Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 58 (всего у книги 67 страниц)
Финч знал меня, но каждый раз, стоило появиться на пороге, начинал привычно издеваться.
– Так-так, репортеришка пожаловал? – цедил он. – Строчишь в своей гребаной тетрадке, чтоб весь мир твою писанину читал? Так, дружок?
– Ага, – отвечал я, отхлебывая пиво и в который раз спрашивая себя, какого черта меня сюда тянет. Уж точно не атмосфера – тут смердело как в мешке для трупов с первого шага через порог. – Ага, этим и промышляю.
– Ну-ну, складно. И на какую же желтую газетенку горбатишься?
– Фрилансер. "Эсквайр", "Тайм" – кто больше заплатит.
И Финч, как обычно, начинал разглагольствовать, что фрилансер – тот же наемник, пашет на того, кто раскошелится, и в этом, черт подери, нет ничего зазорного. Мол, я тут всегда желанный гость.
– Такой падальщик, как ты, тут в самый раз пропишется, секешь?
Я приметил знакомого сержанта из спецназа, Куинна, который сидел один за столиком, и подсел к нему. Здоровяк с бицепсами как удавы, он вырос в Адской кухне на западе Манхэттена. Сейчас у него был отпуск из лагеря возле Кхе-Сань, где он с дюжиной других "беретов" и парой сотен наемников-монтаньяров вел разведку и устраивал засады на северовьетнамскую армию и вьетконговцев. Они были как заноза в заднице у Чарли – партизаны, воюющие против партизан.
Он сидел, хлестал виски из стакана для воды и методично складывал в пепельницу дохлых тараканов. Вырядился в ядовито-желтую с оранжевым гавайку, потрепанные камуфляжные штаны с тигровым принтом и резиновые сандалии Хо Ши Мина, которые местные торговцы мастерили из автомобильных покрышек. Такие как Куинн, слишком долго проторчавшие в джунглях, начисто теряли представление о том, как должен выглядеть человек.
– Слышь, Мак, – сказал он. – А не послать ли все к чертям собачьим и не махнуть к местным? Жить себе в горах с ярдами.
"Ярды" – это монтаньяры, коренной народ Вьетнама, первым делом спешивший уточнить, что они – не вьетнамцы. Они люто ненавидели вьетов, коммунистов и вообще любого, кто пытался их задеть или покуситься на их земли. Они были крупнейшим этническим меньшинством на Юге, дикими и косматыми племенами, жившими по законам предков, как американские индейцы. Темнокожие и коренастые, крепче вьетов сложением, они ютились в хижинах и разгуливали в набедренных повязках. Когда-то, много веков назад, они населяли прибрежные районы, пока аннамские захватчики из Китая не выдавили их в неприступные горы. Гордые, честные, себе на уме – вьеты считали их дикарями, а они с радостью воевали бок о бок с американским спецназом, лишь бы получить оружие и возможность убивать вьетнамцев и прочих коммунистов.
Куинн рассказал, как их последнего комбата, полковника Хогтона, отправили на тот свет, а командование сплавило им какого-то уэст-пойнтовского сосунка по фамилии Рис. Тот и трех месяцев в стране не прожил, не отличал собственный хрен от бамбуковой ловушки. А потом Куинн поведал, как они с тремя ярдами накрыли патруль вьетконговцев – десять рож – и положили всех до единого.
– Возвращаемся, значит, начинает нас этот Рис допрашивать, – говорил Куинн. – Ну, я ему выкладываю все как есть: восьмерых завалили сразу, двое дернули, но мы с ярдом их выследили и перерезали глотки. Обычное дело, ничего особенного. Только Рис, сучара, ярдов этих на дух не переносит. Тот еще затычка, Мак, – задницей грецкий орех расколет. И выдает: "Превосходная работа, сержант. Вы устранили…" – и вот прямо так, сука, и сказал, устранили, будто я не глотки вьетам резал, а стены в церкви от похабщины отмывал – "вы устранили десять вражеских элементов". Я ему втолковываю – нет, мы с ярдами их выследили, я ж только что рассказал. А этот хмырь башкой мотает: "Нет-нет, вы единолично устранили десять Виктор Чарли". Ни в какую не хотел ярдам заслуги признавать. А под конец представил меня к бронзовой звезде и отпуск на неделю выписал. Каково, а?
