Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 67 страниц)
Полоумная чушь, – но Траск вытащил кристалл, хотя бы для того, чтобы показать сумасшедшему старику, что он безвреден. И поймал себя на том, что смотрит в него… и снова что-то происходило… он вглядывался сквозь самое темное беспросветное пространство туда, откуда на него смотрел сверкающий трехлопастный глаз.
Нет, нет, нет…
Он видел многое, его мысли касались черных атласных фасадов кошмарных миров. Мать должна была остановить это… но она этого не сделала. Его зрение затуманилось, голова закружилась от вспышек белого света. Но когда он сморгнул, то увидел, что старик подошел ближе, и что-то змеевидное и раздутое заполняло его рот, как мясистый угорь, что его лицо было луковицей болезненного цветка из склепа, который хотел распуститься и излить нечистый свет, что из его носа хлынула черно-красная кровь… Затем старик дотронулся до него рукой и ощущение было будто от прикосновения покрытых слизью щупалец глубоководной медузы и… милостивая Мать… словно тысяча шершней одновременно вонзили в него свои жала.
У Траска перехватило дыхание, его тело содрогнулось. В голове вспыхивали точечные взрывы, и он дергался в клонических судорогах, ощущая кислотно-вонючий запах сгоревших батареек и грязного озона, мозг наполнялся желтыми парами и ртутными пульсациями.
Его глаза раскрылись, как резко раздернутые оконные шторы… Траск увидел, как мир расстегнулся и обнажил свою мясистую грубую анатомию, ползучие сине-зеленые сферы вгрызлись в его розовые, сочные ткани, открывая клубящийся черный туман мерцающего свечения и сияющие многолепестковые бриллиантовые глаза…
Затем он вернулся, тяжело дыша рухнул на колени, с серой, как пепел, плотью, из его горла вырвался визг, как у ободранной кошки. Он вдыхал и выдыхал, пока фантомы проносились перед его глазами, пытаясь ощутить себя здесь и сейчас, не зная, где он и что он. Было только это засасывающее ощущение темных скоростей и огромных пространств, смыкающихся позади него, как губы, его тело ныло, словно он прошел сквозь жестокий вражеский шквал порошкового стекла. Мозг Траска, казалось, вибрировал в черепе, полуразмытые воспоминания и наваждения летели через поле его разума. Беспорядочные геометрические формы, такие как трапеции и октаэдры, ползали, как черви. Лунные лестницы поднимались в бездны сплошной гудящей черноты. Ярусы протоплазменной слизи и кубоидов, которые медленно, как слизняки, перемещались в вакууме взвешенной металлической пыли. Сама вселенная дрожит, пульсирует, раскалывается, как яйцо, чтобы высвободить некий дрожащий нарост с головой эмбриона и телом, похожим на дрожащий мешок с веревками.
Траск моргнул, наверное, в десятый раз, и все исчезло.
Старик все еще стоял неподвижно, словно в трансе, затем его слезящиеся глаза разверзлись на покрытом тенями лице. Они были похожи на провалы, уходящие в удушающие глубины, окна, выходящие в комнату, где царили запустение и разложение.
По сети доносилось:
– Третий? Третий? Ты здесь?
Траск услышал свой собственный голос:
– Пх'нглуи мглу'наф Ктулху Р'лайех вга'наг фхтагн…
Может быть, старик рассмеялся со звуком, похожим на хруст стеклянных осколков под сапогами, или, может быть, это был шум вещей, перемещающихся в обратном направлении в сферах времени-пространства, но Траск видел его глаза, чувствовал их жар. Это были ярко-фиолетовые неоновые огни, горящие в ночи, шаровидные солнца, садящиеся над отравленными мертвыми мирами. Плоть старика превратилась в желе из пузырьков, из каждого вырывались щупальца и языки, пока он не стал чем-то вроде шевелящейся массы фосфоресцирующих пальцев, ползающих и скользящих существ, наводняющих его, а его лицо и форма переплавлялись в пластичную перистальтику ядовитого органического изобилия…
– Третий, пожалуйста, ответь немедленно!
