Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 67 страниц)

Черт, люди, которых он убивал, через некоторое время даже не казались настоящими.

Это не люди, говнюк, – снова и снова напоминал ему капитан Кейн. – Не больше, чем они были людьми в стране песков. Повстанцы. Разведчики. Чертовы экстремисты. Они здесь, чтобы захватить нас. Насиловать, убивать, грабить и заставлять нас поклоняться их злому богу.

Вопрос в том, будем ли мы это терпеть?

Или выебем их там, где они нагадили?

Пенн знал ответ на этот вопрос, потому что был патриотом. Он должен был сражаться как настоящий американец, как Чак Норрис или Вин Дизель, завернувшись в флаг, с пальцем на курке и кровью во рту.

Теперь ты расуждаешь, боец!

Несмотря на фильтры в маске, он чувствовал запах жареных тел на улице. Они были повсюду. Среди них были разбросаны умирающие, распухшие и переломанные, из их губ вырывались пузырьки крови. Над ними вились мухи. Птицы клевали их. Тела плавали в лужах загрязненной воды из лопнувших водопроводных труб и гидрантов. Многие улицы были непроходимы из-за обломков, но другие были переполнены мертвецами.

Он избегал их по мере возможности.

Не раз он убеждался, что они шевелятся, массы мертвецов извиваются, словно личинки.

Это все в твоей голове, парень, – успокоил его Кейн. – Забудь о наркотиках, на которые тебя подсадили. Забудь о всякой ерунде вроде пограничного расстройства личности и агрессивных антисоциальных наклонностей. Двусмысленная болтовня. Чушь. Вранье. С тобой все в порядке.

И все же, несмотря на слова капитана, Пенна не покидало смутное ощущение, что с ним что-то не так. У него нарастало чувство тревоги, безымянная паранойя, что за ним не только наблюдают, но и следят.

Он вспотел в своем костюме, запутался, его пытались сбить с толку, завести еще глубже в этот извилистый адский лабиринт. Он услышал шаги, хрустящие по разбитому стеклу. Он обернулся, но никого не было. Он пробрался между двумя неподвижными стенами из шлакоблоков. Краем глаза он уловил движение и выстрелил.

Ничего.

Ничего.

Соберись, боец. За тобой никто не гонится.

Но Пенн не был в этом уверен. Даже голос капитана звучал неуверенно. Все было не так, как должно было быть. Он был охотником, а не преследуемым. Он видел движение теней. Слышал звуки сдвигающихся обломков. Однажды возле обгоревшей оболочки обувного магазина – его позабавило, что сотни туфель лежали на улице и ждали своих хозяев, – он услышал холодный, звонкий смех.

Держи себя в руках.

Он увидел, как женщина вбежала в переулок, а затем пролезла через зияющую дыру в стене здания. Она оглянулась на него и улыбнулась. Он знал, что она насмехается над ним и всем, что он отстаивает. Он пошел за ней. Он обыскал помещение, похожее на хлебную лавку "Панера". Оно подверглось сильному нагреву и все еще тлело.

Найди ее, боец. Она одна из них.

Но Пенн и так все знал. Он зашел за прилавок, и голос сказал: Близко… о, уже так близко.

Он обернулся с винтовкой наизготовку, но она бросилась на него из тени, сбив с ног. Он попытался поднять свою М4, но ствол зацепился за болтающуюся трубу. К тому времени она уже лежала на нем, голая и дикая, волосы сгорели на голове, лицо превратилось в искаженную маску с дикими глазами и желтым ртом. Она била и царапала когтями его маску, отчаянно пытаясь добраться до глаз.

Пока она била его, он достал свою 9-миллиметровую "Беретту" и выпустил в нее три пули. Она рухнула на него, истекая кровью и корчась в судорогах. Он отпихнул ее в сторону, схватил винтовку и вскочил на ноги.

Теперь он был в самой гуще событий.

Маленький мальчик выглянул из-за опрокинутого стола, и Пенн выстрелил в него. Он попал точно в цель, в лицо ребенка, пробив череп.

Раздался крик.