Я и не такой херни наслушался.
– Ну и что с цацкой делать будешь?
Он помолчал, шевеля желваками.
– Перелью в пулю. И загоню этому умнику прямо промеж булок.
– Сколько уже тут паришься? – спросил я.
– Третий заход, – буркнул он, расплющивая окурком судорожно дергающегося таракана. – Сперва в лагере спецназа сидел, потом с SOG по тропе Хо Ши Мина шарился, теперь вот опять в лагере. И знаешь что? Мне эта хрень по кайфу, без базара. Торчал бы до сих пор в Кухне – давно бы в Синг-Синге срок мотал, лет десять, а то и все двадцать. Наконец-то нашел, в чем хорош, кроме как рожи бить да тачки угонять. Но Рис, падла… забрался под кожу, как гребаный клещ. Не уберем этого хмыря – словит он гранату, зуб даю…
Он все трещал и трещал, а я слушал вполуха – мысли унесло за много миль отсюда, в Бай Лок, где никак не мог выкинуть из головы того старика без глаз, который все пялился и пялился на меня. Что-то в этом было такое… неправильное. Я спросил у Куинна, не травили ли ярды в Центральном нагорье каких-нибудь диких историй. Ну, про всякую чертовщину.
По его роже пробежала какая-то мутная тень.
– У них, Мак, что ни день – новый призрак, демон или монстр. Давай конкретнее. Для них джунгли – это гребаный зверинец, полный тварей, которые только и мечтают кого-нибудь сожрать. – Он хлопнул виски, и взгляд его остекленел. – Гоняют байку про какого-то лешего в джунглях, кличут Нгыой Рынг. Типа человекообезьяна, ходит на двух ногах как мы с тобой, только здоровый, футов семь. Шерстью зарос по самые яйца, зубищи – во! – он показал пальцами. – А воняет так, что блевать тянет.
– Гонишь, – без улыбки сказал я.
Он как-то странно усмехнулся, будто оправдываясь, потом мотнул башкой.
– Видал я раз… что-то здоровое из джунглей вывалилось… правда, я тогда в дальнем дозоре неделю проторчал, спал от силы часа три-четыре за раз. – Он прикурил и уставился на огонек сигареты немигающим взглядом. – Шарахнутая эта страна, Мак, въезжаешь? Такое тут творится – в Штатах в жизни не увидишь. Знаю одного пилота "Фантома" – раньше нас с воздуха прикрывал над Донг Хаем – так вот, гонит как-то раз над заливом Ган Рай, "котиков" прикрывает. Заходит на бреющем к берегу, и тут из воды вываливается какая-то хренотень и давай вьетнамскую лодку крушить. Говорит, вроде крокодил, только футов сорок длиной, с ластами, а по хребтине костяные шипы торчат. Эта дрянь, базарит, просто сцапала двух рыбаков с лодки и утащила на дно. Чуть не обделался, говорит, едва "Фантом" в пальмы не воткнул. Я этого чувака знаю, Мак. Нормальный мужик. Не из тех, кто лапшу на уши вешает.
К тому времени Куинна уже развезло, и он начал молоть языком без всяких тормозов.
Травил, как другие пехотинцы тоже видели этих диких людей в джунглях. А ярды в них верили – прямо как в родных богов. Если пожить в их горных деревнях подольше, как он, то иногда замечаешь всякую жуть на высоких пиках или в горных распадках. А по ночам слышны такие крики – вроде человеческие, а вроде и нет.
– Тут, блядь, вся страна забита призраками и нечистью под завязку, Мак. Разговоришь пехоту – и понеслась: про тварей, которые дохлых косоглазых уволакивают – ты же не думал, что Чарли сам своих жмуриков растаскивает? – жрут их, про какую-то хрень в кронах деревьев, в пещерах и черт знает где еще. Про птиц с грузовик размером, про змей, что целиком человека заглатывают, про мразь всякую, что из болот по ночам выползает. Про вьетнамских ведьм, демонов и взводы гуков, что до сих пор шарятся, хотя уже месяцами как сгнили в земле.