Затянутый в перчатку кулак Траска помнил смертоносные очертания автомата, который он держал. Он нажал на спусковой крючок. Пули попали старику прямо между глаз… или туда, где они могли бы быть, если бы не выскользнули со своих мест в виде студенистых комков. Раздался металлический, отдающийся эхом – лязг! – когда пули вгрызлись в зеленый грязный мусорный контейнер позади него, проходя прямо сквозь металл, унося с собой фрагменты черепа и мозга. Старик упал на холодный бетон, и у него изо рта выскользнуло нечто похожее на блестящего белого червя, откормленного на мягких тканях. Оно высасывало кровь, крики и сладкий костный мозг из лопнувших костей. И на глазах у Траска оно разделилось, затем снова разделилось, превратившись в извивающееся сплетение червей-трупоедов, которые набросились на останки старика и обглодали их, прежде чем раствориться в мясистой луже вязкой слизи, исходящей паром желчи и желеобразного зеленого сока.
– Третий? Связь с тобой то появляется, то пропадает… что, черт возьми, происходит?
Траск, у которого внутренняя часть горла была обожжена горячей рвотой, моргнул. Все, что он мог видеть, – это изрешеченный пулями труп старика.
Что, черт возьми, это было?
Глюк или что-то в этом роде. На мгновение все пошло рябью, и Траск подумал, что ячейки его памяти опустошаются. Была ли это Мать? Он беспокоился не столько о себе, сколько о том, что у Матери может произойти сбой. Если Пространство исчезнет, может наступить хаос. Он знал это как единственную истину; он был приучен принимать это как окончательную неизбежность.
Не Мать, придурок, а предсмертные муки Матери. Кристалл, кристалл, сияющий трапецоэдр…
Тот все еще был зажат в его руке, обжигая ладонь. Траск попытался бросить его, но кристалл, похоже, не хотел покидать его пальцы. Избавься от него, ты должен избавиться от него.
– Третий… проклятье! Твои сигналы неустойчивы…
Теперь его мозг был изолирован, разные сферы бушевали друг против друга, когда спонтанный разряд электрической энергии пронзил его нервную систему. Он услышал треск статического электричества в ушах, почувствовал покалывание вверх и вниз по позвоночнику. Мать сердилась все сильнее. Она собиралась отключить его, и он знал это.
– Третий! Поговори со мной! Мать злится!
Траск слышал этот голос, но тот для него ничего не значил. Болтовня, бессмысленные неразборчивые слова, словно комариное назойливое жужжание. Беспредметные, совершенно абстрактные. Он услышал резкий писк в ушах, вой в черепе. На объективе его синтетической линзы отображалось:
CYBERPATH GLOBAL, INC.
ЭТА ПРОГРАММА НЕ ОТВЕЧАЕТ
ПРОВЕДЕНА НЕЗАКОННАЯ ОПЕРАЦИЯ
ОТКЛЮЧЕНИЕ БУДЕТ ВЫПОЛНЕНО ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ СЕКУНД
– Господи Иисусе, Третий… поговори со мной… ты уходишь в спящий режим, – кричал голос с Базы. – Поговори со мной…
Траск снова попытался выбросить кристалл, и Мать выстрелила ему в голову еще большим разрядом электричества. Она не хотела, чтобы он избавлялся от него. Он слишком много видел и слишком много знал. Траск боялся использовать свои глаза. Мир, Большой Урод вокруг него… все это было ненастоящим, это была кожа, она изнашивалась, и он мог видеть сквозь нее, видеть…
Богохульную сказочную преисподнюю, которой не было ни здесь, ни там. Воющий диссонирующий звездный шум пульсирующей тишины. Гетто-пустошь кричащего лунного света, грохочущие неистовым хохотом коридоры морга, искореженные лестницы, ведущие в черные пропасти просачивающегося небытия. Корродированный металлический послед…
ОТКЛЮЧЕНИЕ БУДЕТ ВЫПОЛНЕНО ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ СЕКУНД
Блядь. Обратный отсчет шел полным ходом, и Траск почувствовал, как что-то копошится у него в животе, словно сухопутные крабы, раскаленные провода изгибаются дугой в груди, кольца питона выдавливают дыхание из его горла. Он хотел заговорить, знал, что должен заговорить, но… о, пресвятая квантовая Мать… слова вертелись у него в голове, но не могли сорваться с языка, чтобы подать сигнал о своем присутствии…
ОТКЛЮЧЕНИЕ БУДЕТ ВЫПОЛНЕНО ЧЕРЕЗ ШЕСТЬ СЕКУНД
База… База… я не могу говорить, потому что мой рот не работает… мое горло парализовано… помоги мне, о, милая Мать, помоги мне, я не хочу, чтобы меня отключали…. я не хочу, чтобы мою память стирали… я не хочу, чтобы меня заново чипировали и перезагрузили… я…
ОТКЛЮЧЕНИЕ БУДЕТ ВЫПОЛНЕНО ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ СЕКУНДЫ
А затем его голос вырвался из горла пронзительным флейтирующим криком:
– База… База… у меня произошел сбой… глюк… но я вернулся…
– Черт, Третий, ты был очень близок.
