Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 50 (всего у книги 67 страниц)
Перевод: Руслан Насрутдинов
В мешке
Tim Curran, «In The Bag», 2016
Был канун Рождества и на грязный город падал грязный снег, усугубляя и без того бедственное положение бродяг, ютящихся под ветхими одеялами на углах улиц и дрожащих в запятнанных мочой картонных коробках в узких, замусоренных переулках. Сквозь снежные вихри и порывистый ветер приближался Джонни Пакетт, толкавший старую магазинную тележку. Скрик-скрик-скрик! Из-за сломанного колеса, которое никогда не будет починено, его приближение было слышно за квартал.
Нелегко в такую ночь, поэтому Джонни остановился передохнуть. Его дыхание вылетало белыми облачками, пока он грел руки и изучал улицы. Увидев бездомных, прижавшихся друг к другу ради тепла, он мысленно поморщился.
Некоторые жили на улице по собственному желанию, но были и другие – старики, ветераны с поехавшими от войны мозгами, наркоманы, душевнобольные, нетрудоспособные, бесправные и забытые.
Забавно. Казалось, что с каждым годом их становится больше.
Лексус-седан и едущий за ним крутой джип, обрызгали ноги Джонни серой дорожной слякотью. У некоторых есть всё, а у других – ни черта.
Кто бы мог подумать.
Бомжи на углу передавали друг другу бутылки микстуры от кашля и банки «Стерно»,[55] Джонни перевел взгляд на груду в своей тележке, на серый мешок.
Это самое чудесное время года, подумал Джонни.
Пробиваясь сквозь пургу, он услышал доносящиеся из-под навеса универсама звуки мелодии Джона Леннона поющего «Счастливого Рождества».
– Да, это Рождество, – напевал Джонни себе под нос. – И чем же ты, мать твою, можешь похвастаться?
Он стоял, прищурившись – тощий как жердь черный чувак, с лицом подпорченным уличной жизнью: кожа похожая на наждак; старые ножевые шрамы и порезы бритвой; кривой нос, сломанный в драке и сросшийся неправильно. Джонни был одет в вытащенный из мусорного контейнера костюм Санты, грязный и выцветший, белый мех на котором стал цвета шифера.
Выудив старую жестянку из-под леденцов, он вытащил из собранной коллекции бычок. Закурив, подумал, ого, лишь наполовину выкуренный «Кэмел». Неплохо.
Закончив, он продолжил путь по тротуару, не обращая внимания на злобные взгляды, получаемые от владельцев магазинов. Это нормально, это нормально. Джонни завернул за угол и почувствовал запах вкусной и сочной горячей еды. Его рот заполнила слюна, а живот издал тигриный рык.
– Эй, Джонни! – позвали его.
То был мистер Санторини, который, невзирая на непогоду, всё ещё стоял под красно-полосатым навесом своего фургончика в приютившем его закоулке. И Джонни знал почему. Его дети никогда не звонили, а жена умерла семь долгих лет назад. Лишь этот фургончик держал мистера Санторини на плаву, придавал ему чувство значимости и удерживал от попрошайничества вместе с остальными.
Колеса Джонни остановились:
– С рождеством, мистер Си. Как торговля сегодня?
– Неплохо, – ответил невысокий пожилой мужчина, дрожавший и притоптывающий онемевшими ногам. Он был худой как палка, с годами стал меньше ростом, но никогда не сдавался. – Под Рождество можно рассчитывать на две вещи, Джонни. Люди хотят поесть и люди хотят напиться.
Он безостановочно говорил о погоде; о метелях, пережитых в прошлые года; о друзьях, которых похоронил и больше никогда не увидит. Но Джонни его не слушал. Ох уж эти итальянские сосиски. Никто их не делал так, как мистер Санторини. По рецепту прямо из Неаполя: слегка подкопчённые, а затем, горячие и сочные, втиснутые в поджаренную во фритюре маслянисто-мягкую булочку и щедро сдобренные луком, перцем, растаявшим сыром проволоне и каким-то соусом – кислым, сладким и острым одновременно.
Одну из них, приготовив и завернув в фольгу, он подал Джонни.
– Не, не, – запротестовал Джонни. – Я без денег, мистер Си.
