Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 56 (всего у книги 67 страниц)
Её можно вскрыть ножом. Оболочку можно разрезать ножом.
Что-то в нем съёжилось, что-то запротестовало. Арт закричал бы, если б у него был голос. Закричал громко и пронзительно. Но даже этого не случилось. Они заразили не только глаза, но и мозг, и перед абсолютной необъятностью их воли Арт был бессилен.
Нож. Простой вертикальный разрез вдоль грудно-брюшной полости, разделяющий эпидермис, дерму и мускулатуру, и наше исследование можно начинать.
Арт отстранился. Поднялся с кровати и выбрался в коридор. Желание глаз; то, что они намеревались сделать, было чудовищным и неописуемо ужасным.
Представь всё ещё бьющееся сердце Линн у себя на ладони.
Арт подавил крик и даже несмотря на то, что его зрение отключилось, с трудом отправился вниз. Если глаза думали, что это наказание, то жестоко ошибались. Слепота несла безмятежность и покой. Это лучше, чем смотреть на то, что они могут показать, или делать то, чего они требуют.
Но глаза сопротивлялась.
Они упорно противостояли не только слепотой и жгучей болью в глазах, но и с помощью гудящей, бессмысленной мигрени, от которой у Арта кружилась голова, и текли слезы.
– Хотите нож … – выдавил он. – Будет вам нож… О да, я достану вам нож…
Посмеиваясь под нос, он нашёл в кухонном ящике разделочный нож. Арт, измотанный, уставший и безразличный, поднял его, направляя острие в левый глаз. Сначала он его вырежет с корнем, а после перейдёт к другому.
И у Арта почти получилось.
Но в итоге глаза парализовывали его руку, пока та не стала омертвевшей, резиновой и абсолютно безвольной.
Стоя на коленях на кухонном полу, Арт пытался найти выход, сформулировать план: что угодно, хоть что-нибудь. Но не было ничего. Лишь безумное принятие происходящего. Теперь он чувствовал их не только в глазах, но и в голове, обволакивающих собой его мысли и свободную волю. Арт мог думать лишь о докторе Моране, человеке, который поместил в его глаза эту чужеродную ткань. И чем больше Арт о нём думал, тем злее становился.
Дайте немного времени и результаты вас шокируют. Вы будете поражены, когда увидите то, о чём представления не имели.
Да.
Так и сказал доктор Моран. Тогда это показалось Арту странным, вот только сам доктор Моран был более чем странным. И это было нечто большее, чем просто нелепый и бесцеремонный комментарий врача пациенту; то было признание, возможно даже предупреждение.
Доктор Моран сделал это нарочно.
И когда Арт окончательно это понял в глазах почувствовалось оживление. Новая жизнедеятельность, дегенеративное тепличное разрастание, безымянное развитие и буйство плоти. Что бы ни находилось в его глазах, оно росло, расширялось и распускалось, воспроизводя свою генетику с помощью химии и биологии Арта, питаясь им и высасывая досуха. Оно будет жить, процветать и размножаться… а он умрёт.
Пока Арт сидел, осознавая, что так оно и будет, левый глаз обожгло болью, и высвободилось нечто влажное и липкое, похожее на скользкую паучью лапку, кончик которой коснулся щеки. Следом ещё и ещё – подобно щупальцам осьминога, они высовывались из своего логова и исследовали окружение.
Оставалось лишь одно: Арт должен повидаться с доктором Мораном.
* * *
На случай чрезвычайной ситуации Доктор Моран дал домашний номер, и Арт незамедлительно им воспользовался.
– Доктор Моран? Это Арт Рид. Вы проводили трансплантацию тканей в мои глаза.
– Всё верно. Что-то случилось?
– Да, не случилось. Еду в ваш офис прямо сейчас. Там и встретимся.
– Мистер Рид, я…
– Встретимся там.
Доктор Моран сглотнул:
– Хорошо.
Арт нацарапал Линн записку, что-то насчёт прогулки, и ушёл.