ОТКЛЮЧЕНИЕ СИСТЕМЫ В РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ
– Я был словно простыня на бельевой веревке, – сказал Траск. – Ветер подхватил меня… поднял, и я смог заглянуть сквозь этот мир в другой.
– Повтори, Третий?
Траск покачал головой.
– Я думаю, что это из-за контакта с Ползучим Лицом.
– Он смог тебя одолеть? Ты сильно пострадал?
– Нет… Я думаю, это было псионическое.
ЗАВЕРШЕНИЕ РАБОТЫ СИСТЕМЫ ПРЕРВАНО
– Тебе лучше быть осторожнее, Третий. Играй по-настоящему круто.
Но Траск ответил, что теперь от него мало толку, он практически труп. Он понимал это, потому что что-то происходило, и дать этому объяснение было невозможно.
✲
В синей тишине его мозга раздавались голоса. Хотя он и старался отключиться от них, он не мог не слышать, что они говорили. Голоса раскрыли ему, что он больше не работает с жидкой оптической матрицей Матери, а соскребает с алтаря чего-то совершенно другого, чего-то, что заразило ее. Но Траск не хотел этого слышать; это было слишком похоже на то, что сказал старик. Но голоса продолжали звучать. Мать разлагалась изнутри.
Мать?
Мать?
Но Мать не отвечала и не реагировала на такие еретические идеи. Что-то случилось, что-то бесконечно плохое, и Мать погрузилась в Большой Сон, и результат был виден на улицах. Хаос. Мать пыталась отключить его, и это было не потому, что он не реагировал, а потому, что он пытался избавиться от кристалла. Несмотря на все свое всемогущество, Мать знала и чертовски хорошо понимала, что существует нечто гораздо большее, чем она сама, нечто огромное и темное, что вторглось в нее, и поражало, как раковая опухоль. Теперь она общалась с этим, и, как сказал старик, Мать уже была не той, кем была раньше.
Пробираясь по улицам, Траск тянулся не только к Матери, но и к Базе… но они обe исчезли, их заживо поглотила бесплодная злобная язва, вторгшаяся в нейроплекс "КиберПространства". Он был отключен от сети, а основной интерфейс вышел из строя, мнемотехника исчезла, квантовый привод сам себя уничтожил. Траск подумал, что все эти чипы в миллиардах голов, подключенные к Матери, теперь были подключены к чему-то еще, что анализировало каждый чипированный мозг. Злокачественный паразит, подсоединившийся к каждому разуму, насыщался паритетами[36] и метаданными, выводом и вводом, загрузочными секторами и векторами, истощал силу этих разумов и высасывал кровь из киберсферы…
У Траска раскалывалась голова. Размышления, образы, все эти беспорядочные случайные мысли в его голове без какого-либо надзирателя, который мог бы направлять их. О, Мать, милая Мать, помоги мне, помоги мне. Электрические огни мерцали над улицами, вспыхивал ретро-неон, трехмерные ореолы двигались по фасадам зданий, словно извивающиеся трупные черви. От канализационных решеток поднимался пар, и клубы едко пахнущего низко стелющегося тумана окутали его ноги.