Старик засмеялся:
– На Рождество – и не нужно. Угощайся.
Во рту у Джонни случился оргазм. Его вкусовые рецепторы отплясывали чечетку на языке. В животе выросли зубы. А потом всё закончилось, и Джонни облизал пальцы. Прекрасное тепло согревало его внутренности.
– В этом году опять будешь раздавать подарки, Санта? – спросил мистер Санторини.
– Уже, мистер Си, уже. Вот только закончил.
– Ты хороший человек Джонни. Дай бог тебе здоровья.
На это Джонни особо не рассчитывал, но он делал своё дело, и даже сверх того. Нечто гораздо большее, чем дешёвые расчёски, шарфы и тапочки, которые он каждый год раздавал нищим.
Двадцатью минутами позже, всё еще согреваемый изнутри добротой мистера Санторини, Джонни свернул с 23-ей Вест в переулок, зная чего там ожидать. Он в любом случае пошёл бы туда потому, что так было нужно.
Он смахнул снег с лица и отряхнулся как мокрый пес. Рождество… будь проклят его холод! Джонни заметил заснеженную коробку от холодильника плотно втиснутую между контейнером и рядом зеленых пластиковых баков переполненных мусором.
– Кэтлин, – позвал он. – Кэтлин, пора.
Из коробки раздались поскребывания, словно там дрались крысы и кашель из больных, туберкулезных легких, который сменился спазмами, а затем – хриплым дыханием.
Как огр из пещер, Кэтлин выбралась наружу, Оскалилась на Джонни и плюнула в него. Она с трудом стояла на ногах замотанных в тряпки и втиснутых в скрепленные скотчем пакеты из-под хлеба. Звероподобная женщина походила на горбатого безумного тролля в изношенном оливково-сером пальто, покрытым коркой дерма и прочими безымянными пятнами. Ее лицо было испачкано нечистотами. Они липли к щекам, и как грязь наполняли ямки и глубокие морщины. Взгляд Кэтлин был дикий, её растрепанные волосы походили на металлическую мочалку. Потрескавшиеся губы обнажали обломанные пеньки щелястых, желто-коричневых зубов, между которыми виднелись черные крошки.
Она рычала.
Она шипела.
Зная о её безумии, Джонни держался на расстоянии. Кем бы она ни была раньше, сейчас она – животное. Разъяренная: на губах белая пена слюны, пальцы как чёрные потрескавшиеся когти, сознание поглощено водоворотом маразма, помешательства и галлюцинаций – она приготовилась сражаться за свое логово.
Но для её воспаленного разума голос Джонни был как охлаждающий бальзам, он успокаивал:
– Всё хорошо. Загляни в мешок и обретешь покой.
Кэтлин его слова не убедили. Она была невменяемым животным готовым бороться за свою территорию и за те жалкие, скудные пожитки, которые могла назвать своими. Но, тем не менее, Кэтлин понемногу расслабилась. Она что-то чувствовала в фигуре Джонни, в его намерениях. В спокойных и печальных омутах его глаз. В них милосердие, и хоть и незнакомое Кэтлин, но волнующее её.
– Вот так, Кэтлин, – мягко говорил Джонни. – В мешке. Там, в мешке есть кое-что для тебя.
Что-то бормоча, Кэтлин приблизилась к коляске, показала на неё. В глазах – слёзы, слюни текут по подбородку. Она всё ещё не могла решиться. Затем Кэтлин потянулась к коляске и положила руки на серый материал мешка. Нежно погладила его. В её влажных глазах появилось замешательство. Тёплый и податливый, он не казался тканью… На ощупь он был, как…
Чем бы мешок не был, или был, он раскрылся, подобно сдвинувшимся назад губам, обнажая десны и огромные зубы. Кэтлин завизжала. С невероятной скоростью, быстрее гремучей змеи, пасть бросилась вперед. Кэтлин втянуло внутрь до лопаток прежде, чем она могла подумать о побеге. Челюсти сомкнулись как капкан, и пилообразные зубы пронзили её, перекусив позвонки и разрубив спину. Кэтлин бессильно обмякла, как раздавленная крыса в челюстях мастифа… затем её затянуло в мешок.