На него набросилась другая женщина. Он свалил ее, пробив черные дыры в ее груди. Она крутанулась на месте, кровь хлынула из нее струей. Мужчина попытался броситься к двери, и Пенн расправился с ним еще одной очередью из трех выстрелов.

Затем он выскользнул наружу.

Попасть внутрь в таком состоянии было опасно. В Мосуле он пережил несколько неприятных моментов, когда они зачищали здания комната за комнатой. Попав в такую ловушку, можно было легко умереть.

Он бежал изо всех сил в костюме химзащиты и наткнулся на двор. Он прислонился к фургону и перевел дыхание. Вот так. Так было лучше.

Через некоторое время он решил, что пора возвращаться в свое убежище. Ему нужен был отдых. Он плохо соображал, совершая одну ошибку за другой. В один прекрасный момент он попадет в такую переделку, из которой даже капитан не сможет его вытащить.

Пора бежать и уклоняться, боец. Сегодня ты отлично поработал. Но всегда есть завтрашний день.

Мудрые слова.

Он потерял улицу. Она была где-то здесь, большей частью погребенная под лавиной обломков, но он не мог до нее добраться. Он двигался от остова одного здания к другому. Они были не более чем стенами, на которых лежали горы обломков и почерневших трупов.

Поднявшись на холм из кирпичей и бревен, он осторожно спустился с другой стороны, пролез сквозь дыру в стене и остановился как вкопанный.

Три тела были подвешены за ноги. Горла перерезаны. Кто-то вбил гвозди через ноги в открытые стропила. На бледных лицах были нарисованы перевернутые кресты. Кровь все еще капала из их горла.

Испуганный, дрожащий изнутри, Пенн не знал, что из этого следует. Их убили до того, как их подняли, или это произошло после, как жертвоприношение?

Паника всколыхнулась в нем. Она металась в его внутренностях, как мыши в колесе. Холодный пот залил лицо, он издал низкий, резкий крик и побежал, перепрыгивая через предметы, спотыкаясь, падая, снова вставая. Он пролез через окно в маленький дворик, где собака, все еще прикованная цепью к забору, горела, источая зловоние. Капитан Кейн прикрикнул на него за шум, но паника и истерика взяли верх.

Он нашел улицу.

Она была заполнена по пояс в море трупов. Десятки людей, выбежавших из магазинов после первого взрыва, заживо сварились в дымящуюся, оплавленную массу из протянутых конечностей и изувеченных тел. Над ними висела грязная дымка с тошнотворной вонью, похожей на запах жженых перьев.

Пенн застыл на месте. Он не мог пошевелиться, потому что чувствовал, что они наблюдают за ним, мертвые глаза пронзают его, впиваются в него, удерживают его.

Осторожнее, боец. Твой разум играет с тобой.

Но так ли это? Он не мог быть уверен ни в чем. В развалинах по обе стороны от него слышалось движение, сдвиг, хруст и скрежет под шагами. Звуки скольжения. Слева раздалось приглушенное хрюканье, похожее на кабанье. Позади него раздался влажный звук, словно кости вытаскивали из созревающей туши.

Он сглотнул, сердце заколотилось в горле, лицо покрылось испариной. Он изучал тела впереди себя. Если он перелезет через них, то попадет на другую сторону проспекта, который выглядел относительно чистым и открытым. Инстинкт и тренировки подсказывали ему, что это лучший путь. Самый безопасный путь. В конце концов, ему чертовски не хотелось возвращаться назад, петляя среди разгромленных зданий. Но идти вперед… пробираться через эти тела. Мысленно он видел, как они двигаются. Как только он окажется среди них, они начнут двигаться, ползти, открывать рты и тянуться к нему бесплотными руками.

Он слышал голос доктора Ширани, предостерегавший его от подобных вещей, от того, чтобы субъективные впечатления обретали физическую реальность.

– Я не боюсь мертвецов, – сказал Пенн вслух, как будто ему нужно было услышать это от самого себя.

Он двинулся вперед, низко пригнувшись, размахивая винтовкой взад-вперед, готовый к бою. Когда ты патриот, тебе приходится делать неприятные вещи. А когда ты находишься на вражеской территории, ты должен быть готов совершить немыслимое.