Он видел толпы людей, похожих на безмозглых, мечущихся насекомых, корчащихся и извивающихся длинноногих тварей, сгрудившихся над трупом Большого Урода, питающихся им. Они дрожали и танцевали, пели и визжали, выкрикивая слова, которые не имели смысла, но… в корневом ядре нейроинтерфейса в их мозгах… несли в себе весь смысл в мире. Абсолютный хаос. Что они делали? Поднятое над толпой чучело, привязанной к грубым перекладинам было подожжено… только это было не чучело, потому что чучела не взывали о защите Матери. Все больше таких марионеток вспыхивало повсюду, они уже горели на каждом углу улицы, толпы бились в истерике от восторга. Вокруг них кружили фигуры в белых простынях, но Траск видел, что это вовсе не простыни.
Шум. Неразбериха. Треск пламени, густой жирный дым и безумие.
Город превратился в кишащую, загноившуюся выгребную яму черной злобы и страдающего бессмысленного зла. Может быть, так было всегда, – подумал Траск, – но виртуальная маска Матери скрывала это. Каждую ночь город расправлял свои отвратительные лапы, и каждое утро он выковыривал паразитов из своей спутанной окровавленной шкуры и сбрасывал их, вопящих, в черную канализацию.
Пытаясь отдышаться, Траск огляделся, все вокруг было серым и закопченным, покосившимся, неестественно вытянутым и гниющим. В воздухе воняло промышленными отходами и содранной детской кожей, трупами, брошенными разлагаться в сточных канавах. Испещренные тенями улицы стали игровой площадкой Ползучего Лица, и его глаза кобры считали мертвых детей, насаженных на крюки в пыльных витринах мясных лавок. Большой Урод стал еще уродливее, когда в него вторглась другая реальность, узурпировав реальное и умножая антиреальное.
Повсюду раздавались крики, которые, казалось, никогда не прекратятся.
Поток тел, уставившихся остекленевшими глазами вверх на туманные звезды, безумная свистопляска агонизирующих танцоров, крадущихся фигур и цепляющихся теней, нескончаемый хоровод людей, сведенных с ума каждым низменным желанием, которое Мать запрещала. Вырвавшихся из клетки, визжащих от безумия и лунной лихорадки.
Таск упал на тротуар, молотя кулаками, пока космос вокруг него кружился и вращался, стряхивая гнид со своей шкуры. Это было все равно что приходить в себя, избавляясь от влияния тяжелой дури. Милая Мать… Теперь он мог вспомнить это. Это была не абстрактная концепция, а реальность. Запах смерти. В этом и была вся суть… Запах смерти. Вот что улавливал его нос. Запах смерти, который наполнял голову и лопался в мозгу, как черные кровавые пузыри, во время ломки. На самом деле это был не запах, а его отсутствие. Отсутствие запаха органического оборудования, которое заполняло пространство.
Теперь он исчез.
Мать была заражена тем, что передал ей Толлан, и эта инфекция проникла в каждый чип и сознание в онлайн режиме, и теперь она возвращалась к Матери: утонченная, смертоносная, всепоглощающая.
Это были вещи, которые Траск знал уже давно, только Мать, изъеденная метастазирующим многомерным раком, не позволяла ему… или кому-либо еще… думать об этом. Но теперь, будучи в оффлайне, он мог видеть, и мог думать. Помнить. Как собака, выкапывающая старые кости из канавы и грызущая их, он вспоминал. Да, все мы в наших снах… должны были быть вне сети, но мы были подключены к интернету, виртуально взаимодействовали в наших снах, и в это время вирусы все глубже проникали в нейроплекс, паразиты откладывали яйца в нервных клетках Матери, порождая поколение опасных вредителей. Но Мать этого не осознавала. Она была заражена паразитом, и вела себя как рыба, которая верит, что червь, свисающий с ее кишечника, является частью ее тела и защищает его.
Закричав, когда все вокруг него начало разваливаться на части, чувствуя, как что-то темное и злокачественное раздувается в центре паутины нейроплекса, Траск побежал.
Кристалл в его кармане нагрелся до обжигающей температуры, и он поспешил вытащить его и отбросил в сторону, но слишком поздно. Слишком поздно. Тот светился, пульсируя энергией. Траск посмотрел на разрушенный ландшафт техноруин и увидел десятки и десятки других огней, протягивающих свои сияющие трапецоэдры высоко в ночное небо. Большой Урод был городом по имени Голод, и мясо было его валютой.