Из него раздались хруст и звуки пережевывания. Затем бульканье похожее на звуки активатора стиральной машины. Перед тем, как губы мешка сомкнулись, в воздух брызнула струя крови.
Почувствовал на лице теплые влажные капли Джонни отшатнулся чувствуя, как всегда, тошноту.
Мешок окрасился в насыщенный, пронзительно-красный цвет. Затем, медленно и постепенно, цвет полностью впитался. Мешок снова был лишь мешком.
Тяжело дыша, Джонни вытолкнул тележку из переулка. Теперь мешок выглядел плоским и пустым. Цикл продолжался.
На 27-ой стрит, на спуске к Семент-парку где кололись наркоманы, Джонни врезался в Стэна-из-Джорджии, совещавшегося с парочкой алкашей глаза которых, отражавшие выгребную яму их разумов, напоминали сигаретные ожоги на пергаменте. Они ушли, но Стэн-из-Джорджии, сидевший на корточках на своем коврике, продолжал болтать, словно его друзья всё ещё были здесь. Кажется, он не обращал внимания на то, что его почти замело снегом.
– Стэнни, как дела?
Глядя на Джонни, Стэн-из-Джорджии кивнул, но настоящего узнавания в его остекленевшем взгляде не было. На самом деле, в нём вообще мало чего осталось. Он был неглубок, как дождевая лужа.
– Дала мне это, – сказал он, держа пустую бутылку из-под дешевого шерри. – Леди… леди, она дала мне это. Положила мне в руки, отдала. Сказала… она сказала: возьми на Рождество. Это всё тебе. Прибереги для себя, выпей сам и никому другому не давай. У тебя нет того, что она мне дала.
– Это круто, Стэнни. Смотри не потеряй.
– Ладно, ладно. – Прищурившись, он огляделся, увидев кого-то, кого Джонни не видел. – А ты ничего не получишь. Нет, сэр. Это моё. Леди дала. Это мне леди дала. Она дала это мне. Не тебе.
Стэнни раскачивался взад-вперед, сжимая в руках пустую бутылку. Наверное, так же он будет сжимать её и через неделю. На этом же самом месте, потому что ног у него нет – он отморозил их две зимы назад – лишь культи.
– Ну, пока, Стэнни. – говорит Джонни, толкая свою тележку дальше по переулку, оставляя Стэна-из-Джорджии разговаривать со своими друзьями о леди, которая дала ему бутылку.
В тележке завозился мешок.
– Нет, не его, – сказал ему Джонни. – Не в этот раз.
Мешок задрожал. Он встрепенулся. Сквозь него пронесся мышечный спазм. Он явно протестовал, но Джонни был непоколебим. Если он даст слабину, то мешок выйдет из-под контроля, а если исчезнет слишком много людей, то будут задавать вопросы и эти вопросы могут привести к Джонни, а если они приведут к Джонни, они могут привести и к…
Но он не собирался думать об этом.
Сейчас он был в парке – сражался с дорогой, проталкиваясь сквозь снежные наносы и чувствуя, как кости стынут от холода. Джонни направлялся к летней эстраде. Это было то самое место, куда приходили переночевать ущербные, отчаявшиеся и умирающие. Обычно здесь шлялось множество наркоманов: они кололись, попрошайничали, сравнивали следы от уколов и сплющенные вены. Но буран загнал их в укрытия – канализации и коллекторы, склады кишащие крысами, стерильные метадоновые клиники и приюты для бездомных.
Как Джонни выяснил, здесь остался лишь один наркоман.
Имени у него не было и души, наверное, тоже. Кем он был, и каким он был – уже давно забыто. Всё, что от него осталось – лишь призрак. Он был призраком этого парка, этой эстрады, но, по большей части, он был призраком самого себя.
Когда Джонни вышел под свет, наркоман – скрючившийся в углу и завернувшийся в запачканные собачьей мочой старые газеты – начал стонать.
– Ох, Санта, Санта Клаус. Я умираю. Я просто умираю. Это тааак больно, – скулил он. – Господи помоги, как же это больно.
Наркоша был живым скелетом в грязном спортивном костюме, мокасинах и в куртке. Черно-коричневые волосы побелели от инея, борода походила на темные мазки жжёной пробкой, на лице – ветвящиеся молнии морщин. Ему могло быть и двадцать лет, и пятьдесят.