Я кивнул. ебаная страна, что тут скажешь.
– По-моему, это все ебучие джунгли, Мак. Жуть берет, сечешь? Я такое видал, или казалось, что видал… до сих пор холодом пробирает. Будто джунгли что-то делают с башкой, они такие… такие…
– Первобытные?
– Вот-вот! Темные, гнилые, дикие, полны таких закоулков и схронов, куда никто отродясь не совался. Я не гоню, что вся эта херня правда, но есть тут места, куда лучше не соваться – там такое водится, что враз поседеешь и наложишь полные штаны.
Я спросил его про слова той старухи.
В его глазах что-то мелькнуло, губы схлопнулись в белую ниточку, но он тут же обмяк. Оскалился:
– А-а, эту байку я знаю. Ярды любят языком почесать. Один из их демонов, Мак. Вроде буки. Великан, людоед или хер пойми что такое – живет в джунглях, шастает по ночам, башки коллекционирует. Страшилка, чтоб мелкота не борзела, втыкаешь? Будешь плохо себя вести – придет и кумпол снесет.
Я помолчал, никак не мог это просто так проглотить:
– И все, что ли?
Он несколько раз облизнул губы, сжал кулаки на исцарапанном столе – аж костяшки побелели.
– Был… был у меня кореш из ярдов, Мак… как брат родной… жопу мою прикрывал столько раз, что со счета сбился. Вогао звали, отмороженный был напрочь, зверюга. Рассказывал, как в детстве этого охотника за головами видел – забился под хижину и все разглядел. Говорил, тварь футов семь-восемь ростом, черно-зеленая, гниющая вся, и смрад от нее – как от скотомогильника. С когтями. Здоровенными такими когтищами. Башку старейшине оторвала – и дальше почапала, как ни в чем не бывало. – Куинн дернул плечом, но видно было – его самого колотит. Взгляд намертво прилип к стене. – Как-то раз… мы с Вогао… полезли в горы и устроили засаду у ручья, думали, вьетконговцы там лазят. И тут Вогао что-то углядел – аж сам стал белее простыни. Показал мне. След в грязи, Мак, но… еб твою мать, в два раза шире моего говнодава и, наверно, в два раза длиннее… не человечий след, разве что великан наследил. Вогао ни в какую не хотел там оставаться, талдычил – надо съебывать до темноты. Я видел, как этот псих на пулеметные гнезда с голой жопой кидался, с одним мачете в толпу вьетов влетал… отчаянный был, Мак, Христом-богом клянусь, отчаянный. Но этот след… обделался он по полной. Как с катушек слетел, чуть крышей не поехал.
– И че сделали? – Я уже и сам чувствовал, как по спине мурашки ползут.
Куинн выдохнул, встряхнулся, как пес после дождя. Хохотнул утробно:
– Съебались оттуда так, что пятки сверкали. Может, я бухой, может, крыша едет, может, джунгли мозги расплавили, но, богом клянусь, у этих людей чуйка на такие вещи звериная. Поживешь с ними подольше, как я, и сам начинаешь нутром чуять. Там, наверху, Мак, я это ощущал… что-то… такое, от чего душа в пятки уходит.
После этого Куинн почти заглох. Так, побурчал вяло про операции, войну и хиппарей в Штатах, сказал, что, наверное, не вернется домой после войны – не похоже это место на то, где ему хотелось бы кости сложить.
А меня все не отпускали образы этого ебаного дьявола-охотника за головами. Они преследовали меня как призраки, как грязное пятно на душе, которое не оттереть, как ни скребись.
И только много позже я допер – почему.
3
Война кишела жуткими историями, и приходилось держать эту херню в башке в контексте, иначе точно крышей бы поехал. Один "берет" мне как-то выдал: когда брали в плен северовьетнамцев или вьетконговцев, офицеров и сержантов сплавляли на допрос в разведку, а рядовых гуков пускали на мишени.