Не смотри на них, боец. Они могут оглянуться.

Капитан издевался над ним. Они не могли смотреть на него, потому что у них не было глаз. Лица большинства были расплавлены, как сало, и трудно было сказать, где вообще были их глаза. Он осторожно, легкими, хорошо поставленными шагами перешагивал через трупы. Он натолкнулся на шелуху человека, и та распалась на части. Под его сапогом хрустнула рука, похожая на жженый пластик. Труп маленькой девочки, свернувшейся, как мертвый паук, протягивал ему обугленную куклу.

Еще несколько прыжков, и он миновал их.

Он срезал путь по проспекту, чувствуя себя незащищенным. Он зашел за перевернувшийся микроавтобус. Внутри лежал обгоревший труп, все еще сжимавший руль.

– Я ждалa тебя, – произнес голос.

Пенн обернулся, поднимая винтовку. Еще одна сумасшедшая. Она была покрыта слоями грязи и пыли, одежда на ней сгорела. Она сидела на перевернутом мусорном баке. У нее были темные глаза и белые зубы.

– Рано или поздно наши пути должны были пересечься, – сказала она, слишком спокойно и ровно для того состояния, в котором находилась. – Солдатик. Хороший маленький убийца.

Что-то в ее словах заставило Пенна похолодеть. Он не был до конца уверен, что она реальна. Возможно, она существовала только в его воображении. Ничто не имело смысла. Однако холод, который она вызывала, был вполне реальным. Он был уверен: то, чем она была снаружи, не было ею внутри. Под ее кожей жило нечто ужасное. В его сознании мелькали картины… ползущие пауки, шипящая змея, куча личинок, затем что-то похожее на дымящуюся кучу рвоты, превратившуюся в бесформенное животное желе, которое улыбалось ему.

– Отвали от меня, – сказал Пенн, отступая назад.

Он споткнулся о бордюр и упал на задницу.

Она засмеялась. Это было то холодное рычание, которое он слышал раньше… женщина, но с гортанным мужским смехом. Он почувствовал, что падает в обморок от ужаса. Пока он смотрел на нее, ее лицо изменилось. Оно растаяло, изменило свою конфигурацию. Это был капитан Кейн. Нет, это был доктор Ширани. Нет, нет, нет… Это была его мать, его сестра. Оно превратилось в искалеченные смертью лица повстанцев, которых он убил во время войны. Затем появилось лицо маленького мальчика в безупречном темном погребальном костюме, его лицо блестело, как белая жижа. Его глаза были огромными и невозможно черными.

– Tебе нравится убивать, солдатик? Чувствуешь ли ты себя полноценным? A? – спросило оно гравированным голосом.

– Отвали от меня!

Мальчик покачал головой.

– Но я не уйду, и ты не сможешь меня заставить, – он ухмыльнулся, и его черные, оскаленные зубы резко выделялись на фоне бескровного лица. – Тебе понравились тела, которые я для тебя повесил? Я знал, что ты их оценишь. Они выкрикивали твое имя, когда умирали.

Бес, чертов дьявол из ада! – предупредил его голос капитана Кейна.

Но это было не так. Этого не могло быть. Это был какой-то камуфляж, который использовали русские разведчики. Да, да, это было оно! Алекс Джонс говорил об этом. БАК – бионический адаптивный камуфляж. Используя жуткий, высокотехнологичный фотонный камуфляж, русские спецназовцы могли принимать любой облик. Колоссальная игра разума, чтобы заманить врага на поля боя.

– Ты сделал прекрасную и святую работу, солдатик, и я восхищаюсь тобой, – сказал ему мальчик. – О да, и как же я восхищаюсь твоим хладнокровием.

Мальчик хихикнул. Когда он сидел на мусорном баке, Пенн заметил, что у него нет обуви. Его штаны были натянуты до колен, а ноги покрыты грубой черной шерстью. На ногах были копытца козла.

Пенн выстрелил.

Он открыл огонь на полную мощность, выпустив в парнишку восемь или десять патронов. Господи, да его должно было сдуть прямо с мусорного бака, но этого не произошло. Пули прошли сквозь него, как будто он был сделан из дыма.