* * *
Возможно, они не хотели, чтобы Арт отправился к доктору Морану, а может и хотели; в любом случае, боль в глазах стала сильнее чем когда-либо. Арт вёл машину, стараясь не сбиться с дороги и ему казалось, что глаза увеличились вдвое, если не втрое. Они разбухли в глазницах, угрожая взломать те самые орбиты, в которых размещались. Невыразимая боль была влажной и рвущей, раскалённой докрасна и холодной как лёд. Что-то растягивалось, извивалось и бугрилось, как мышцы. К тому времени, как Арт добрался до безлюдного офиса доктора Морана, в правом глазу появился влажный разрыв, заставивший его вскрикнуть.
Моран, ожидающий Арта, открыл двери.
– Какого хера вы со мной сотворили? – сказал Арт.
Моран все ещё нервничал и дёргался, но теперь в нем была какая-то побеждённость и опустошение.
– Я сделал то, что от меня ждали, мистер Рид. Я сделал то, что потребовали они.
– Мне стоит вас прикончить, – сказал Арт, его зрение ненадолго помутнело, по щекам потекли свежие слезы. Но не слезы печали или даже боли, а просто вытекающая жидкость, как у женщины, у которой отошли воды, когда то, что росло внутри, готово появиться на свет.
– Валяйте. Думаю, вы сделаете мне одолжение. – К идее насилия доктор Моран оказался совершенно равнодушен. Казалось, он даже не будет сопротивляться или защищать себя. – Но поймите – это ничего не изменит. Я сделал всё это не потому, что захотел. А потому, что они меня заставили.
– Сколько таких трансплантаций вы провели?
– Сотни.
– Иисус Христос.
– Нет, нет, не все они были как… ваша. – Доктор Моран покачал головой. – Я никогда не знаю. И никак не могу узнать. Лишь после операции я обнаруживаю, что для самостоятельного распространения они мигрировали в использованные ткани. Они проникают в ткани зародыша, мистер Рид. Как-то, неким образом. Используют их для самовоспроизведения на молекулярном уровне. Несколько атомов, затем молекула, потом все клетки организма. Каков тёмный гений, а? Какой другой орган дал бы им подобный контроль, и какое другое чувство столь уверенно вручило бы им ключи от города?
У Арта кружилась голова, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Глаза высасывали из него кровь.
– Кто… что они такое?
– Не знаю. Они никогда рассказывали.
– Но вы продолжаете заражать людей?
– У меня нет выбора, мистер Рид. – Доктор Моран погрузил лицо в ладони и потёр глаза. – Я потерял зрение в автокатастрофе. Оптические нервы были повреждены без возможности восстановления, но потом, месяцы спустя, зрение начало возвращаться. Они выбрали меня, потому что я был глазным хирургом. Я стал окном… и тем, кто мог дать им точку опоры в этом мире.
– Но вы могли сопротивляться!
– Ни насилия, ни сопротивления. Подобное их отвращает. У них нет ничего общего с примитивными животными реакциями. Меня заразили так же, как тебя. Я могу остановить их не больше, чем машина может помешать мне управлять, или кухонная плита может помешать на ней готовить. Мы для них транспорт, Арт. Неужели ты не понял?
Когда доктор Моран отнял руки от лица сомнений не осталось.
Шишки, бугры и выпуклости усеивали его красные и прозрачные глаза. Огромные, они сочились, как сырые яичные желтки, истекая прозрачной слизью, обрастая рядами студенистых усиков, похожих на колыхающиеся прозрачные щупальца глубоководного анемона.
Зрение Арта потемнело и исчезло окончательно. Он был лишь носителем, питомником, чашкой Петри. Но Арт все ещё мог чувствовать и ощутил пылающую, раскалённую добела агонию, когда отродье из его глаз явилось на свет. Арт чувствовал, как они извиваются и распускаются, расправляя щупальца, как пальцы разжимающейся руки. Звуки были отвратительными… Ползущие, скользящие и хлюпающие. Арт почувствовал, как эти щупальца высвободились из его/их глаз. Ощутил, как они потянулись вверх, к потолку, к далёким звёздам, к бездонной чёрной пустоте запредельного космоса. Это было то, что они понимали. Неизмеримая зияющая пропасть безумной тьмы. Спотыкаясь, Арт двинулся вперёд, потому что так захотели они. Его сочащиеся желеобразные щупальца потянулись, чтобы прикоснуться к щупальцам доктора Морана. То было причащение и воссоединение.