– Наемники нунг, которые с нами воюют – отмороженные ребята, Мак, настоящие звери по части копий, – говорил он. – Они и нас заставляют их мастерить и тренироваться. Ставим косоглазых к стенке и хуячим копьями. После того как я завалил десяток-другой этих пидарасов, так наловчился – не промахиваюсь. Но до нунгов мне как до китайской пасхи. Был там один – нахуй пробивал копьем двух вьетконговцев насквозь, да еще умудрялся в стену за ними воткнуть…
4
Через три дня после Бай Лока я вляпался в такое дерьмо – не приведи господь.
Торчал в долине Плей Трап со взводом из 4-й пехотной дивизии, продирался через джунгли Центрального нагорья, карабкался по горам, отбивался от туч мошкары и москитов. Искал историю, вечно искал историю – и порой думал, что, может, лучшая история тут как раз про долбоеба-корреспондента, который постоянно лезет в самое пекло в поисках того, чего никогда не найдет.
Мы растянулись по склону холма, как игрушечные солдатики, разбросанные в траве. Только трава эта была по самую грудь, и стоило высунуть свою дурную башку, как какой-нибудь гуковский снайпер мигом проделал бы в ней дырку, причем совершенно бесплатно. Воздух стоял тяжелый и жаркий, пропитанный вонью гниющей подстилки и сладковатым духом тлена. До темноты оставался час, и в деревьях, что вздымались над нами и позади нас неприступной стеной, заливались птицы, а обезьяны верещали и носились по веткам как обдолбанные гимнасты.
Меня позвал с собой командир роты "Браво", капитан Донни Свит. Он был не чета Моралесу или другим помешанным на убийствах вдоводелам из пехоты, каких тут встречаешь. Очень умный, спокойный, тонко чувствовал, что к чему. Для своих солдат он был кем-то средним между Иисусом Христом, Джоном Уэйном и любимым дядюшкой. Никогда не позволял им влезть в дерьмо, не залезая туда первым, и я не раз видел, как он торчит на передовой, лично поливая врага свинцом из М-60. Он никогда не водил своих парней на охоту за гуками одним и тем же путем. Хватало ума понимать – старина Виктор Чарли всегда наблюдает, записывает тактические схемы и высадки. И каждый раз умудрялся сбить их с толку.
Свит позвал меня, потому что знал – я вечно гоняюсь за историями, а он был уверен, что контактов с узкоглазыми будет много. Операция заключалась в том, чтобы отслеживать активность северовьетнамской армии и особенно пути снабжения через границу с Камбоджей. А как только одна из этих целей будет достигнута – вломить врагу по полной. Три роты 4-й дивизии окопались там, ждали, когда начнется заварушка.
Проблема была в том, что она уже началась.
Обезьяны с деревьев забрасывали нас гнилыми фруктами и горстями своего дерьма. На спине бронежилета у меня уже красовалось пять или шесть шлепков этой мерзкой жидкой коричневой дряни.
Рядовой рядом со мной – паренек по фамилии Тунс из Айовы, которого, естественно, прозвали "Чокнутый Тунс" – толкнул меня локтем. Мы вглядывались в туманные джунгли внизу, ждали возвращения разведгруппы, ушедшей выслеживать Чарли.
– Слышь, Мак, – окликнул он меня. – Эти ебаные обезьяны хотят с нами поиграть.
– Мне не по душе эта игра, – ответил я, стряхивая с руки сороконожку. – Я уже почти готов собрать манатки и свалить домой.
Тунс рассмеялся. Он был высоким, жилистым парнем, тощим, как стручок фасоли, с веснушками, рассыпанными по носу, словно старческие пятна. Свежее, невинное лицо – будто ему самое место было в школьной баскетбольной команде, обжиматься с черлидершей, а не здесь, в Юго-Восточной Азии, убивать людей. Но он уже отмотал в стране почти десять месяцев и скоро должен был вернуться домой.
Я смотрел, как он достает из рюкзака теннисный мяч – потрепанный, выцветший, будто им прочищали канализацию. Перекатившись на бок, он подбросил его в кроны деревьев. Бросок вышел отличный – у парня определенно была хорошая рука.
Обезьяны наверху разразились визгом, запрыгали, и теннисный мяч полетел обратно к нам. Вскоре уже полдюжины солдат кидали теннисные мячи наверх, а обезьяны, конечно же, швыряли их обратно.
– Это психология, – объяснил мне Тунс. – Как с ребенком, врубаешься? Балуется – дай ему что-нибудь путное делать.