Траск спотыкаясь брел вперед, следом за ним, оскалив заляпанные пеной пасти, бежала стая бешенных собак с лысой, покрытой волдырями кожей. Пожирай и будь съеден – таков был закон кричащего геноцида под бдительным взором Ползучего Лица. Он приближался даже сейчас… Трехлопастный кровавый глаз из серебра и сапфира наблюдал, следил.
Да, да, звезды были правы, и Траск чувствовал, как они прожигают в нем дыры. Мир Матери представлял собой сферу из гнилых, сочащихся соком фруктов, изъеденных червями. Она открывалась, как раздвигаемые, покрытые смазкой ноги, как расщелина, из которой хлестали скользкие, похожие на паутину, потоки яичных гроздей, шипящих розовым радиоактивным паром, мясистые жемчужины, пульсирующие инопланетные соты, свернувшиеся коконы, лопающиеся, как сырой желток, бесформенные глаза, пульсирующие мягкие механизмы, огромный деформированный желеобразный эмбрион, выскальзывающий из кристаллической оболочки плаценты и мира, Большой Урод ответил тем же становясь…
Безымянным Городом со вздымающимися зазубренными шпилями, омываемыми забитыми трупами канализационными коллекторами, в которых бурлили потоки визжащих, извивающихся зародышей. Ветхим подвалом болезненного творения, населенным червями из многоцветной слизи, вереницами живых пузырей, ползущих по небу. Под голодными тенями покосившихся остроконечных крыш и ухмыляющихся трапециевидных лун ждал Ползучее Лицо.
Сбой!
Сбой!
Сбой?
Что это было?
Мать?
Мать?
Траск чувствовал, как чип в его мозгу взаимодействует с нейроплексом, становится его частью, соединяется, помещается в буфер обмена, подключается и загружается. И в синт-линзе левого глаза он увидел слова:
CYBERPATH GLOBAL, INC.
!!!ВНИМАНИЕ!!!
ЭТА ПРОГРАММА ЗАРАЖЕНА
АКТИВИРОВАНА МЯСНАЯ МУХА
ЗАПУЩЕНА НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ ВРЕДОНОСНОГО ВИРУСА
НАЧИНАЕТСЯ УДАЛЕНИЕ СЕКТОРА
АКТИВИРОВАНА МЯСНАЯ МУХА
МЯСНАЯ МУХА
МЯСНАЯ МУХА
МЯСНАЯ МУХА
МЯСНАЯ МУХА
МЯСНАЯ МУХА
Какого черта?
Траск увидел тысячи, затем миллионы а, возможно, и миллиарды радужных сфер, усыпавших небо, словно мыльные пузыри, заполняющие раковину. Оболочки раздувались, а затем каждая лопнула, и, словно пульсирующая яйцеклетка, высвободила из себя продолговатую студенистую червеобразную форму розово-серой набухшей плоти с овальным сморщенным ртом. Те плавали, как пиявки-кровососы, заполняющие пруд, обрушиваясь дождем на город и оставляя за собой странно пульсирующий сияющий слизистый след послеродовых выделений. Они наводнили город, как полчища саранчи, их рты прогрызали пути сквозь массы людей, которые держали свои кристаллы в ожидании прихода Призрака Тьмы, физического воплощения Ползучего Лица, которого на древних языках звали Ньярлатхотеп.
Это были Мясные Мухи.
Траск понял, это было похоже на отсечение Матерью пальца, для спасения всей руки. Трупные мухи питались падалью, больными и инфицированными тканями, и именно этим занимались Мясные Мухи. Противовирусные, противоинфекционные, сосущие, плотоядные опарыши, выпущенные Матерью для искоренения и очистки зараженных секторов… и этими секторами были чипированные человеческие мозги, которые сначала получили виртуальную сущность Ползучего Лица, психическую эманацию Ньярлатхотепа, затем воплотили его, чтобы подготовить путь, истребляя верующих, как это должно было быть в древние времена.