А когда они родились, Арт канул в бездонную тьму.
* * *
Проснувшись на следующее утро, Линн нашла записку Арта и сочла это хорошей приметой. Свидетельством того, что, возможно, он пришёл в себя, наконец-то покинул дом и в целом вернулся в мир. Может быть, может быть. Хотелось надеяться.
Что ж, если Арт выполнил свою часть работы, то и она выполнит свою.
Идея пришла к Линн, когда она проснулась. По сути, план простой, но, возможно, именно такой выведет мужа из состояния слабоумия и вернёт к ней. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, и Линн полагала, что это правда. Существовала также другая школа мысли, утверждающая, что путь к сердцу мужчины лежит не через желудок, а через то, что у него в штанах. По мнению Линн обе теории были жизнеспособны. Но лучше всех выразилась её весьма прямолинейная подруга Лора Климан – нет на Земле мужчины, который устоит перед стейком на косточке и хорошим минетом.
Грубо. Забавно. Но правда.
Поэтому Линн отправилась на рынок и купила бутылку хорошего вина, немного картофеля для запекания, заправку для салата и два огромные стейка толщиной почти в два дюйма. Сегодня она заставит Арта забыть о монстрах, живущих в его глазах. Всё начнётся с вина и закончится стейками, а между ними – волшебство, подобно мясу между двух ломтиков хлеба.
Вернувшись домой, Линн позвала:
– Арт? Ты здесь, милый?
Что ж, она знала, что он дома.
Она это чувствовала.
Арт был наверху. Линн начала подниматься, но, когда добралась до конца лестницы, её хорошее настроение начало таять, сменяясь нарастающим страхом. В общей спальне Арта не было. Она нашла его в комнате для гостей. Линн увидела Арта в кресле у окна, и всё внутри неё оборвалось, собралось лужицей у ног и испарилось.
Не вид мужа заставил её закричать.
Распластанный в кресле: голова запрокинута, рот искажён беззвучным криком агонии. И даже не вид окровавленных, пустых глазниц: будто выбралось нечто-то огромное, расширяя их как родовые каналы, пока орбиты черепа не раскололись.
Нет, причина была не в этом.
Всё дело в двух тварях на стене, оставивших прозрачные склизкие дорожки, похожие на следы слизней… от её мужа на полу и вверх по стене, к их нынешнему расположению. Огромные пульсирующие желейные шары размером с дыню, были оторочены паутиной ткани, свисающей с каждого, как вырванные с корнем оптические нервы. Их оплетала замысловатая сеть ярко-синих прожилок, а по самому центру, подобно ядрам, или чудовищным, разбухшим зрачкам, располагались ярко красные прозрачные сферы.
От них протянулись длинные прозрачные усики, десятки их, которые, колыхаясь и вибрируя в воздухе, потянулись к тому, в чём нуждались больше всего.
К её глазам.
Перевод: Руслан Насрутдинов
Одиночество во тьме
Tim Curran, «Lonely After Dark», 2011
В округе Сойер ходило множество невероятных баек. Одна из них гласила, что в разгар зимы не стоит выходить на Паучье озеро после наступления темноты, но именно той январской ночью мы решили эту байку проигнорировать, что стало худшей ошибкой в наших жизнях.
Мы сидели в рыбацком домике голландца Шульмана и, слушая завывания ветра над замерзшим озером, ловили щуку на джиг. С Верхнего озера[59] надвигалась снежная буря, нагоняющая темноту, но рыба клевала, и Голландец уже наловил кучку окуней и пару судаков на вигглеров и восковых червей. Я удил щуку на блесну и шматок куриной кожи. Уже поймал отличный метровый экземпляр, но знал, что в зарослях водорослей на мелководье под нами есть и покрупнее.
Мы провели на льду шесть часов, но сворачиваться не собирались. Дела пошли на лад.
– Забавно получается, Файф, – Голландец наживил вигглера, кинул его в лунку и, опустив поглубже и нащупав дно, выбрал слабину на шестике. – Полдня просиживаешь жопу без толку, а потом – бац, и не успеваешь лески в воду закидывать.