– Это будет не так просто, – сказал мальчик.

Его голос эхом отдавался в голове Пенна, каждое слово глубоко вонзалось в его серое вещество, как шип с всплеском обездвиживающей красной агонии. Он вскрикнул, выронив винтовку. Боль была настолько сильной, что он не мог думать. Он отполз на четвереньках, скуля, как побитая собака. Из-под балаклавы у него текли слюни и слезы из глаз.

Группа выживших – женщина и мужчина, державшие на руках третьего, который был покрыт ужасными ожогами, – направилась в его сторону.

– Помогите, – сказала женщина жалким, надломленным голосом. – Нам нужна помощь.

– Может, поможем им? – спросил мальчик.

Он рассмеялся и указал на них указательным пальцем. Они закричали, вспыхнув огнем, и мгновенно превратились в скелеты, которые распались на части, упав на улицы. Тлеющий череп женщины покатился в сторону Пенна.

Когда он оглянулся, мальчика уже не было… но его глаза все еще плавали там, как и ухмыляющийся рот. Пенн вскочил на ноги и побежал. Он шел пьяно, спотыкаясь о собственные ноги. Он слышал голос Кейна, который говорил ему, что он облажался, что он потерял свою винтовку. Но ему было все равно, ему было на все наплевать.

– Вместе мы совершим великие дела, – пообещал ему голос мальчика.

Пенн бежал, крича и всхлипывая, его сознание разрывалось на части.

ДЕМОН

Грибовидное облако висело над городом, искрясь раскаленными добела радионуклеотидами, всасывая радиоактивную пыль и дымящийся атомный пар. Это был клубящийся, голодный, смертоносный вихрь, который должен был рассеяться, но не рассеялся. Более того, он казался еще больше и полнее. Его ствол был похож на могучий столб, а постоянно вращающаяся шапка обретала плоть, пока не превратилась в идеальную сферу, горячую, как активная зона реактора, пылающую и сияющую, выбрасывающую неравномерные всплески ионизированных частиц, странные сине-зеленые вилки молний и светящиеся сгустки радиоактивной плазмы. Это был белый жар и красная смерть, гигантское пульсирующее чудовище, в самой сердцевине которого мерцал обогащенный уран, обернутый вокруг смертоносного цезия-137.

Это был Дьявол, созданный человечеством, и он никуда не собирался уходить.

СОБИРАТЕЛЬ ДУШ

Ночь была ужасной.

Это было хуже, чем он мог себе представить.

Когда солнце зашло – то, что от него осталось, учитывая всю пыль и дым в атмосфере, – грибовидное облако все еще не рассеялось. Оно уже должно было рассеяться, но висело над городским кладбищем, светясь оранжевым и красным, приобретая безошибочные очертания оскаленного черепа. Пенн был уверен, что оно смотрит на него.

Он пытался убежать от него.

Он использовал все приемы бегства и уклонения, которым его учили, но в основном им двигал инстинкт. И страх. О да, холодный и неотвратимый ужас, который пустил корни глубоко внутри него, заполнил его внутренности, распространился в груди и расцвел в голове, как похоронные орхидеи. Он никогда не знал ничего подобного. Это было изнурительно. Оно затуманивало разум. Оно заставляло его тело содрогаться. Он утопал в холодном, вонючем поту.

Он прятался в разрушенных зданиях.

Он терял себя в темных тенях.

Он ползал на животе по обломкам.

Он забирался в обломки домов.

Он свернулся калачиком в дренажной трубе.

Ничего хорошего, ничего хорошего, просто ничего хорошего. Череп всегда был рядом. И даже когда его не было видно, он чувствовал, что он смотрит на него так же, как мальчик, – его взгляд был горячим, прожигающим его.

Всю ночь он слышал, как что-то движется вокруг него. Тянущие звуки. Шуршащие звуки. Звуки скольжения. Это было в его голове, это должно было быть в его голове. И всякий раз, когда клочок рациональности, еще сохранившийся в его лихорадочном мозгу, убеждал его в обратном, он слышал голос мальчика, дразнившего его.