Червеобразные падальщики проносились сквозь толпы, рассекая их, как циркулярные пилы, выискивая псионические и электро-магнитные излучения самих чипов и нейтрализуя мозги, в которые они были вживлены. Улицы превратились в живодерни, забитые человеческой мякотью и костями, в которых прокладывали туннели опарыши Мясной Мухи. Обезглавленные тела криоборгов и людей были свалены в огромные, истекающие кровью кучи.
Траск услышал, как опарыши приближаются к нему, сопровождая свои перемещения цифровым сигнальным жужжанием.
Пока ад сгущался и пожинал плоды, он натыкался на обломки черных изрытых дырами фосфоресцирующих костей, сохнувших в зловонно-илистых коридорах городского кладбища, когда неоновые опарыши Мясных Мух скользили по человеческим рекам в потоках полуночной кристаллической слизи. Мать в конце концов добилась своего: больше никаких слез, никакой холодной дрожи перед постмодернистской тоской или техно-отчаянием, человеческий род прекращал свое существование, цивилизация высасывалась стерильными нейро-вампирами.
Улицы, заваленные осколками битых стекол…
…призрак снова запечатанный в своей бутылке с атомной сывороткой…
…поблескивающие пластиковые глаза несчастных покинутых маленьких помощников Матери…
…варево из человеческого мусора, с влажным чавканьем стекающее по канализационным стокам, когда векторы виртуальной реальности закрылись, чтобы показать синтетический мир, который был ярко отполирован, наполнен надеждой и населен кладбищенскими крысами. И когда программа Мясная Муха прекратила свое существование и опарыши растворились в кибер-небытии, из которого они были созданы, собственный голос "КиберПространства" закричал в тишине разбитых черепов:
Мать, я один. Совсем один!
Мать!
О, пожалуйста, Мать, помоги мне!
Перевод: Виталий Бусловских
Гибель «Призрака»
"У неё не видно было ни переда, ни зада, ни начала, ни конца,
никаких признаков органов чувств или инстинктов;
это покачивалась на волнах нездешним, бесформенным видением
сама бессмысленная жизнь". – Герман Мелвилл.
Tim Curran, «The Wreck of the Ghost», 2007
Китов было очень мало. Мы находились к северу от острова Умнак, 56°15′ северной широты и 169°26′ западной долготы. В последние тридцать шесть часов нам совсем не везло. Мы лишь разок встретили крохотный косячок кильки, но ради неё даже не стоило забрасывать сети. А ещё один раз мы заметили на горизонте китовый плавник, но он быстро скрылся под водой. В разгар лета в Беринговом море можно было ожидать большого количества рыб, направляющихся на север, но удача сегодня была не на нашей стороне. У нас в трюме стояло 1200 бочек, из которых только триста были наполнены китовым жиром.
Нигде не было ни намёка ни на гренландского, ни на горбатого.
По крайней мере, живых.
И это, пожалуй, было самым тревожным.
Эти земли богаты добычей, однако за последние восемь часов мы встретили лишь двух гренландских китов, и оба были мертвы. Огромные плавающие туши, похожие на корпуса перевернутых бригов, клевали голодные чайки. В этих водах мёртвые киты не были редкостью. Часто китобои гарпунили их, но животные пытались спастись, пока хватало сил, а потом умирали среди океана. Но на встреченных нами тушах были не следы гарпунов, а жуткие рваные раны, словно от некого чудовища. Огромные куски плоти были вырваны по-живому, бока усеяны линейными разрезами и будто выпиленными прямиком до кости ранами. Второй труп был обглодан от хвоста до носа, блестя на солнце оголённым черепом. Оба, насколько мы могли судить, были огромными молодыми зверями, убитыми неизвестной и необъяснимой силой. Кроме обычного маслянистого пятна вокруг трупов мы заметили большое количество бледной свернувшейся слизи, которая очень походила на спермацет, выжатый из мешка в голове кашалота… хотя и гораздо более вязкий. От него исходил резкий, отвратительный запах, от которого нескольких членов экипажа стошнило за борт. Мне этот запах напомнил кожевенный завод – вонь химикатов и гниющих шкур.
Это сделали не акулы и не касатки – ни у одной из них не было челюстей, способных нанести подобный урон. Всё было очень странно, и ни я, ни другие помощники, ни даже капитан Инглебритцен – суровый старый голландец – не понимали, что произошло.