Я услышал шаги за спиной, и вскоре старший сержант по прозвищу Герпес уже распекал ребят, почти шепотом, чтобы враг не услышал:
– Вы, деревенщины зеленые, немедленно уберите эти мячи к чертовой матери! Косоглазые сюда приползут поиграть, долбаные идиоты! Только они любят кидаться китайскими гранатами…
– Есть, сержант, – отозвался Тунс, подмигивая мне.
Все утихли, но вскоре обезьяны начали бомбардировать нас, и я прикинул, что к возвращению разведгруппы мы будем покрыты дерьмом. Так что мы ждали. И ждали.
– Ненавижу это ожидание, – сказал Тунс. – Я? Я бы предпочел вступить в бой, разделаться со всем и быстро убраться отсюда. Будто целая вечность проходит.
С другой стороны от меня подал голос Гарлетто, капрал из Рочестера, штат Нью-Йорк:
– Эй, ребята, знаете, что такое вечность? Это время между тем, как ты кончил, и она ушла.
Мы рассмеялись. Все, кроме Гарлетто – он просто лежал, поглаживая ствол своего гранатомета M-79, словно член, жаждущий выстрелить. Он всегда был таким: мрачным и серьезным, вечно травил похабные шутки, но никогда даже не улыбался, его глаза-подшипники неустанно сканировали периметр.
– Знаете, как усадить четырех педиков на барный стул? – спросил он. – Перевернуть его вверх ногами.
Он начал было следующую шутку, но внезапно в джунглях внизу раздалась стрельба, и разведгруппа вылетела из зарослей, карабкаясь вверх по склону и крича о прикрытии. Они почти добрались до вершины, когда следом за ними из джунглей высыпала, казалось, половина Северного Вьетнама.
– Контакт! – орали они. – Контакт!
Все открыли огонь, пули засвистели, люди закричали. Десяток северовьетнамцев полегли, остальные метнулись обратно в джунгли, листва разлеталась вокруг них зеленым облаком – это пулеметчики четвертого взвода угощали их свинцом.
Командир разведгруппы, задыхаясь, поливал водой из фляги свое черное лицо. Свиту до смерти хотелось получить боевое донесение, и когда парень, наконец, отдышался, он выдал самый короткий рапорт, который я когда-либо слышал:
– В той долине не меньше тысячи этих ублюдков… идут прямо на нас!
Свит передал приказ командирам взводов – укрыться, рассредоточиться и следить за флангами. Он раздобыл для меня M-16 и сунул ее мне в руки:
– Держи голову пониже, Мак… но если они прорвут периметр, даю добро завалить столько, сколько сможешь.
Я бывал в таких переделках и раньше, ебнешься как часто, и лишь пару раз мне приходилось стрелять. Я не был против этого (я настоящий демон, когда речь идет о спасении своей белой задницы), но сейчас, лежа в этом густом укрытии и ожидая, когда ад обрушится на нас, у меня было скверное предчувствие. Будто мой желудок и прочие внутренности стекли в ботинки, а в образовавшейся пустоте метался рой бабочек. Я чувствовал себя таким легким, что, казалось, вот-вот взлечу, поэтому вжался в эту сырую, кишащую насекомыми землю.
Свит был на связи с другими ротами, приказывая им быть наготове.
Я и раньше видел массированные атаки живой силой.
В лагерях спецназа такое случалось регулярно – коммунисты постоянно пытались их захватить. Одну атаку в Куанг Чи я не забуду никогда: не меньше трех батальонов вьетконговских саперов решили взять лагерь штурмом. Они хлынули через поляну, десятки разорвало в клочья на минных полях, "Клейморы" уничтожили еще сотню. Но они все шли и шли, перебрасывая лестницы через колючую и спиральную проволоку, под прикрытием минометного огня – снаряды рвались уже внутри периметра. Я смотрел – не в силах поверить глазам – как "зеленые береты" и их наемники из горных племен и камбоджийцы косили вьетконговцев из пулеметов, винтовок и безоткатных орудий. Через десять минут после начала осады на заграждениях громоздились сотни тел, а они все лезли и лезли, как муравьи-солдаты. Мы эвакуировались – те, кто еще оставался в живых – а вьетконговцы захватили лагерь.