– Брат мой, ты хочешь, чтобы боль ушла? – спросил Джонни.
– Да… да, пожалуйста.
– Тогда иди ко мне. Есть избавление через меня.
Самой идеи чего-то подобного хватило, чтобы наркоман сдвинулся с места. Его заледеневшие суставы и связки скрипели и щелкали. Он припал к ногам Джонни как голодный кот: наверное, так слабые, убогие, больные и искалеченные льнули к Иисусу в Галилее.
Джонни помог безымянному бедолаге-наркоману подняться на ноги:
– В мешке. То, что тебе нужно – в этом мешке. Давай, брат мой, засунь в него руки. Возложи их на то, что внутри и всё будет кончено. Больше никаких страданий.
Слова. Для наркомана они значили очень мало. Всего лишь способ общаться с другими.
Он оставался при своем.
Ухмыляясь Джонни, он потянулся к мешку.
Что бы там ни находилось, оно схватило его. С молниеносной скоростью и разрушительной убойной силой вцепилось ему в руки, как сова хватившая мышь. Наркоман закричал, бросив на Джонни взгляд полный абсолютного презрения. Предатель, чертов предатель! – говорил это взгляд. Может я лишь никчемный наркоша, но даже мне хватило бы ума не отдавать собрата-человека подобной… твари.
Ему практически удалось освободиться, но Джонни знал, что сбежать невозможно. Руки наркомана были ободраны до красного мяса, мышц и сухожилий. Он вопил, кричал – абсолютная боль, абсолютный ужас, а затем мешок втянул его и проглотил. Раздался хруст костей и совершенно кошмарное чавканье и посасывание, словно ребенок ел тающее мороженое.
Затем наркоман исчез, просто исчез.
Следом послышались отвратительные звуки: жевание, лакание, хруст, потом бульканье. Мешок сплющился. Поглотив за вечер двух взрослых, он стал больше, но ненамного. Что мешок делает со съеденным, Джонни знать не хотел.
Десятью минутами позже он вернулся в буран. Снег продолжал падать и Джонни продрог до костей. Он охал и ворчал себе под нос, а затем, дальше по кварталу, увидел Стэна-из-Джорджии, всё еще продолжающего нести бред и поддерживать оживленный разговор с людьми существующими лишь у него в голове. Со звуками мокрой кожи мешок начал биться в конвульсиях. Его возбуждение нарастало.
Кто ты такой, чтобы жаловаться, когда другие так ужасно страдают? – начал вещать одинокий голос в голове Джонни. – Посмотри на этого несчастного беднягу. Отброс общества выкинутый на улицу. В эту самую священную из ночей, разве тебе не жалко бедняков, нуждающихся, неимущих?
О милосердии Джонни знал всё, да и кто он такой, чтобы отказывать нуждающимся? Это заставило его вспомнить о той ночи, когда под крышей разрушенной церкви он нашел мешок. О том, как тот просто висел там пустой и безжизненный и Джонни подумал – отличная сумка для моих пожитков. А затем дотронулся. И в его ладони впились похожие на сосульки, обжигающе-холодные зубы. Они не только накачали Джонни ядом, превратившим его волю в кашу, они наполнили его знанием о том, что станет их призванием: как всё будет происходить, и как вместе они будут оказывать милосердие тем, кто в нём нуждается.
Вспомнив, он подталкивает тележку к Стэну-из-Джорджии вплотную.
– Эй, Стэнни.
Стэн-из-Джорджии держит свою пустую бутылку.
– Мне это леди дала. Она дала, и поэтому это моё.
– Наверняка, так оно и есть. В этом мешке она оставила кое-что для тебя. Леди хотела, чтобы ты это забрал.
– Мне? Оставила для меня?
– Да. Кое-что, что заставит тебя чувствовать себя получше. Избавит от боли.
Стэн-из-Джорджии выглядел неуверенным, смущенным и сбитым с толку. Он не знал, что и думать остатками своих мозгов. По сути, он даже не был уверен в том, что Джонни здесь, как и во многих других вещах.
– Для меня?