С другой стороны, мёртвые китообразные – не наша забота. Наше дело – их отлов и убийство.
В семь часов Голландец, как обычно называли нашего капитана, вызвал меня и помощников на квартердек. Седовласый и кучерявый, он смотрел на беспокойное море.
– Что скажешь? – спросил он Клегга, первого помощника.
– Идём по курсу, – ответил Клегг. – С севера на северо-запад. Эти земли богаты, и удача повернётся к нам лицом.
– А ты, дружище? Что скажешь, мистер Холливелл? – обратился Голландец ко мне.
– Да, сэр, я согласен с мистером Клеггом.
Грир, третий помощник, тоже кивнул.
– У нас есть слово "Бакстона", сэр, и меня это вполне устраивает, – добавил Клегг.
Вчера утром мы столкнулись с "Бакстоном", китобоем-янки из Нантакета, возвращавшимся домой с полными бочками. Со слов их старшего помощника, они встретили стаю китов – "таких огромных, что на их спинах можно балы устраивать".
– Да будет так, – кивнул Голландец и бросил на меня настороженный взгляд. – Что по журналу?
К этому времени мы уже успели посчитать скорость судна с помощью троса и песочных часов.
– Двенадцать узлов, сэр.
– Так и держи.
Я присоединился к нашему гарпунщику Швайнигу, стоявшему на баке, чувствуя, как брызги воды бьют мне в лицо. Швайниг был карибским индейцем, как и все наши гарпунщики, и как следствие, человеком очень немногословным. Но когда он повернул ко мне свое татуированное лицо, я сразу понял, что он хочет что-то сказать.
– Выкладывай, – кивнул я.
– Мы видели двух мёртвых китов, разорванных гигантской пастью, – он пожал плечами. – И скоро увидим ещё. Потом по трое, по четверо. Не напоминает тебе след? След, ведущий нас куда-то?
– К земле, друг мой. К земле.
– Да, но к какой земле?
Я не стал расспрашивать Швайнига подробнее, потому что очень часто многое из того, что он говорил, звучало полной бессмыслицей для ушей белого человека, и если он не хотел вдаваться в подробности, никакая сила на земле не могла заставить его сделать это. Я стоял у фальшборта и наблюдал, как острый нос "Призрака" вспарывает брюхо белой пене моря. Небо было ясным, а ветер – свежим. Из-за фок-мачты – там, где готовился китовий жир, – поднимался столб дыма. Палубы были белыми от соленых брызг и постоянного отдраивания досок от жира и крови.
"Призрак" был трёхпалубным судном с фок-мачтой, бизань-мачтой и одной грот-мачтой. Более прекрасного барка я в жизни не встречал. На нём находилсь команда из 35 человек, включая гарпунщиков, матросов, помощников и рулевого; у фальшборта висели четыре великолепных вельбота[37], готовые спуститься на воду и броситься в погоню в любой момент. Нос корабля такой острый, что мог бы вспороть горло киту, а утроба была заполнена бочками с китовым жиром. Она отлично вела себя в открытом океане, а её капитан – Голландец – был старым морским волком.
Пока стоял там, чувствуя барк под собой и зная его так же хорошо, как свое собственное тело, я посмотрел за корму и увидел дорожку пены, которую он оставил за собой. Она извивалась и вздымалась над холмистым ландшафтом волн, растворяясь, в конце концов, в гребнях огромных валов. Закрыв глаза от брызг, я слышал шипение пены и отдаленный гром моря, разбивающегося о наш нос. Ветер ревел в мачтах, скрипели лонжероны и скрежетали цепи. Это были звуки движения, преследования и успеха.
В восемь я принял вахту, поменял двух человек на баке, а троих отправил карабкаться, как обезьян, вверх по мачте в качестве дозорных. С того момента, как китобойное судно покинуло порт, на мачтах всегда находились дозорные. Они менялись каждые два часа. Я очень надеялся, что три новых пары глаз принесут нам новости о тех неуловимых зверушках, за которыми мы охотились.