Но до сегодняшнего дня я никогда не видел массированной атаки северовьетнамской армии.
Они появились из джунглей – закаленные бойцы, поливая все вокруг огнем из АК и РПД с барабанными магазинами. Пули свистели со всех сторон, взбивая комья земли и обрушивая на наш сектор ливень из веток и листвы. Бойцы 4-го полка вели плотный заградительный огонь, и противник нес тяжелые потери, пытаясь взобраться на холм. Тела громоздились друг на друга, а они все наступали. Кричащая, воющая, ревущая стена тел катилась на нас потоком, будто зловещая людская река, прорвавшая плотину.
Солдаты начали подрывать "Клейморы", нацеленные вниз по склону – взрывы грохотали один за другим, оглушительные и раскатистые. В каждой мине было около семисот стальных шариков, которые прорубали огромные бреши в рядах наступающих. Десятки солдат просто исчезали, разорванные на куски. Те, кто прорывался дальше, падали под шквальным огнем.
Затем пошла следующая волна.
Я слышал перестрелку с флангов и понял – мы оказались в самом центре вражеского кольца. По рации Свит докладывал, что нас, похоже, зажали между подразделениями размером с батальон. Крики, выстрелы, пули свистели над самыми головами, и я видел, как несколько солдат северовьетнамской армии прорвались на вершину холма. Кого-то из них подстрелили, кто-то уцелел. Один швырнул гранату, уничтожившую трех пулеметчиков 4-го полка. Ракеты – коммунистические Б-40 – падали вокруг нас, выпущенные снизу. Они взрывались с тяжелым, глухим грохотом, разбрасывая во все стороны землю и обломки. Ветви деревьев обрушивались вниз, листва сыпалась дождем. Все больше северовьетнамцев взбиралось по склону холма, стреляя, убивая и погибая. Тунс вскочил на ноги и бросился на них, уложив четверых или пятерых, пока не взорвалась ракета – и его не стало.
Снаряды рвались вокруг, я перекатывался из стороны в сторону, пытаясь уклониться. Взрывы швыряли мне в лицо ветки и камни. Мир превратился в кипящий водоворот пыли, грязи и черного дыма. Я полз между телами погибших американцев и северовьетнамцев. Двое солдат противника пробрались через кусты слева, пригибаясь к земле, все в грязи и крови. Я перекатился на живот и срезал их очередью из М16.
Еще один рванулся вперед, и моя винтовка заклинила.
Все. Я труп, и я это понимал.
Все произошло очень быстро. Жизнь не пронеслась перед глазами и прочей избитой хрени не было – я только помню мысль о том, какая же это чертовски несправедливая штука – жизнь. Попытался притвориться мертвым, но этот сукин сын заметил меня и ухмыльнулся, словно развлекался. А потом сзади появился Гарлетто и всадил ему в позвоночник три пули. Когда тот упал и начал биться, крича от боли, Гарлетто добавил еще одну очередь.
Снова мы отбросили их – пулеметным и автоматным огнем, гранатами и в рукопашной схватке. Но у нас были потери, и так продолжаться не могло – их было просто слишком много.
А внизу, в джунглях, мы слышали, как они готовятся к новой атаке.
Ракетный обстрел прекратился, воздух заволокло дымом и кровавой мглой. Повсюду тела. Наши. Их. Люди звали медиков, но большинство были уже мертвы.
Это была бойня.
К тому времени я повидал немало сражений, но такого – никогда. В буквальном смысле сотни тел в любой возможной степени увечья и расчленения – от вершины холма до низины. Сваленные грудами, наваленные друг на друга, разбросанные, местами слоями по семь-восемь… кровь, конечности, головы и внутренности.
Господи.
Все те впустую потраченные дни за просмотром фильмов с Джоном Уэйном – "Пески Иводзимы" и "Возвращение в Батаан" – не подготовили меня к этому. Я чувствовал на себе кровь, смешанную с этой тошнотворной, выворачивающей внутренности вонью вспоротых животов, отстрелянных боеприпасов и опорожненных кишечников.