– И не говори, – ответил я, стараясь не согнуться пополам от внезапной боли, которая вгрызлась в нутро.
Домик Голландца была просторным. Два с половиной на три метра, скамейки по обе стороны, шесть проделанных во льду отверстий: все по сорок пять сантиметров, так что приходилось смотреть, куда идешь. Большую часть дня мы пили пиво, болтали, чистили лунки от льда и жарили хот-доги в дровяной печи, но теперь начался клев. Метель разбушевалась, заставляя лачугу время от времени содрогаться, словно ее трясли в кулаке. Бьющийся в дверь снег напоминал звук песчаной бури.
Мочевой пузырь был переполнен, поэтому я вышел отлить. Валил густой снег, и ветер пронизывал насквозь. От густые теней на сугробах стало не по себе, но я не стал заморачиваться, закончил дела и вернулся внутрь.
– Стемнело, – сказал я Голландцу, затягиваясь сигаретой и наблюдая, как в желтом свете фонарей вьется и клубится дым.
– Ага. И метет. Может на сегодня хватит, а утром продолжим?
– Нет, пока клюет бросать не будем.
По лицу Голландца было видно, что идея ему понравилась. И все же, глубоко внутри меня ютилось чувство обреченности, которое превращало старую кровь в ледяную воду и заставляло прочувствовать, как снаружи бушует буря и надвигается сама тьма.
Все-таки, мы были лишь в миле от Паучьего озера.
И солнце уже зашло.
Я следил за флажками, а Голландец возился с лесками. Время от времени он поглядывал на меня, и в его глазах я видел отчасти волнение, отчасти озорство. Волнение, наверное, потому, что у нас была веская причина уйти со льда до наступления ночи, а озорство, потому что в том, что мы делали был определенный азарт, как у пары детей, нарушивших комендантский час ради полуночного визита в местный дом с привидениями. Я ощущал то же самое. И несмотря на то, что через пару лет мне будет семьдесят, впервые за долгое время я чувствовал себя по-настоящему живым, почти окрыленным. Думаю, это был вызов, и мы его приняли. Из-за подкатывающих и стихающих болей в животе я думал, что с подвигами для меня закончено, поэтому приходилось соглашаться на то, что есть.
Не прошло и пяти минут, как в стену домика что-то глухо ударило, заставив нас подпрыгнуть. Мое слабое сердце пропустило удар.
Затем дверь распахнулась, внутрь ворвались снег и ветер, закачались на крюках керосиновые фонари. Спотыкаясь, ввалился какой-то мужик, напугав нас до смерти – его парка была забрызгана безумными узорами крови. Я догадывался, что это не его месячные, и потому понял, что нас ждет.
Тяжело дыша, мужик грохнулся на колени:
– Под этим гребным льдом что-то есть, – он был вне себя от паники. – Что-то внизу! Оно вылезло из дыры! Схватило Эла… схватило, и он закричал, брызнула кровь… О, Господи…
Я глянул на Голландца, а он – на меня.
– Закрой чертову дверь, – сказал Голландец, достал свою бутылку целебного «Джека Дэниэлса» и дал нашему посетителю глотнуть пару раз, пока тот продолжал бормотать нечто невразумительное. Виски сняло напряжение, но парень все еще был в какой-то прострации. Сказал, что его зовут Майк Модек, и он архитектор из Мэдисона. Приехал с братом Элом на Паучье озеро, чтобы немного порыбачить на льду. Этот поход они планировали нескольких месяцев после того, как во время сезона судака Эл побывал на Пауке – как мы, местные, его называли – и отлично порыбачил. Ясно, понятно. А после, меньше, чем через двадцать минут, случилось нечто жуткое и невероятное.
К тому времени я уже позабыл о рыбе. Я видел кровь на куртке Модека, капли, забрызгавшие его бледное лицо. Мне было что ему сказать – кое-что отчего у него либо волосы на затылке встали бы дыбом, либо он подумал, что я не только старый, но и сумасшедший. Я держал рот на замке.