Ты сделал прекрасную и святую работу, солдатик, и я восхищаюсь тобой.

Голос раздался из темноты. Он эхом отдавался в трубе. Он говорил внутри балаклавы Пенна. Он исходил изо рта трупов.

К рассвету он превратился в дрожащую развалину.

Каким-то образом в бреду он продвинулся глубже в город. Перед ним была река, заваленная почерневшими трупами, над которыми корпели канюки и вороны. Пенн понял, что должен отступить. Он должен был вернуться в свое убежище. Его тревожило то, что он был один. Капитан Кейн больше не отдавал приказы, не инструктировал, не вел его за собой. Пенн снова и снова звал его, но его просто не было.

Один, такой ужасно-ужасно одинокий.

Потом он обнаружил, что вовсе не один.

От реки поднимался густой, едкий туман, и из него материализовался мальчик. Его глаза были похожи на лужицы сверкающих красных чернил, по фосфоресцирующему белому лицу текли кровавые слезы.

– Солдатик, – позвал он. – О, солдатик.

Пенн прятался за разрушенной стеной. Он слышал, как мальчик приближается. Он поднял свой 9-мм пистолет. Он убьет его. Он всадит в него все патроны, которые у него были. Затем он ударит его ножом и продолжит наносить удары.

Мальчик остановился на значительном расстоянии. Он посмотрел на светящийся красный череп в небе, затем хлопнул в ладоши. Раздался резкий треск, как от статического электричества. Воздух стал разреженным и заискрился энергией. Тени словно поползли. Туман вскипел.

А в реке зашевелились трупы.

Сжавшиеся, обгоревшие твари, чьи скелеты прорывались сквозь обгоревшие шкуры, встали на дыбы, точно армия мертвецов. Лица их превратились в кости, тела покрылись морщинами разложения; они выходили из воды, над ними жужжали тучи мух-трупоедов.

– Найдите его, – сказал мальчик.

С криком Пенн выпустил в них весь заряд из своей "Беретты", а затем бросил ее. Он бежал, спотыкаясь, через обломки города, переползая через груды обломков и плескаясь в прудах со стоячей водой, двигаясь, все время двигаясь. И каждый раз, когда он осмеливался оглянуться, мальчик оказывался ближе. Мертвецы двигались вокруг него в личиночной толпе: кто-то шел, кто-то полз, кто-то передвигался, как черви.

Пенн продолжал идти, двигаясь по запутанному, кружному пути, пока снова не оказался у реки, а вокруг него – мертвецы. Когда он закричал, что было сил, и они потянулись к нему пухлыми руками, они внезапно упали на землю. Он прополз по ним. Они рассыпались под ним на куски, но он продолжал ползти, пока не стал черным от их стоков и не забрызгался их жидкостями.

– Хватит, солдатик. Довольно, – сказал мальчик. – Подойди ко мне, чтобы мы могли заняться делами. Дневной свет уходит.

Пенн боролся изо всех сил, но он не мог бежать. Он не мог больше прятаться. Мальчик держал его. Он был как заводная игрушка, и он шел к нему, трясясь и дергаясь от ужаса. Когда мальчик протянул руку, похожую на пожелтевшую чешуйчатую клешню зверя, он выхватил нож и попытался ударить его, но ничего не вышло. Это было все равно что пытаться разрезать туман. Сопротивления не было.

По сути, это было… ничто.

Мальчик схватил его за руку с силой, похожей на тиски, сокрушая кости внутри. Пенн поморщился и упал на колени. Его рука тлела… пальцы мальчика прожгли костюм, воняло плавленой резиной и серой.

– Теперь мы нашли общий язык, а, солдатик?

Глаза мальчика распухли в своих выжженных глазницах, как пропитанные кровью яйца. Он ухмыльнулся, его зубы были тонкими и острыми, как рыбьи кости, а десны – как сырой гамбургер.

– Ты хорошо и весело поработал, собирая души, – сказал он, и с каждым словом изо рта его вырывался черный дым. – Но теперь они должны достаться мне. Я коллекционирую такие вещи, о которых ты, возможно, уже догадался, мой солдатик.

