Повсюду валялись трупы, многие сгнили до состояния кашицы. Его бросили на червивую, губчатую массу вздувшегося трупа. Трупа, зараженного… личинками. И это были не обычные личинки, как он вскоре узнал. Это была раса могильных червей с извращенным коммунальным интеллектом, с одной-единственной главенствующей потребностью – заражать и питаться. Джарни приземлился на тело их предыдущего хозяина, который к тому времени был уже слишком стар и загрязнен, чтобы быть им полезным.
Так они вошли в Джарни.
Они проникали в него через глаза, ноздри и рот, в задницу и через многочисленные отверстия в шкуре, где торчали заостренные костяные посохи. Они заполнили его, заражая и размножаясь.
Ты не умрешь, – сказали они ему. – Мы тебе не позволим.
Так все и началось. Он не умер: они не допустили этого. Они починили его, восстановили, и вскоре он снова был здоров… настолько, насколько может быть здоров человек, который является не более, чем носителем сотен и сотен червей.
На улицах Вильно чума переполнила каждый дом, каждый сарай, каждый импровизированный морг и выплеснулась на улицы, пока их можно было перейти, перешагивая через тела, это тоже был ужас. Постоянно преследуемый казаками и обезумевшими крестьянами, Наполеон продвигался вперед, пока русские вступали в бой, оставляя больных и умирающих на произвол судьбы. К концу декабря в Вильно насчитывалось 25 000 человек, почти все они были больны сыпным тифом. К июню в живых оставалось только 7 000.