– Всё для тебя.
– Отдавай. Это мое. Отдай мне. Это не твое. Это мое.
Чувствуя дух сезона, Джонни помогает: он приподнял Стэна-из-Джорджии и сказал ему засунуть руки в мешок, что Стэн и делает. Все закончилось быстро. В воздухе кровавый туман, эхо крика унесла метель, из мешка раздаются ужасные звуки. Но всё закончилось, наконец-то всё закончилось.
Джонни услышал как часы на церкви св. Антония пробили двенадцать раз. Наступившее Рождество наполнило Джонни, захлестнуло, заставляя бежать слёзы из глаз. В голове, с которой, с некоторых пор, не все в порядке, он чувствовал радость за тех, кому не придется больше страдать.
Благослови нас всех господь, подумал Джонни.
Позже, в своем маленьком убежище на чердаке заброшенной церкви, что на 33-ей и Пьедмонт, он грел руки у дровяной печки. Мешок уползал. Джонни наблюдал, как он карабкается по стене в угол, где подвешивается к балкам. Похожий больше всего на кокон, чем он собственно и был, мешок не сдвинется с места до следующего года и к тому времени очень проголодается. Затем они вместе выберутся наружу, чтобы помогать нищим и бездомным.
Глядя на огонь, горящий так же ярко, как и пламя ада в его душе, Джонни прошептал:
– Счастливого Рождества, счастливого вам Рождества.
Перевод: Шамиль Галиев
Скрежет из запредельной тьмы
Tim Curran, «Scratching from the Outer Darkness», 2017
После двух недель относительной тишины, в течение которых мир пошёл вразнос, Симона Петриу снова услышала скрежет. Иногда он раздавался за спиной, или исходил от неба, а иногда доносился из теней, особенно из теней в углах. А иногда и изнутри людей. На сей раз он доносился из стен.
* * *
– У вас одна из форм гиперакузии, – объяснял ей доктор Уэллс. – Заметно повышенная слуховая чувствительность. Для незрячих это весьма типично. Когда одно чувство ослабевает – другие обостряются.
– Но дело не только в этом, – с ноткой некоторого отчаяния в голосе сказала Симона. – Я слышу… нечто странное. То, что не должна слышать.
– Что, например?
– Нечто доносящееся из другого места. Звуки… – Симона судорожно сглотнула. – Жужжащие звуки.
Врач сказал ей, что слуховые галлюцинации известны как паракузия. Иногда они являются признаком весьма серьёзного заболевания. Слово «шизофрения» он не употребил, но говорил именно о ней, была уверена Симона.
– Даже если вы слышите то, чего не слышат другие, это вовсе не значит, что там что-то есть, – объяснил врач.
– И не значит, того, что там ничего нет, – сказала Симона. – Рокки тоже это слышит. Это вы можете как-то объяснить?
Конечно же, он, не мог. Доктор Уэллс хороший человек, – подумала она, – но это за гранью его понимания. С самого детства Симона слышала то, чего не могли воспринимать другие. Способность слышать звуки на частоте неуловимой для обычного человеческого слуха была чем-то вроде семейного проклятия Петриу и, как и слепота, передавалась по наследству. Симона была слепой от рождения. Зрение было для неё абстрактным понятием. Она не могла объяснить доктору Уэллсу свой острый слух, он не мог описать ей зрение. Патовая ситуация.
Разумеется, это уже не имело значения.
С тех пор всё зашло гораздо дальше.
* * *
Чувствуя себя очень одинокой и очень уязвимой, Симона прислушивалась: когда же всё начнётся снова, потому что знала, что так и будет. Да, двухнедельная отсрочка была, но теперь скрежет возобновился, и стал ещё яростней и целеустремлённей, чем прежде. Словно кто-то пытается выбраться наружу, – подумала она. – Пытается проникнуть сквозь каменную стену. Скрич-скрич, ширк-ширк. Вот что продолжала слышать Симона. Ночью становилось хуже. Ночью всегда становилось хуже.
Прислушайся.
Да, опять началось.
Скрич-скрич.
Завыл Рокки. О да, он слышал эти звуки и знал, что они не к добру. Что бы за ними ни крылось, оно не сулило ничего хорошего.