– Расскажите еще раз, мистер Модек, – попросил Голландец, подкладывая в печку еще одно сосновое полено. – Просто успокойтесь и расскажите нам, что конкретно вы увидели.
Модек вдохнул и выдохнул, его глаза блестели от страха, мышцы лица напряглись, будто завязались в узлы прямо под кожей.
– Мы были в домике, – начал он, его голос срывался то на высокий, то на низкий, – и я просто сидел там, понимаете, и слушал Эла. Он… он начинает говорить, Господи, и его не заткнешь… двадцать минут хрени о ловле на шведскую мормышку… а потом что-то схватило леску Эла, и просто сорвало ее с шестика… он полез в лунку за поплавком, потому что тот все еще плавал, и что-то, блядь, схватило его… и потянуло вниз…
– Что? Что это было?
Но Модек лишь покачал головой.
– Что-то белое… что-то быстрое… оно схватило его и дернуло вниз…
Голландец понемногу его разговорил. Модек не мог сказать, что это было, но оно поднялось, схватило его брата и потащило его в дыру, что изначально было безумием, признался он. Лунки, которые Эл просверлил во льду, были не более тридцати сантиметров в диаметре, а Эл тянул почти на 140 килограмм… это все равно что пытаться протащить дубовый пень через мышиную нору.
Но что-то, по-видимому, запросто с этим справилось.
– Он словно… он словно взорвался, – сказал Модек, и на его лице проступил кисло пахнущий пот. – Взорвался.
Я сидел и слушал, как ребенок у костра, внимающий сказке о привидении, которое ищет в лесу свою голову. Это безумие. Абсолютно безумие. Подо льдом не было ничего, кроме рыбы. И ни одна рыба в Паучьем озере не была достаточно большой, чтобы схватить человека, не говоря уже о том, чтобы сплющить его во что-то, что смогло бы пройти сквозь отверстие диаметром в фут. Но кровь… С этим ничего не поделаешь.
Лачуга затряслась, когда снаружи поднялся вой ветра, издающий далекий, одинокий звук. Я кое-что услышал в нем. Что-то, отчего похолодел. То был скорбный, почти женский стон, вздымающийся и опускающийся, наполненный тоской. Потом он стих.
Я продолжал говорить себе, что это лишь воображение, но понимал, что к чему.
Модек оставался на коленях и дрожал, несмотря на тепло, исходящее от печки. Он выглядел так, словно хотел помолиться, и в текущей ситуации это казалось хорошей идеей.
– Пытался позвонить, набирал 911, но услышал лишь помехи. Было четыре полоски, я должен был дозвониться.
Он вытащил мобильник из кармана и протянул мне. Я не особо разбираюсь, но, похоже, все работало просто отлично. Я набрал 911 и дрожащей рукой поднес телефон к уху. На другом конце потрескивали статические помехи, но в основном стояла пустая, внимающая тишина. Звук, который услышишь, приложив ухо к стене заброшенного дома: звук похожий на приглушенное дыхание.
Когда вверх по спине и вниз по рукам расползлись мурашки, я почти уверился, что на другом конце кто-то дышит.
Я захлопнул телефон, вернул Модеку и смог сказать лишь одно:
– Зимой на Пауке случаются странные вещи.
Модек просто глазел на меня, приняв, наверное, за какого-то полоумного старикана.
– Здесь вы в глухомани, мистер Модек, – сказал ему Голландец. – На Пауке ни у кого нет сигнала. Особенно зимой, в холода. Это э… атмосферное явление.
– Что вы несете, черт возьми?
– То, что тебе, сынок, стоило уйти со льда до темноты. После заката на Паучьем случается всякое. Вещи о которых чужакам, вроде тебя, знать не стоит.
Модек продолжал стоять на коленях на льду, его лицо перекосило нечто среднее между оскалом и усмешкой. Просто пара деревенщин. Так он думал, и, возможно, был прав, а может – опасно неправ. Он родился и вырос в городе. Я не говорю, что это автоматически делает его дураком, но все же замечу – чтобы познать лед и прочувствовать его потенциал и опасность требуется нечто большее, чем модные гелевые перчатки, заказанные по почте, шмотки из микрофлиса и новая парка от L. L. Bean. С этим нужно родиться.