Дьявол… Дьявол… Дьявол… – произнес голос в котле сознания Пенна. Он был очень похож на голос капитана Кейна, но слабый и анемичный, как голос старика, сломленного долгими годами страданий.

– И, боюсь, есть только один способ сделать это.

Без лишних слов мальчик схватил его, как тряпичную куклу, поднял с ног и держал в воздухе перед собой. Пенн плакал. Он кричал. Он вопил. Но руки надавили с сокрушительной силой, сжимая Пенна в приступе агонии, пока его кишки не вывалились изо рта, как у жабы, на которую наступили. Одновременно раздробились кости, мышцы вырвались с корнем, затрещали сухожилия и связки, органы размозжились, легкие разорвались, сердце остановилось в пароксизме крови и мяса, а мозг вытек из ушей и глазниц в серо-розовый осадок.

Когда Пенна вывернули наизнанку, чтобы освободить захваченные им души, он, к счастью, умер.

Перевод: Грициан Андреев

Повелитель мух

Tim Curran, «King Of Flies», 2023

Страдания многообразны.

Убогость земли многообразна.

Эти слова написал По, и с тех пор, как упали бомбы, Спаркс жил ими. День за днем он прятался в затхлой темноте, как крыса, а его разум медленно распадался на мягкую, теплую массу. Хороших дней не было. Не было моментов оптимизма. Была только бесконечная ночь, которая обхватывала его руками и крепко держала, как возлюбленная.

По его собственным подсчетам, он был заперт в подвале уже более двух недель. Конечно, он не мог быть уверен, ведь день и ночь больше не разделялись. В результате взрывов в атмосферу было поднято столько мусора и сажи, что они закрыли солнце, превратив мир в серую пустоту.

Но это пройдет, – твердил он себе. – Это должно пройти.

Да, это было правдой. Так всегда говорили в их прогнозах конца света. Что рано или поздно обломки упадут обратно на землю в виде смертоносных осадков. И когда это произойдет, если это случится, многие из тех, кто выжил после первой атаки, умрут.

Когда над городом разорвалась первая бомба, Спаркс спускался по ступенькам в подвал, неся на хранение коробку с книгами. В его переполненной комнате на третьем этаже для них просто не было места. Ударная волна сбросила его с лестницы, и весь дом – один из тех больших старинных викторианских монстров рядом с университетом – рухнул, запечатав его в недрах подвала.

Выхода не было.

Бог свидетель, он дюжину раз пытался пробраться сквозь завалы, но между бревнами, кирпичами и осыпавшимися стенами просто не было пространства, достаточно большого, чтобы вместить человека. Он даже пробовал сдвинуть некоторые обломки с помощью ломика. Каждый раз, когда он это делал, то, что находилось над ним, начинало двигаться и стонать, угрожая обрушиться прямо на него и раздавить его.

Дом был большим, как и подвал под ним. Часть его была завалена обломками, но до большей части он мог добраться. Проблема заключалась в том, что всякий раз, когда он отправлялся на поиски, отчаянно пытаясь найти что-нибудь съестное, он с трудом находил дорогу обратно в свое маленькое убежище за печью. Там было безопасно. Из сломанной трубы над головой капала вода, которой хватало, чтобы не дать ему умереть от обезвоживания. Это было уже кое-что.

Но, о Боже, он был так голоден.

Так отчаянно голоден.

* * *

На второй день он обнаружил, что если ползти по полу, то можно протиснуться под тяжелыми упавшими бревнами и зазубренными кусками половиц. Это было немного нервно: над ним нависала тяжесть разрушенного дома, но примерно через двадцать футов он добрался до внешней стены из песчаника. Еще немного повозившись, он нашел окно. Оно было завалено свисающими воздуховодами и обломками стропил, но он смог просунуться между двумя досками и увидеть внешний мир сквозь разбитое стекло.

То, что он увидел, было ужасающим.

Окрестности были в основном сровнены с землей, и единственный свет исходил от все еще горевших костров. Они довольно подробно освещали разрушения. Но хуже всего было то, что небо, казалось, светилось. Он видел гигантское сияющее грибовидное облако, висевшее над городом, словно отвратительное лицо, плавающая злая кукла, которая с сардонической гримасой смотрела на кладбище цивилизации.