– Иди сюда, мальчик, – сказала Симона, но Рокки не захотел.
Она нашла его у стены, сосредоточенного на звуках, доносящихся из угла. Симона гладила пса, пыталась обнять, но тот не давался. Под шерстью он был твёрдой массой переплетённых жил.
– Всё хорошо, мальчик мой, всё будет хорошо, – повторяла Симона, но Рокки понимал, что к чему, да и она тоже.
Скрип и скрежет звучали так, словно рылось животное, будто скреблись когтями в дверь; они походили на звук подкапывания, целеустремлённого подкапывания. Симона невольно вскрикнула. Это было просто невыносимо. Величайшим её страхом было то, что кто бы ни это делал, прорвётся наружу.
Прорвётся откуда?
Этого она не знала. Просто не знала.
Ночь – ещё одно абстрактное понятие для незрячих, была временем, которым Симона наслаждалась больше всего. Шум города стихал и мир можно было услышать по-настоящему. Журчали трубы под потолком. Лёгкий ветерок играл у скатов крыши. Пищали летучие мыши, охотящиеся за жуками вокруг уличных фонарей. На третьем этаже раскачивался в кресле мистер Астано. Дженна и Джош Райаны, молодая пара в конце коридора, занимались любовью, стараясь не шуметь, потому что их кровать была ужасно скрипучей – через вентиляционный канал Симона всегда слышала, как они хихикают в минуты близости.
Но теперь всё изменилось, верно?
Да, всё изменилось. Последние несколько недель ночной бриз был отравлен сладковатым зловонием, подобного которому Симона никогда не чувствовала. Мистер Астано больше не раскачивался в кресле, теперь он рыдал всю ночь. Три ночи напролёт Симона слышала, как в парке пронзительно кричат козодои, и их дьявольский хор становился все громче и громче. Рокки выл и скулил, постоянно обнюхивая плинтусы. А Райаны… они больше не занимались любовью и не хихикали, теперь они шептались тихими и скрытными голосами, читая друг другу какую-то белиберду из книг. Прошлой ночью Симона отчётливо слышала голос Джоша Райана, эхом отдающийся в воздуховоде:
– Есть имена, которые нельзя произносить, и есть те, к кому никогда не следует взывать.
Сегодня ночью скрежет был назойливо громким, и никто не убедил бы Симону, что это галлюцинация. Он исходил снаружи, а не изнутри. Нервы её были напряжены, по коже бегали мурашки, заставляя непроизвольно ёжиться, и Симона включила телевизор. Включила на полную громкость. Голоса на Си-эн-эн поначалу успокаивали, но вскоре начали тревожить. В Центральном парке произошло массовое самоубийство. По свидетельству очевидцев, две тысячи собравшихся при свете звёзд одновременно перерезали себе левые запястья и хлынувшей кровью нарисовали на лбу странный символ: нечто вроде ствола с пятью ветвями. Полиция утверждала, что все они были членами маргинальной религиозной секты, известной как Церковь Звёздной Мудрости. В Шотландии, в Кейтнессе, был арестован культ Хорасоса – группа, собравшаяся в унылых вересковых пустошах, на древней мегалитической площадке известной как Холм разбитых Камней. По всей видимости, они произвели ритуальное жертвоприношение нескольких детей, принеся их в жертву языческому богу, известному как «Господин многих обличий». В Африке было совершено множество злодеяний, и самым ужасающим представлялось то, когда сотни людей в Кении собрались в месте, известном как Гора Чёрного Ветра, и отрезали себе языки, дабы не произносить в религиозном экстазе запретное имя воплощения их святого божества. Ходили слухи, что принесённые в жертву языки затем варили и съедали в каком-то отвратительном ритуале известном как Празднество Мух и берущем начало из глубокой древности.
Безумие, – думала Симона. – Безумие повсюду.
Христиане назвали происходящее Армагеддоном, начали лихорадочно цитировать книгу Откровения; по всей Северной Америке и в Европе они бросались с самых высоких зданий, которые могли найти, разбиваясь далеко внизу вдребезги, дабы во время Второго Пришествия Господь, проходя по улицам человеческим, смог омыть ноги в крови верующих.
Мир распадался.