Я оставил Швайнига на носу и вернулся на палубу, заметив Клегга у главного люка. Он был один. Его гарпунщика, Оддрога, тоже карибского индейца, нигде не было видно, хотя гарпунщик всегда находился рядом с помощником. Они были одним неделимым целым. Но в тот день с нашими ребятами творилось что-то неладное, и я знал, что именно. Клегг стоял и смотрел, как кипит вокруг нас бурное море, как корабль переваливается с левого борта на правый и обратно. Он изучал море в подзорную трубу, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие во время качки. Не отрывая глаз от горизонта, он тихо произнёс:
– Ну что, Холли? Похоже, твой гарпунщик испугался тех же призраков, что и мой?
– Это из-за китов, сэр. Швайнига напугали их трупы.
– Как и Оддрога, – кивнул Клегг. – Я даже боюсь упоминать о них в его присутствии, опасаясь, что он упадет на палубу, начнет распевать предсмертную песнь и перережет себе глотку. А ты сам что думаешь?
Я прислушался к скрипу и стону бревен над головой.
– Я не знаю, что думать, сэр. Вокруг ведь действительно должны кишмя кишеть киты, а мы встретили лишь парочку изодранных туш. Что-то не так.
– Точно. У Оддрога сложилось впечатление, что мы плывем прямиком к какому-то китовому кладбищу.
У меня вдоль позвоночника пробежал холодок, хотя я и понимал всю абсурдность этой идеи. Легкий ветерок метался среди снастей, наполняя паруса ветром. Эти звуки и картины всегда наполняли меня радостным возбуждением, а ночью – спокойствием и целеустремленностью. Но сегодня это были просто одинокие звуки. Я безумно хотел просто взять и отмахнуться от причуд наших гарпунщиков, но не мог. Ибо и сам начинал чувствовать нечто. Что-то зашевелилось в глубине моего существа; что-то холодное и мрачное раскрылось внутри, как лепестки погребального цветка. И я не мог это игнорировать. Это было ощущением надвигающейся катастрофы, чего-то неведомого, но огромного и даже осязаемого своей мрачной тяжестью.
– А что думаете вы? – поинтересовался я.
Клегг опустил подзорную трубу.
– Если бы я знал…
Пока он шел на квартердек к Голландцу, я подумал, не чувствует ли этого весь экипаж. Разве все они не были на взводе последние несколько дней? Мрачными? Нервными? Да, экипаж у нас всегда был не самым дружным, и драки случались. Мы с помощниками частенько хватали друг друга за грудки, и Голландцу не раз приходилось наказывать виновных.
И сейчас я задумался, из-за чего это происходило. Из-за их нелёгкой жизни или из-за чего-то большего? Из-за того, что они ощущали?
Конечно, наша жизнь не была простой. Однообразное существование в течение многих дней, когда в итоге практически весь доход шёл владельцу компании, а мы получали жалкие гроши. Жизнь на китобойном судне означала долгие годы в открытом море, усталость, разочарование и даже опасность. А после некоторых "круизов" на прибыль можно было и не надеяться. Работа была чертовски изнурительной и неприятной. Как только кита затаскивают на корабль, над его телом навешивают разделочную платформу. После этого капитан и его помощники снимали подкожный с туши кита большими полутораметровыми пластами с помощью ножей и специальных инструментов. К киту цепляются крюки, и каждая команда занимается своей частью туши. И вот после этого начинается настоящая работа. На палубах, скользких от крови и жира, они разделывают туши, разрезая ворвань[38], в то время как корабль раскачивается взад и вперед, окутывая их зловонием, которое невозможно смыть в течение нескольких дней и даже недель. С помощью специальных ножей жир вырезался в специально отведённом помещении и бросался в огромные котлы на кирпичных плитах. Кипящий жир сливали в медные баки и составляли в бочки, которые хранились в трюме.
Мужчины никогда не сидели сложа руки. Они находились в постоянном движении, окруженные со всех сторон опасностью. Некоторых раздавливало на палубе под тяжестью падающих пластов жира, весящих до тонны; некоторые напарывались на режущие лезвия; другие падали в бурлящие и кишащие акулами воды; а четвёртые ошпаривались до костей кипящим китовым жиром. И даже когда последний бочонок оказывался наполнен и уложен в трюм, мужчин заставляли чистить и скрести палубу, пока вонь копченого жира окутывала их тошнотворным покрывалом.