В его безумном воображении это была «Крепускулария» По, сфинкс с головой Смерти.

Сам вид этого сфинкса заставил его отпрыгнуть назад, он споткнулся об остатки старой книжной полки и с грохотом упал на пол. Он ударился головой, но боль была не слишком сильной. Он лежал там – потрепанный, безнадежный, молящий о смерти, и слезы текли по его щекам.

* * *

Поначалу ему немного повезло. В кладовке, где все жильцы хранили вещи, которые не помещались в их комнатах, – все, от велосипедов до туристического снаряжения и мебели, до рождественских украшений и оберточной бумаги, – он наткнулся на контейнер «Rubbermaid»^[51] с батончиками «Power Bars». Он решил, что они принадлежали Келси Ноэль, симпатичной рыжей девушке со второго этажа. Келси училась на медицинском факультете, а в свободное время ходила в походы и собирала рюкзаки. Батончиков было всего шесть, и он сделал так, чтобы их хватило на неделю.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как он ел… или пять? Он не мог точно сказать. Единственное, в чем он был уверен, так это в проклятых мухах. Они, казалось, были повсюду. Стоило ему проснуться, и они ползали по его лицу, вгрызаясь в горло. Очевидно, они хорошо питались.

Не так, как я, не так, как я…

Он всегда был довольно худым, а теперь превратился в истощенного. Он чувствовал, как выпирают ребра и кости на запястьях. Это было совсем нехорошо. Его кожа постоянно чесалась и шелушилась, как мел. Казалось, что он сделан из крошащегося папье-маше. У него болели десны. От сухости губы разошлись, и он кашлял кровью.

Лучевая болезнь, – твердил ему страшный голос в голове, но он отказывался слушать, просто отказывался.

* * *

Однажды он услышал голос.

Ты спишь. Ты сходишь с ума, – предупредил он себя.

Но нет, что интересно, он услышал голос снова. Женский голос, очень сухой и болезненный, но он, несомненно, был.

– …помогите мне… о, Боже… помогите мне…

Звук доносился из противоположного конца подвала. Он решил, что это не может быть слишком далеко от окна, из которого он выглянул в первую ночь.

Он решил пойти туда. Пробираться через обломки было опасно. Это было равносильно приближению катастрофы. Он прекрасно понимал, что в любой момент весь этот чертов дом может обрушиться прямо на него. Кто бы мог подумать, что удерживает его от этого.

Но тут раздался голос… человеческий голос.

Взволнованный, испуганный, отчаявшийся, он снова пустился в долгий ползучий путь, и казалось, что на этот раз проход, обрамленный выбитыми секциями шпунтованной доски и расколотыми балками, был еще теснее.

Наконец он увидел слабый свет и понял, что находится у окна. В его лучах виднелась взвешенная пыль. Был ли это дневной свет, лунный свет, свет костра или тот светящийся ужас в небе, он не мог сказать. Голос раздался снова, но уже значительно слабее, если это вообще было возможно.

– Там… там кто-то есть? – спросил он; в нем поднялся странный, необъяснимый страх, что ответит не кто-то, а что-то.

Это было иррационально и откровенно глупо, но он ничего не мог с собой поделать. Его мозг был настолько запрограммирован просмотром ужасных постапокалиптических фильмов в жанре "Б" в детстве по субботам с мамой – «День конца света», «Паника в нулевом году», «Последний человек на Земле», – что он вполне ожидал, что какая-то раболепная мутация будет прятаться в темноте, приманивая его.

Он услышал тихий, жалобный стон.

Он доносился откуда-то сзади. Ему придется пробираться к нему на ощупь. Стоя на четвереньках, он так и сделал. Он прополз под нависающими обломками и через груды мусора и скорее почувствовал, чем увидел, что приближается к тому, кто это был. Он почувствовал отвратительный запах паленых волос и вареной плоти, причем последняя пахла как подгоревшая курица. Это было тошнотворно и привлекательно одновременно.