Всё в эти дни разваливалось на части.
Повсюду, в каждом уголке мира происходили убийства, геноцид, поголовное безумие, религиозная истерия и массовое насилие.
В конце концов, Симона выключила телевизор. Казалось, мир рушится без особых на то причин. По крайней мере, так заключил бы здравомыслящий человек.
* * *
Козодои в парке возобновили своё жуткое ритмичное пение, которое становилось все громче и громче; птицы кричали всё быстрее и пронзительнее, словно были охвачены какой-то нарастающей одержимостью. Жалобным щенячьим голосом заскулил Рокки. Возле окон Симон слышала нечто вроде жужжания сотен насекомых. Казалось, что всё происходящее что-то предвещает, и Симона была напугана больше, чем когда-либо в своей жизни. Теперь на улицах раздавались крики, истеричные и нарастающие, становясь чем-то вроде десятков клекочущих голосов восходящих к почти сверхзвуковому крещендо полного помешательства. Они отзывались в Симоне, сотрясая кости и заставляя нервные окончания звенеть. В этих воплях была какая-то сила, безымянное и зловещее колдовство, наполняющее её голову чужеродными мыслями и побуждениями. А теперь стены… Господь милосердный, стены дрожали, подстраиваясь под плач козодоев и эти голоса.
Не с улицы, нет, не с улицы, а из стен.
Да, эхо голосов доносилось из какого-то невероятно далёкого места, и, прислушавшись, Симона засомневалась в том, что они человеческого происхождения… гортанное карканье, нестройный визг, блеяние, шипение и мерзкий рёв, гулкие безумные песнопения и глухие звуки буйных ветров, несущихся сквозь подземные тоннели.
Боже милостивый, что всё это значит?
Что всё это может значить?
В животе бурлила тошнотворная холодная слизь, на языке – горечь и отвратительная вонь кладбищенского разложения; Симона, чувствуя себя слабой и одурманенной, упала на пол и прижала ладони к ушам: казалось, мозг в черепе закипает от бурления прилившей к голове крови. Звуки становились всё громче и громче, содрогались половицы; казалось, вся комната колышется и трясётся как пудинг. Раздавались чмоканье и чавканье, вопли людей, животных и тварей, которые не являлись ни тем, ни другим… и над всем этим господствовало какофоническое жужжание, от которого у Симоны тряслись кости и стучали зубы. Оно походило на монотонный гул перепончатых крыльев какого-то чудовищного насекомого, спускающегося с неба.
Потом всё прекратилось.
Всё одновременно закончилось, и воцарилась глубокая, неземная тишина, нарушаемая лишь судорожными вздохами Симоны и поскуливаниями Рокки. Кроме этого – ничего. Вообще ничего. В этот раз почти получилось, произнёс голос в голове Симоны. Осталось немного, они чуть не прорвались. Барьер между «здесь» и «там» совсем истончился. Но Симона понятия не имела, что всё это значит. Между здесь и где?
– Хватит, хватит, – сказала она себе. – Ты сходишь с ума.
С трудом сохраняя равновесие, Симона поднялась с пола. Тишина была всеобъемлющей – колоссальный чёрный вакуум, какой, по её представлениям, всегда существовал за краем вселенной.
Она добралась до дивана и плюхнулась на него, вытирая с лица капли пота. Трясущимися руками включила телевизор, потому что ей нужно было услышать чью-то речь, музыку – что угодно, чтобы разрушить эту стену болезненной тишины.
Да, по Си-эн-эн говорили, но о всяких мерзостях, мерзостях, которые лишь усиливали её психоз… потому что это, наверняка психоз – не могла же Симона слышать всё это, эти ужасные звуки разрывающейся ткани реальности.