– Что за гребаная рыбина у вас тут водится, – выдохнул он. – Какая тварь…
– Это не рыба, мистер Модек, – Голландец, вытащил из деревянного ящика под сиденьем свой 12 мм дробовик «Марлин», вскрыл его и затолкнул несколько пуль в казенник.
Я сказал:
– Думаешь, это…
– А что же еще? – кивнул Голландец.
Модек перевел взгляд с меня на Голландца и снова на меня:
– Не будет ли кто-нибудь из вас любезен объяснить мне, о чем вы говорите, черт возьми? Мой брат… блядь, мой брат, мертв… Думаю, я имею право знать, что происходит!
– Нет, – сказал ему Голландец, – ни хера вы не имеете, мистер Модек. Потому что могу поспорить, что в городе вам говорили уйти со льда до наступления темноты. Сказали наверное, что это из-за метелей, шквалов, белой мглы, или еще чего-нибудь. Но я знаю, что вас предупреждали, а еще знаю, что вы оказались слишком тупым, чтобы послушаться.
– Вы не имеете права так со мной разговаривать…
– Ебало завали, – сказал я ему. – Теперь из-за тебя наши жизни в опасности. Так что будь добр, заткнись.
Бедный Модек. Явился сюда с братом, типа немного расслабиться, снять стресс от офисного бытия, а быть может от докучливой жены, или выводка капризных детей… и получил это.
Поверьте, тогда я хотел ему рассказать. Хотел рассказать о Паучьем озере все. Что оно всегда было охренительным местом, чтобы порыбачить, поплавать может быть, или покататься на лодке под июльским солнцем. Но зимой, когда вставал лед, дули ветра и валил снег, оно становилось плохим местом. Особенно после наступления темноты. Вот что я хотел рассказать. Но если бы я сказал ему это, то пришлось бы рассказать и остальное – о людях, исчезавших на льду зимой и всегда после захода солнца. И эта часть Модеку не понравилась бы. Понимаете ли, это продолжается с 1953-го, потому что в тот год сумасшедшего пьяного идиота по имени Бонс Пайлон осенила безумная идея проехать через Паука на пикапе своего старика до того, как установился лед – случилось это в первую неделю декабря. Так вот, грузовик и проехал, примерно триста пятьдесят футов вниз по прямой, утонув как топор в самом глубоком месте озера. Бонс выплыл и вернулся в город, как какая-то ходячая ледяная скульптура… но Джина Шайнер, его девушка – не смогла. Насколько мне известно ее тело так и не нашли, а пикап Бонса все еще там на дне, в грязи и иле, гниет, как закопанный гроб.
Мне тогда было десять лет, и это была настоящая трагедия.
Я знал Джину. После того, как моего старика сбил поезд, и останки пришлось собирать с рельс в мешки и ведра, Ма, работавшая допоздна на льняной фабрике в Эджуотере, нанимала ее няней для нас, детей. Джина была классной, и мы ее любили.
Затем она ушла под лед.
И все знали и ненавидели мудака, которым был виноват. И когда меньше, чем через год, он пустил пулю в лоб, никто не проронил ни слезинки.
Тогда в пятьдесят третьем, Бонс и его брат Стипп, который гнал свой виски и потерял глаз в поножовщине, жили вместе в лачуге из рубероида на Суонсон-Крик, в Большом Сосновом лесу. Без электричества. У этих парни было ладно с движками, ладно с браконьерством; и неладно с постоянной работой и с тюрьмой. Можно было лишь гадать, что же свело Джину с парнем вроде Бонса, но, честно говоря, в ней всегда была бунтарская жилка и полное отсутствие здравомыслия.
Как бы там ни было, после того случая на Паучьем озере, в темные месяцы между первым декабрьским морозцем и первой апрельской оттепелью, стали исчезать люди. Мне лично известно о пяти мужчинах, которые пропали до 1960 года. Говорят, что иногда они исчезали не бесследно, оставляя, видимо, после себя немного – или много – крови, но не более того. Может это выдумки. Не знаю. Шериф каждый раз проводил небольшое расследование, но так ничего и не выяснил. И оставшиеся в живых вдовы, матери или отцы понимали, что не стоит на него давить. Они действительно преуспели в придумывании историй о том, что их пропавшие родственники, по той или иной причине, покинули город. И иногда, послушав рассказы родных, казалось, что они почти верят в свою ложь. Может быть, это было необходимо, чтобы они могли спать по ночам. Но в их глазах всегда был затравленный, испуганный взгляд, который говорил о многом.