– Помогите мне… кто-нибудь, помогите мне…

Этот голос. Тот голос. Он был очень знакомым, но в голове было столько паутины, что он никак не мог его определить. Но потом все-таки вспомнил: Эмили. Эмили Импири. Она владела этим зданием. Ее муж (так она сказала Спарксу) купил викторианский дом и переделал его под сдачу апартаментов в аренду. То же самое он проделал с пятью или шестью другими зданиями.

– Эмили? – сказал Спаркс. – Эмили? Где ты?

В этот момент зажегся свет. Он был не только ярким, но и ослепительным. Это было похоже на выход на солнечный свет после нескольких дней, проведенных в пещере.

Это была Эмили.

Она лежала на полу примерно в десяти футах от него, вокруг нее были разбросаны обломки. Огромный брус придавил ей ноги. В руке у нее был фонарик. Луч был слабым, но для него это был как дневной свет.

Он подбежал к ней, отмахиваясь от мух.

Она была в ужасном состоянии. Большая часть волос была сожжена. Ее лицо было обожжено. Ее обнаженные живот и грудь были обуглены и покрыты волдырями. Запах ее жареной плоти был почти невыносим. А еще ужаснее было то, что Эмили находилась на третьем триместре беременности, на седьмом месяце.

– …ребенок… о, мой ребенок…

Спаркс был вне себя от радости. Он застыл на месте. Он не знал, что делать. Она умирала, и он это знал. Скорее всего, ее ребенок уже мертв. О, Боже! O, Боже! У него не было медицинского образования. Он изучал английскую литературу в университете и был беззастенчивым фанатом Эдгара По, также был соредактором небольшого – очень маленького – литературного журнала на восточную тематику под названием «Овальные портреты». Он мог бы подробно рассказать вам о критике По, о его переосмыслении готики, о том, как личная трагедия, бедность и алкоголизм сформировали того человека (и писателя), которым он стал… но он ничего не знал о том, как заботиться о раненых.

Но он должен был взять себя в руки и понимал это.

– Все хорошо, Эмили, – сказал он голосом, который не убеждал даже самого себя.

Он боялся прикоснуться к ней. Отчасти потому, что думал, что причинит ей боль, а отчасти потому, что сам вид ее вызывал у него брезгливость.

Бревно не только зажало ее ноги своим огромным обхватом и весом, но и раздробило их. Повсюду была засохшая кровь, ноги распухли до пурпурного цвета. Из левой лодыжки торчал осколок кости. Он должен был снять с нее бревно. Он попробовал потянуть за него, но эта чертова штуковина должно быть весила гораздо больше пятисот фунтов^[52]. Ладно. Это не сработает.

Пока она смотрела на него одним выпуклым, замазанным кровью глазом (второй был потерян в массе кожистых, обожженных тканей), он вытащил фонарик из ее пальцев и поморщился, когда с него слезли кусочки кожи.

Должно быть, ее выбросило взрывом, – подумал он. Каким-то образом она пробилась сюда, и потолок обрушился на нее.

Да, это было единственное объяснение.

Посветив фонариком, он стал искать, чем бы сдвинуть бревно. За печью, где лежало его грязное одеяло, у него имелся шуруповерт, но он не хотел возвращаться в ту сторону. Он должен был сделать это сейчас. Он нашел отрезок старой чугунной трубы. Она была тяжелой и прочной. Это было лучшее, что он мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

– Эмили… Эмили? Ты должна прислушаться к моему голосу, – сказал он, задыхаясь не столько от усилий, сколько от напряжения. – Я попробую сдвинуть этот брус. Когда я это сделаю, ты должна будешь освободиться. Я знаю, что ты слаба, но ты должна попытаться. Сможешь?

Она пробормотала что-то, что он принял за утвердительный ответ. Ее голос звучал так, словно она говорила сквозь мокрые листья.

Он положил фонарик на пол и после нескольких стонов и ворчания просунул трубу под бревно на добрых пять дюймов. Труба слегка сдвинулась, и Эмили дернулась в агонии. Ее губы распухли и казались резиновыми, а язык, высунутый изо рта, напоминал распухшую иссиня-черную пиявку.