Сообщалось, что несколько миллионов человек совершили паломничество в Калькутту, чтобы в Храме Длинной Тени дождаться явления темнокожего пророка, которого они называли просто «Посланник». В Азии и на Ближнем Востоке вспыхнули пограничные стычки. В Индокитае свирепствовала чума, в Секторе Газа лилась кровь, небо над Эфиопией затмили огромные стаи саранчи, а иранцы в полной мере признали факт обладания несколькими десятками водородных бомб, каждая из которых эквивалентна пятидесяти миллионам тонн тротила. С их помощью, посредством синхронизированного ядерного взрыва, который приведёт к тому, что называли символическим «Глазом Азатота», они вскоре «вознесутся на небеса в черных объятьях судьбы». В Восточной Европе террористическая организация, называвшая себя «Черным Братством» или «Бригадой Аль-Шаггога», сжигала христианские церкви, еврейские синагоги и мусульманские мечети, называя их «местами крайнего богохульства, которые следует искоренить, дабы очиститься, прежде чем с Темной Звезды сойдёт повелитель, и Великий Отец восстанет из затонувшей гробницы…»
– Психи, Рокки, – сказала Симона. – Мир полон психов.
Эта мысль заставила её слегка улыбнуться. Возможно ли, чтобы вся человеческая раса одновременно потеряла коллективный разум? Что вместо случайных вспышек безумия произошло глобальное помешательство? Симона говорила себе, что это весьма маловероятно, но своим словам не верила.
* * *
В тот день к её двери подошёл курьер и, тихонько постучав, заявил, что принёс посылку, за которую нужно расписаться. Он доставил ей новый ноутбук с программами для чтения с экрана. Всё казалось совершенно безобидным… вот только, пока Симона открывала дверь, её охватило чувство страха и отвращения, словно снаружи было нечто невообразимо богомерзкое. Но дверь она открыла, и тут же её охватили маниакальная паранойя и нарастающая клаустрофобия.
– Вам посылка, – сказал мужчина весьма дружелюбным голосом.
Но то была личина, ужасная личина… ибо нечто зловещее таилось под поверхностью его кожи, и Симона знала, что, если протянет руку, чтобы коснуться его лица, оно будет пупырчатым, как плоть жабы. И тут же она услышала ужасающий скрежет, доносящийся изнутри этого человека, словно крысы чавкали и копошились. Ощутила сознанием бесконечную спиральную бездну, готовую разверзнуться чёрным водоворотом. И голос – посыльного, но грубый и иссохший, нашёптывающий в голове: она… она… она присоединилась? Углы явили ей серую пустоту? Она видела чёрного человека с рогом? Голос эхом отдавался в голове, пока Симона не почувствовала, как по лицу струится холодный кислый пот.
– Мэм, с вами всё в порядке? – спросил курьер.
– Да, – выдохнула она, забирая свёрток дрожащими от напряжения пальцами. – Да, всё замечательно.
– Ну хорошо, если вы уверены.
Но глубоко внутри себя, наверное, на каком-то подсознательном уровне атавистического страха, Симона почувствовала, как в мужчине распахнулась безбожная вихреобразная тьма и ядовитый смрад, словно от опалённой свиной плоти, дохнул ей в лицо, и тот бесстрастный, пустой голос вновь зашептал: яви ей, яви, как было завещано в самом Горл Ниграл… пусть она всмотрится в лунную линзу и узрит изумлённо Чёрную Козу Лесов с роем младых… пусть… пусть она… приобщится к сплетающейся тьме по ту сторону…
– Слушайте, вы уверены, что с вами всё хорошо?
– Да… пожалуй, я в порядке.
Но Симона была не в порядке. Она была слепа и одинока, а из этого человека болезненными реками слизи изливалась ненасытная запредельная тьма. Симона чувствовала пыль и обжигающий ветер; её обволакивал гнилостный запах, что не был обычной вонью, но горячо дышал ей в лицо грибковым, гангренозным, почти осязаемым зловонием.
Пытаясь успокоить, доставщик потянулся и дряблой, шелушащейся рукой сжал её запястье.
Симона закричала.
Она ничего не смогла с собой поделать.
Игнорируя скулёж и рычание Рокки, Симона захлопнула дверь у курьера перед носом. Волны физиологического омерзения и невыносимого отвращения почти парализовывали, но она сумела добраться до туалета, где исторгла из себя пенистую рвоту. Скорчившись на полу ванной, широко раскрыв рот в безмолвном крике, дрожа и истекая слюной, Симона, все ещё слышала тот голос, шепчущий из неведомых глубин: уже сейчас, грань близка, оболочка Великого Белого Пространства истончается, ибо близится время схваток и родов…