К этому моменту не оставалось сомнений – мы оказались в самом центре расположения северовьетнамской армии. Я слышал, как командиры отделений говорили тем, кто остался от их подразделений, что нас окружили сотни, если не тысячи закаленных северовьетнамцев. Повсюду были раненые – люди, которые не выживут, если их очень скоро не эвакуируют с этого холма. Мы потеряли десятки бойцов. Еще десятки были тяжело ранены. Они лежали на небольшой прогалине – у кого-то оторваны конечности, у других зияющие, кровоточащие раны, прижатые повязками. Полная неразбериха.
Но вертолеты к нам не пробьются.
Северовьетнамцы их собьют.
Что-то должно было случиться.
И оно случилось.
Когда северовьетнамцы с боевым кличем готовились к следующей атаке, Свит по рации вызывал огонь на себя:
– …вступили в контакт с крупными силами Новембер-Виктор-Альфа! Повторяю: вступили в контакт с крупными силами Новембер-Виктор-Альфа! Запрашиваю огневую поддержку! Прием!
Он метался по вершине холма, таща за собой радиста за провод, пока снайперы противника пытались поймать его в прицел. Другие ротные на левом и правом флангах тоже вызывали огневую поддержку.
Через несколько минут артиллерийские снаряды с базы морской пехоты уже летели над нашими головами, перепахивая местность. Гремели мощные, оглушительные взрывы, один за другим, когда фугасные и белофосфорные снаряды обрушивались на северовьетнамцев. Джунгли вокруг них разлетались на куски, деревья падали, подлесок вспыхивал огненными шарами, а фугасные снаряды рвали в земле неровные воронки. Внизу противник кричал, стрелял, бежал и погибал. Снаряды падали залпами, один за другим – некоторые совсем близко, в низине, остальные накрывали джунгли.
Так продолжалось минут десять.
Все это время командиры северовьетнамской армии пытались сплотить свои силы, заставить их броситься общей массой на наши позиции. Расчет был прост – если они подойдут достаточно близко, нам придется прекратить артобстрел. Воздух был наполнен дымом и фонтанами взлетающей к небу земли. Я видел, как десяток северовьетнамцев выскочил из горящих джунглей, и тут прямо на них упал фугасный снаряд. Когда дым рассеялся… они просто испарились.
Когда все закончилось, густой лес превратился в месиво из поваленных и расщепленных деревьев и тлеющей листвы. Внизу виднелись северовьетнамцы – десятки и десятки – пытающиеся выбраться. А потом над кромкой леса пронеслись два боевых вертолета "Кобра", поливая отступающих ракетами и огнем из минигана.
– Вот они, змеюки! – закричал кто-то.
"Кобры" сделали еще два-три захода, пока внизу все не замерло, и улетели.
И все. Мы сломали им хребет.
Свит поднял нас в движение – переносить раненых к месту эвакуации. Вертолеты прилетали и улетали, забирая убитых и раненых. Остальные – вместе с ротами "Чарли" и "Эхо" – держали оборонительное кольцо, ожидая своей очереди. Мы понимали, что ждать придется часами. Так мы и сидели в темноте, вслушиваясь в джунгли и обливаясь потом, ждали, просто ждали.
Взвод, с которым я был, забрали одним из последних.
Больше столкновений не было. То, что осталось от северовьетнамских сил, отступило зализывать раны и подбирать своих мертвых. Около одиннадцати вечера кто-то начал стрелять, и, конечно, скоро все подхватили, пока Свит не приказал прекратить огонь.
Через некоторое время он вернулся, качая головой:
– Чертовы дети, – проворчал он. – Херня им мерещится.
Я уже слышал шум винтов – наши вертолеты заходили на посадку.
– Думали, видели Чарли? – спросил я.
Свит только хрипло усмехнулся:
– Нет. Головной дозорный сказал, что видел кого-то на границе периметра. Говорит, ростом метра два с половиной…
5
Все это крутилось в барабане моего мозга – смерть и умирание, кровь и истории о призраках – бурлило там мерзкой, тошнотворной похлебкой с тяжелым духом разложения. Я думал о рассказе Куинна, видел лица тех вьетнамцев в Бай Локе – смеющегося безглазого старика и ту безумную женщину, которая показывала на меня и твердила про дьявола-охотника-за-головами. Прошло всего несколько дней с той вылазки с 4-м полком, а я все думал о словах Свита – про головного дозорного, который стрелял в кого-то двухметрового с лишним.