Короче: через некоторое время местные жители поняли, что в суровую зиму, когда тени становятся длинными, на улицу лучше не выходить. И если на озере пропадали люди, то обычно приезжие, вроде нашего замечательного мистера Модека и его брата.
– Мы не можем просто сидеть здесь! – сказал Модек, снова распаляясь.
– Мы и не собираемся, – сказал я, хватая фонарик.
– Стемнело, и метель разыгралась. – Голландец натянул ушанку. – Пойдем глянем, в чем дело.
Рыбацкий домик Модека находился примерно в двухстах футах, и прогулка была бы недолгой, но метель окончательно разбушевалась, налетали яростные клубы белого снега. Ветер хлестал и набрасывался крутящимися снежными вихрями, вздымая мелкую россыпь ледяных крупиц, которые стальными иглами впивались в незащищенные лица. Луч фонаря пронзал около десяти футов, прежде чем отразиться обратно.
С Голландцем во главе мы углубились в метель, борясь с ее порывами. Порой ветер стихал и можно было разглядеть призрачные коробки рыбацких домиков, разбросанных по замерзшей корке Паучьего озера, а после с ревом возвращалась белая мгла, снижая видимость до восьми-десяти футов.
Живот снова пронзило болью, и я сделал все, чтобы никто ничего не заметил.
К тому времени живот уже несколько недель давал о себе знать, и порой боль становилась такой сильной и интенсивной, что выдавливала слезы и роняла на колени. Кровь шла почти каждое утро, а иногда я сплевывал сгусток посреди ночи: мерзкий комок с медным привкусом, от которого бросало в дрожь. Пора к доктору? Конечно. Но, как и все старики, я откладывал визит, не желая сталкиваться с надвигающемся мраком могилы; надеясь как можно дольше держать его на расстоянии вытянутой руки, и желая еще раз насладится теплом пшеничного июля и красками сентября, прежде чем дам дуба. Для стариков, знаете ли, врачи – это всего лишь гробовщики.
Я шел рядом с Модеком, так близко, что мы почти держались за руки. Не думаю, что хоть раз в жизни видел кого-либо настолько испуганным, и чем ближе мы подходили к домику, тем больше я был уверен, что тому есть веская причина.
Моя Глория до своей кончины любила говорить, что я не самый чуткий человек, но в ту ночь мои чувствительность и восприятие были живыми и наэлектризованными. Темные бездны травмы Модека пробирали до мозга костей, но я чувствовал нечто большее. Что-то еще, чему не мог дать точное определение, нечто темное и голодное, что подбиралось к нам, окружало, подобно тощим волкам.
– Зачем мы это делаем? – спросил меня Модек. – Разве… разве мы не должны просто пойти за шерифом или полицией штата? Пусть они разбираются.
– Давай просто поглядим, – сказал я.
Внезапно из мрака появился домик, и мы замерли посреди ветра и снега, уставившись на него, как на открытый гроб. Я посветил фонарем. Ветер намел вокруг домика сугробы, взад-вперед хлопала дверь, ударяясь о косяк.
Настороженный Модек был готов сбежать. Я, честно говоря, тоже. Наблюдая, как с грохотом открывается и закрывается дверь, я очень хорошо осознавал ощущение в задней части шеи, которое не имело абсолютно никакого отношения к холоду, опустившемуся до однозначных чисел. Вокруг нас каким-то первобытным зверем выл буран, ветер и хлещущий снег создавали странные скачущие тени на льду.
Голландец взялся за дверь.
В луче фонарика я отчетливо на ней увидел пять рваных борозд похожих на следы когтей.
Это был маленький рыбацкий домик на двоих: тесные скамейки по обе стороны, лунки во льду, маленькая газовая плитка. Чуть больше простого сортира, честно говоря. Обычный рыбацкий домик… за исключением того, что выглядел он так, словно его окунули в красные чернила.
Кровь свисала с потолка красными сосульками и забрызгала стены замерзшими спиралями. Лед, запятнанный багровым, был запекшимся морем крови, кусочков тканей и обледеневшей плоти. Прямо к стене дорожкой сукровицы приморозило что-то похожее на ухо.
Все это было достаточно хреново, но хуже всего были детские каракули кровавых букв, написанные на стене:
БОНС
БОНС
БОНС
– Господи, – сказал Голландец, отходя от дверного проема.
– Что это значит? – вопрошал Модек, который едва мог дышать, и просто хватал ртом воздух. – Что, черт возьми, это значит?
Но ни Голландец, ни я ему не ответили. Мы просто стояли рядом, не глядя друг на друга. По льду расползались длинные, тянущиеся пальцы теней.
Когда начало скручивать живот я прислонился к домику, потому что мне неожиданно понадобилось какая-нибудь опора. Боль, подобно реке, разветвляющейся на ручьи и речушки, распространилась от низа живота и достигла груди, стягивая ее острой и раскаленной докрасна агонией. От этого на глазах выступили слезы.
– Файф, ты в порядке? – спросил Голландец, и я кивнул.
Модек и его брат выехали на лед на новеньком сверкающем снегоходе Polaris, который был припарковали за домиком. Капот был почти сорван. Двигатель выглядел так, словно по нему прошлись кувалдой… катушки и шланги болтались, как вывалившиеся кишки, на снег хлестала темная жижа.
– Мой снегоход! – воскликнул Модек. – Поглядите, что они сделали с моим снегоходом!
– Мистер Модек… – начал я.
Но он оттолкнул меня в сторону и, схватив Голландца за руку, заорал:
– ЧТО, ЧеРТ ВОЗЬМИ, ВСе ЭТО ЗНАЧИТ? ВЫ, БЛЯДЬ, ОБА ЗНАЕТЕ, И Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ РАССКАЗАЛИ ПРЯМО СЕЙЧАС, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!
Он был похож на какого-то дикого зверя, которого наконец-то выпустили из клетки: угрожающий блестящий взгляд, лицо, искаженное оскалом животной ненависти. Голландцу может и было около семидесяти, но он был силен, как бык. Он отшвырнул Модека в сторону, и тот поскользнулся на льду и упал на задницу. Расстроенный и разгневанный он начал трястись и издавать жалкие хныкающие звуки.
Я помог ему подняться на ноги и, прежде чем смог остановиться, рассказал то, что, как мне казалось, он имел право знать.
– Это призрак, мистер Модек, – у меня защемило в груди. – Вот в чем дело. Здесь бродит призрак. Несколько лет назад женщина провалилась под лед и не смогла выбраться. Часть ее все еще там, внизу. Она появляется в зимние месяцы, после наступления темноты.
– Призрак, – Модек произнес это слово так, словно никак не ожидал его произнести. – Призрак.
– Я знаю, как это звучит, но это лучшее, что я могу сделать, – сказал я. – Что бы это ни было… возможно, все плохое что остается от нас после внезапной смерти… оно все еще там, внизу. И оно переполнено ненавистью.
Модек отстранился, издав горький, саркастический смешок:
– Призрак? Ты чертов псих, ты в курсе? Вы наверно сговорились. Наверняка вы оба сговорились.
Голландец отвернулся от него и отвел меня в сторону.
– Ну, ты попытался. Оставь все как есть.
– И куда это вы собрались? – спросил Модек позади нас.
– Мы возвращаемся в домик, – сказал Голландец. – А ты можешь делать все, что захочешь. Это не мое собачье дело.
– Но остальные домики… разве нам не следует обратиться за помощью…
– В них никого нет. Особенно после наступления темноты.
Когда мы медленно – и, для стариков вроде нас, с трудом – потащились обратно к лачуге Голландца, Модек пристроился позади. Он возмущался, бесновался, угрожал судебными исками, вмешательством полиции и всяким прочим, но держался поблизости, как ребенок, который боится разлуки с матерью.