Это была, конечно, полная херня.
Но я не мог выбросить это из головы. Я был измотан морально и физически. Недосып. Слишком много стимуляторов, успокоительных, выпивки, боев и девочек из сайгонских баров. Все это брало свое. Стоило закрыть глаза – я видел лица мертвых девятнадцатилетних парней, таких как Тунс. Они все начинали казаться похожими. А в том недолгом сне, что удавалось поймать, за мной гонялись громадные твари, охотящиеся за головами в Центральном нагорье.
Надо было просто уехать, убраться из этой проклятой страны, но я не уехал.
Что-то внутри меня не давало уйти.
Пехотинцы всегда поражались, когда я рассказывал им, что мог в любой момент свалить из Вьетнама – просто сесть на самолет и улететь домой. Узнав об этом, они либо проникались ко мне еще большей симпатией, либо начинали ненавидеть еще сильнее, называя тупым ебанутым мудаком.
Впрочем, большинство пехотинцев, похоже, меня приняли, если не сказать что я им нравился. Я не раз бывал с ними в самом пекле, и они ценили то, что я сражался плечом к плечу, помогал раненым, да и связи у меня были хорошие на черном рынке. Каждый раз, наведываясь в часть, я притаскивал пару бутылок Джека Дэниелса, порнуху и блоки сигарет. Иногда травку. В общем, все, что мог достать. Порой я задумывался – заслужил ли я их дружбу и уважение или попросту купил. Переживал, что играю с ними в психологические игры. Но, в конце концов, понимал, что единственный, с кем я играл в эти игры, был я сам.
Хотя иногда закрадывались сомнения.
Некоторые пехотинцы были настолько взвинчены, озлоблены и полны ненависти. Они смотрели на меня как на паразита, падальщика, живущего за счет мертвых и умирающих, упивающегося трагедией. И, может, они были правы. Я не знаю. Скажу только, что никогда не фотографировал мертвых – ни наших, ни гуков. Я видел, как некоторые корреспонденты прямо возбуждались, когда узнавали, что подразделение возвращается из джунглей с убитыми. Они собирались на взлетке и, когда тела выгружали и укладывали рядами, сновали между ними, отдергивая брезент и щелкая эти изуродованные молодые лица.
Однажды черный парень из третьей дивизии морпехов, с которым мы вместе бухали, курили дурь и снимали шлюх, вернулся с задания, и я пошел проведать его в хижине. Нашел его на коленях – он молотил кулаками по койке. Звали его Дудак. На нем все еще была полевая форма, изношенная и заляпанная кровью. Даже не повернувшись ко мне, он начал рассказывать, как его рота была на задании с подразделениями 37-го батальона рейнджеров АРВ[61]. Они были недалеко от Плейку, выслеживая смешанный батальон регулярных войск Северного Вьетнама и вьетконговцев. И выследили, блядь. АРВшники завели их не в одну, а в три отдельные засады. И каждый раз держались позади, будто знали, что будет. Вскоре морпехи уже не сомневались – АРВшники работают с северянами.
Но им отплатили.
Когда пришло время эвакуации, их командир – капитан Ривас – приказал АРВшникам прикрывать отход. А когда прилетели вертушки, их кинули. Ривас вызвал борты только для своих. Как только морпехи загрузились, АРВшники вылетели из джунглей с вьетконговцами на хвосте – похоже, это было подразделение ВК, не участвовавшее в подставе. Морпехи открыли огонь по АРВшникам, и те оказались между двух огней. Их просто искрошило.
Последнее, что видел Дудак – они дохли как мухи.
– Вот такое дерьмо мы там хлебаем, сэр. Въезжаете, сэр? Теперь у вас есть ваша история, да, сэр? Можете размазать ее по своей ебаной первой полосе, сэр…
Он был на взводе и вымотан, но я не мог это так оставить. Надо было просто уйти, но я психанул и, подойдя, залепил ему пощечину.
– Я тебе не сэр, – процедил я.
